«Лимонка» в войну

В Афганистане у нас была немалая поддержка, как среди правящей элиты, так и части местного населения. Американцы во Вьетнаме также имели определённую поддержку среди состоятельного населения, опасавшегося экспроприации, коллективизации и репрессий против католического меньшинства. В Ираке за американцами не стоит никто. Пустота.

Военные операции в Ираке американцами тщательно продумываются. На высочайшем уровне стоит военная связь, за всё время войны федаинам удалось взять в плен живыми лишь четверых (!) американских военнослужащих. Пропавших без вести нет вообще!

Вблизи типичные американцы выглядят так. Никакой крутизны в духе Рэмбо, лет двадцать пять, вид иногда вызывающе надменный, часто жуют жвачку, нередко интеллигентного склада. Много негров и «цветных». Неестественно большой процент в очках – близорукость. Многие скорее похожи на студентов, но чуть постарше и в лучшей физической форме. Внешне они и не имеют ничего общего с обкурившимся сбродом, каковыми зачастую были американские военнослужащие во Вьетнаме. Хорошо оплачиваемы, что почти исключает грабёж местного населения, чем зачастую грешила Советская Армия в Афганистане – наши солдаты стремились купить себе дополнительно пару кроссовок и джинсов.

За всё время пребывания в Ираке напрямую с американцем мне пришлось столкнуться только один раз. Это было три с половиной года назад, через неделю после моего приезда в Ирак. В горячей точке меня задержали полицейские и повезли на допрос в участок, где дежурил и американец. Ему было лет под тридцать, худощавый, со спокойным, умным взглядом:

– Do you speak English?

– A little.

Мои документы были в полном порядке, при мне, он меня отпустил. Повезло. Я проанализировал причину моего задержания – по своей давней привычке я надел под сандалии носки. Сделал для себя жёсткие выводы, причём не только по одежде, но и по манере себя вести. Больше таких проколов в Ираке я не допускал, полностью растворившись среди местного населения, став невидимкой. Со мной могли заговорить на базаре, я мог что-то пробурчать в ответ, и даже после этого я видел по глазам, что меня принимают за своего.

Наши ветераны афганской войны рассказывают множество историй, вроде: «солдатам хотелось полакомиться виноградом, а душманы, зная это, поставили мины возле виноградника, и когда они полезли, то подорвались». Американские солдаты прекрасно накормлены, дисциплинированны, и подобные сценарии в Ираке исключены.

Опорой иракского сопротивления являются отнюдь не малограмотные бородачи, как в Афганистане. При Саддаме образование было приоритетом, а родители, которые препятствовали посещению их детьми школы, могли получить до двух лет тюрьмы. Ирак стал не только самой образованной арабской страной, но и, по моему впечатлению, по уровню саддамовского образования, по крайней мере школьного, он превосходит нынешнюю Россию! Нет ничего удивительного в том, что очень важную роль в иракском Сопротивлении играет интеллигенция, университетская профессура и студенты.

Если в Афганистане или Вьетнаме имела место классическая партизанская война в горах или джунглях, то в Ираке идёт так называемая «городская партизанская война».

Если проводить аналогии, то иракскую войну скорее можно сравнить с революционной войной в Сальвадоре 80-х годов. В обеих странах Сопротивление представляло собой несколько партизанских организаций, раздельных в организационном плане, но координирующих свои стратегические планы. И там, и там была псевдодемократия, позволяющая, до какой-то степени, создавать легальные и полулегальные «фасадные организации» и издавать оппозиционные печатные издания. Одинаковые методы проправительственных «эскадронов смерти». Схожий равнинный рельеф местности привёл к необходимости делать упор на городскую партизанскую войну.

Иракская война является последним словом партизанской тактики, прообразом будущих войн ХХI века. Сегодня есть, например, Интернет. На соответствующих специализированных сайтах иракские федаины дают конкретные советы, как изготовить в домашних условиях телеуправляемый фугас, правильно его установить, замаскировать и взорвать. Соответствующие схемы, рисунки. На форумах, столь любимых иракской молодёжью, они делятся своим богатым опытом, дают советы, рекомендации и подробно отвечают на вопросы посетителей. Множатся и соответствующие блоги, как федаинов, так и американских солдат, где последние режут всю «правду-матку» об иракской войне.

Если говорить о субъективном ощущении, то я часто ловил себя в Ираке на мысли о том, что я нахожусь где-то в России. Социальная структура Ирака сравнима с таковой в российской провинции, с некоторыми, конечно, отличиями. Когда я приезжал рейсовым автобусом на автовокзал, то, как и в России, на меня сразу набрасывалась свора мафиозных привокзальных таксистов. На рожах у них было написано, что они ищут глупых жирных лохов: «Куда везти, шеф?». Однако я знал, что чуть дальше, на трассе, можно остановить нормального таксиста без всяких закидонов. Всё, как у нас.

6 мая 2007 года в Ираке погиб 29-летний фотокорреспондент журнала «Русский Newsweek» Дмитрий Чеботарёв. Бронетранспортёр с американскими военными и сопровождавшим их репортёром подорвался на фугасе близ населённого пункта Баакуба на северо-востоке от Багдада, вместе с ним погибло ещё шесть американских оккупантов. Чеботарёв был независимым корреспондентом, в Ираке он работал уже около двух месяцев для американского новостного агентства WTN.

Что забыл российский гражданин в американском БТРе? Почему он жил эти два месяца на американской базе, а не в приличном месте?

В своё время я жил в Тикрите на частной квартире, а днём часто сидел в кафе возле бывшей резиденции Саддама. Меня там все знали. Как-то в Тикрит приехала съёмочная группа немецкого телевидения, на американской бронемашине. Ко мне с сияющими глазами подбежал тринадцатилетний подросток, сын хозяина кафе: «Немецкое телевидение приехало, пошли смотреть!» Съёмочная группа снимала вход в бывшую резиденцию, не слезая с БТРа. Сверху, для большей безопасности, над ними завис американский вертолёт. А вокруг БТРа собралась группа местных жителей, среди них был и я с мальчишкой. Мы все весело смеялись над глупыми трусливыми немцами.

Вечерами я учил этого мальчишку работать на моём ноутбуке.

Лоуренс Месопотамский, июль 2007

Часть четвёртая

Но и сам ты с пулями как Бог

Начало

Мрачный город Шахты приветствовал меня своей пустынной вокзальной площадью. Никто не встречает. Голос в телефоне назвал мне район, где сегодня будет мой дом. Такси. Едем.

Несколько дней приходится наблюдать местные красоты и алкогольное изобилие. И вот наконец являются двое моих будущих братьев по будущему оружию. Не ахти, конечно, ребятки – видно, как и я, бухают не один день, но братьев не выбирают, какие есть, такие есть.

Человек за нами не приедет в связи с возникшими трудностями возле границы. Тащимся своим ходом. На вокзале бабка в будке на истерической ноте сообщает нам о войне на Украине и о том, что все рейсы в ту сторону задерживаются на неопределённый срок.

Будет трудно: опохмел моих братьев перерос в попойку. Я на моторе добрался до Довжанки. Тут начинаются неприятности.

– Вас не пугает, что там сейчас война? – спрашивают у одного из попутчиков.

– Да я туда и еду.

Вот гусь! Кто тебя за язык, сука, тянет?

Тормозят «фэйсы» из-за этого мудака часа на полтора, но не находят веских причин запретить нам ехать, поэтому welcome to war, как говорится.

Так оно и есть. Впереди видим одинокий камуфляжный рюкзак с сапёрной лопаткой.

– Эй, парень, ты на войну?

Да по нему, в принципе, и так понятно: херачит в жару в берцах, рюкзак больше его, лысый. Всё как надо.

– Да. Вот, срочку недавно отслужил, а тут такое.

Конечно, хуле! Всем, от экстремиста до простого солдатика, охота пролить кровь за свои идеалы, а у кого-то просто невосполненная тяга к насилию. Я никого не осуждаю.

На другой стороне совсем другая атмосфера: нет очередей, разбитые терминалы, люди в грязных «камках» и с оружием.

– Парни, вы что, в ополчение?

– Да, а почему бы и нет?

– Пройдёмте.

И начинает нам гнать жути этот типа атаман их. Что, мол, дальше укры, и дорога отрезана, не проехать никак, что ВСУ стягивают сюда силы – сегодня подтянулось шестнадцать «уралов» с пехотой и два танка.

– Лады. Если за нами приедет человек, мы сорвёмся, а пока побудем с вами. Что есть из вооружения?

В ответ показывает пять «СКС». Такое ощущение, что их здесь и откопали и что закопали их очень давно. Шо делать? Беру и чищу. Двое «братьев» от нервоза начинают бухать по-чёрному, а у меня нервоз другой – я хочу перед смертью хоть стрельнуть раз во врага. Так же думает и наш недавний попутчик, а сейчас он мне брат, как оказалось, больше, чем алкаши. Показал мне, как разобрать «СКС».

– А ты что, не служил?

– Нет.

И понёс какую-то пафосную фигню про армию. В другой ситуации послал бы его, сейчас просто абстрагируюсь.

К ночи собрал я из двух «СКС» один, натёр несколько мозолей, но моё железо клацает, вызывая внутри бурю эмоций. Автомат недавнего попутчика клацал только об его бухое лицо: тело так напилось, что рассекало просто в труселях, ползало задом наперёд и босиком.

– Он с вами, что ли?

– Был, но мне пох на него.

– Пусть валит домой.

– Согласен.

Подхожу к атаману:

– Дай БК!

Молча даёт мне девять патронов и планку. Да куда их целых девять? Двух хватит – один в танк, другой себе в голову.

– ДВАДЦАТЬ МИНУТ ГОТОВНОСТЬ К БОЮ! – орут местные атаманы.

Нас отправили на рубеж обороны в окоп: меня, Зиму и мента из ГНК. Норм парень, если бы не мент.

Прибегает тип:

– Поймал атаманов. Они вещички сгрузили в «Ниву» и по съёбам к границе. Я их тормознул. Не будем держать оборону. В случае ожесточённого наступления валим к границе, говорят. Приняли, парни?

– Приняли, – хором ответили мы.

Не держим, так не держим. Только вряд ли мы узнали бы об этом, не предупреди нас этот парень.

К вечеру ситуация накалилась. Наши, по-русски говоря, проебали укровскую машину, которая подъехала к нам практически вплотную и обстреляла наши позиции осветительными ракетами. Нервоз накаляется, когда видим в небе тучу беспилотников. Мент сидит и гонит жути про то, что будет стрелять в спину тем, кто оставит раненых. Резонная речь, я с ним полностью солидарен, но воздержусь от реплик, так как в бою на тот момент ни разу не был, да и слова на эту тему излишни. В деле себя показывать надо, а не на словах. Нервоз ещё из-за того, что я не знаю, стреляет ли мой карабин. Хотя для танка карабин… Ну, вы понимаете.

Грёбаный шорох в кустах!

– Стой! Кто идёт?

Тишина. Держу на мушке этот шорох. Кину, думаю, кусок земли. Если человек, щёлкну его, как покажет габариты. Кидаю – ноль реакции, ползёт дальше. Нет, думаю, такого не бывает, если был бы такой дерзкий, вообще бы не полз. Зима орёт: «ГРАНАТА!» – и кидает в его сторону ещё земли. Ноль. Прислушался – ёж, мать его, фырчит! Вот гад, заставил нас нервничать!

А в небе вдоль границы всё сновали беспилотники.

– Стрёмно, если увидят, как мы тут с ежами воюем, а, Зима?

В ответ добродушная улыбка. Будем жить.

Ёж, август 2015

Приключения Буратино

Автор очерка – Седой – латвийский нацбол, рабочий парень из городка Лудза. Уехал на Донбасс в середине лета 2014 года, в начале осени вернулся на Большую землю с раздробленной взрывом растяжки кистью и заросшей пробоиной в легком.

Мы «отжали» укроповский танк, написав на нём имя нашего подразделения – «Якут», и оставили второго бойца его охранять. Дальше пошли вдвоём с командиром группы Котом. Прошли через поле, углубились в заросли, но наткнулись на растяжку, поставленную на след танка. В момент взрыва Кот был метрах в десяти впереди меня.

Мы выползли из зарослей – помычали, повалялись, похрипели. Всё это время солнце жарило очень жарко… Я понял, что надо себя осматривать, – снимаю футболку и не могу понять, откуда кровь хлыщет, может, из шеи, может, откуда-то ещё. Яйца вроде целы, брюшная полость не повреждена… Хотел себе вколоть обезболивающее, но не нашел шприц.

Понял, что пробито лёгкое, потому что через дырку в груди выхаркивались какие-то сгустки, задело ноги, ну и рука. Заткнул дырку гемостатической губкой. Снял разгрузку и автомат, потому что так я не мог утащить даже флягу с водой (пробовал взять её) … И тут меня перекосило – лёгкое свернулось, в нём начала набираться кровь. Смотрю, Кот уже лежит с открытыми глазами, а я даже автомат поднять не могу. Пошёл за помощью.

Гришка был через поле, ветер дул в нашу сторону, так что, когда мы валялись и кричали, нас никто не слышал. И вот этот обратный путь через поле… Так я и вышел. Как говорили те, кто нас вытаскивал, это поле было заминировано, а я по нему, выходит, прогулялся два раза.

Дошёл. Прибежала баба-медсестра, замотала меня, сделала укол, я показал, где лежит Кот. Они по следам прошли, вынесли Кота – и обратно. Мы полетели на машине с ополченцем позывной «Ростов». Спасибо ему, если он услышит меня, благодарю его за всё. Он довёз нас. Ну а в самой приёмной палате, когда я уже туда зашёл и меня посадили на стул, завезли Кота, и мне сказали, что его надо в морг.

Когда вернулся из больнички, ещё раз осмотрел себя: у меня было действительно пробито лёгкое, сломана рука, по ногам попало, а по яйцам только чиркнуло, повезло. Вынимаю магазин и вижу – у меня патрон застрял. Вытащил все патроны из магазина, а там ещё один поражающий элемент, погнул два или три патрона. Если бы он залетел и попал под рёбра, вряд ли бы я выжил – там селезёнка и все внутренние органы… Любой поражающий элемент делает тебе реальную травму. Я его потом вытащил и на тумбочку положил.

Вот так закончились приключения Буратино.

Седой, ноябрь 2014

Док

– Док, а какая у тебя специализация, если не секрет?

– У меня самая охеренно важная на войне специализация – педиатр. Лечим больших детей.

В свои 52 года Док оставил сытую московскую жизнь, бизнес, квартиру на Кутузовском и уехал на войну. Только что он приехал из города, отвозил бойца на больничку.

На столе варёная промёрзшая картоха и жареный гусь. Старый добрый гусь. Когда здесь началось светопреставление, весь скот остался и сейчас воет от голода. Сюда не суется никто, даже ОБСЕ. Бах-бах-бах – рядом с медпунктом легли мины. Совсем рядом. Через две минуты прибегает боец, в свете свечи он выглядит как большое чёрное пятно на стене. Караваджо.

– Док здесь? У нас трёхсотые, трое, один тяжёлый.

Бежим метров тридцать, миномётчики. Чуваку снесло нос и челюсть, кровь капает на снег. Вангогская луна.

– Пошли, пошли, братан. Док там, давай потихоньку, за меня держись.

Идёт плохо.

– Сколько пальцев?

Док светит фонариком на бойца, показывает два пальца.

– Два, – прохрипело из разорванного рта. Усадили на крыльцо.

– Шприц! – Док одной рукой обрабатывает рану, другой вскрывает ампулу. Третьей рукой держит фонарик.

– Выбирай! – передает мне ампулу и нож.

– Внутримышечно?

– Да.

Разрезаю штаны «комка», вторые, третьи. Колю.

– Щас мы тя отвезём, будет всё нормально. Держи рукой. Держи рукой.

Док уже идёт к следующему, там осколки и контузия.

– Сколько пальцев?

– Фонарь, два пальца.

Кьяроскуро, свет и тени. Через пять минут Доктор ехал сквозь снежную равнину на белой «Волге» в город, капая тяжёлому физраствор. Утром тяжёлый присоединился к большинству, не дожив меньше суток до дня рождения. Звали его Ваня.