Изяслав

- Отпусти её! - в ярости и страхе перед могучим воином завопил отрок и поднял плеть.

Один из гребцов хотел было вмешаться, чтобы не дать разгореться драке, но боярин Жарислав движением руки приказал ему оставаться на месте.

Палин отшвырнул девушку и шагнул к Изяславу. Но навстречу ему встал Турволод, занёс весло. С Турволодом Палину не хотелось тягаться. Он переступил через девушку и сел на своё место. Но злобу затаил. И никто не заметил, с каким сожалением вздохнул Жарислав.

Селия с трудом поднялась. Её покрывало приоткрылось. Чёрные глаза с благодарностью глянули на Изяслава. Он почувствовал, как перехватило дыхание, повернулся и пошёл на своё место.

Боярин распорядился пристать к берегу. Решено было ночевать в лесу. Лодьи и струги оставили на воде, привязав длинными верёвками к деревьям. Выставили четырёх дозорных и улеглись - кто просто на траве, а кто подстелил плащ или наломал веток.

Изяслав долго ворочался с боку на бок, потом встал и подошёл к Турволоду, назначенному в дозорные.

- Ложись, спи. Я за тебя постерегу, - предложил он.

Турволода уговаривать не пришлось. Через минуту и его густое сопение присоединилось к общему храпу.

Изяслав уселся невдалеке от тлеющего костра, прислонился спиной к подножию толстенного граба. Скоро глаза устали вглядываться во тьму, и он полузакрыл их. Отроку виделись грядущие дни: подвиги и слава... Вот он скачет впереди дружины, вот князь награждает его, возносит и над отроками, и над боярами...

Вдруг он вздрогнул, повернул голову. Тихий шелест послышался где-то близко...

Из-за дерева в чёрном покрывале вышла Селия. Её лицо в свете луны кажется загадочным, губы шевелятся, будто шепчут молитву. Рабыня идёт прямо к отроку, зовёт:

- Заслявь, Ызаслявь...

И не чует отрок, как очутился возле неё совсем близко, так, что стал слышен горьковатый запах благовоний, которыми натирали смуглое тело Селии. Глядит она на него, своего заступника, с немым почитанием. Сказать ничего не может - не знает ни слова, понятного ему. Берёт его ладонь, прижимается к ней щекою и снизу вверх глядит отроку в глаза, словно молится на него. И он понимает: "Ты мой купец, ты мой господин-владетель, и всё небо - ты. И ты - моя земля. Мой хлеб, и моя розовая сладкая вода, и моя красная кровь - всё ты". А он проводит рукой по её волосам, и она понимает: "Ты - моя нежность".

...И было утро следующего дня. Опять плескались о борта волны Днепра-Славутича. Селия, завернувшись в покрывало, молча глядела в воду. Там она видела отражение любимого.

Навстречу каравану попадались лодьи и другие караваны гостей-купцов. Днепр был широким торговым путём. Из немцев везли оружие и панцири, из варягов - рыбий клей и "рыбий зуб", моржовые клыки. Русь вывозила круги воска для свечей, бочки мёда, связки мехов соболей, горностаев, хорьков, куниц, лисиц, бобров, зайцев, выделанную кожемяками конскую кожу - юфть, украшения, кольчуги и мечи...

Встречаясь, купцы перекликались, привечали знакомцев. Случалось, дело доходило и до ругани, и до стрел.

Чем ближе к истокам, тем мельче становился Днепр. Труднее было управляться с судами. Вблизи Смоленска караван свернул в устье мелкой речушки Катынки и вскоре пристал к берегу. Начинались поселения волочан выносливых умелых работников, перетаскивающих суда волоком от Катынки в реку Лелекву.

Тут и заночевали. Разбрелись по землянкам местных жителей. И никто не видел, как две тени выскользнули из землянок и подались в лес. А на рассвете у Изяслава глаза стали прозрачнее, и под ними лежали синие тени. Селия прятала лицо в покрывало.

Едва порозовели верхушки елей, купцы вслед за проводником пошли потаённой тропкой к требищу[23]. В жертву несли козлёнка и корчагу мёда.

Не дойдя до требища настолько, чтобы деревянные идолы не могли их заприметить, купцы остановились и начали истово креститься. Потом, согнувшись, чтобы и другая сторона - Иисус Христос не увидел, сняли с себя нательные кресты и отдали на сохранение проводнику. Быстро, почти бегом направились к требищу - пусть идолы приметят, как жаждут купцы их милости.

На круглой площадке, окружённой забором, стояло несколько высоких деревянных столбов. Они оканчивались грубо вырезанными человечьими головами. Старый волхв ежечасно подкладывал в небольшой костёр ветки, обкуривал богов. Купцы дали волхву две монеты. Он указал им на Волоса, покровителя торговли, благодетельного бога скота и богатства, и Стрибога повелителя стихий, властелина ветров. Старший из купцов протянул козлёнка, показывая, что это - дар. Волхв зарезал его каменным ножом и, разделив мясо на равные доли, положил перед Волосом и Стрибогом. Остальным идолам вымазал кровью губы, чтоб и они отведали требы и не рассердились на гостей.

Волхв начал молиться, постукивать деревянными тарелками. Купцы ушли успокоенные - им обеспечена поддержка. Отойдя немного от требища, взяли у волочанина свои кресты. Перед тем как надеть их, ещё несколько раз поклонились в сторону требища - ибо всё же Волос и Стрибог страшнее Христа. Божий сын милосерден и всепрощающ, а они гневны и злопамятны. Исполнив обычай, купцы бросились бежать к лодьям.

На берегу Катынки началась работа. Из лодей и стругов вытащили колы катки и колеса. Часть катков принесли с собой волочане. Старший купец дал волоцкому тиуну рукавицы, чтобы легче было перетаскивать струги и не случилось бы задержки. Тиун подал знак своим, те навалились на ручку ворота. Ворот заскрипел, стал наматывать длинную верёвку, привязанную к носу большой лодьи. Когда судно почти упёрлось в берег, три волочанина нырнули один за другим в воду и положили под нос лодьи катки. Это были лучшие умельцы в поселении. Миг промедления в таком деле грозил увечьем и смертью - не отдёрни вовремя руку от катка, и по ней пройдёт вся тяжесть гружёного корабля.

Из воды медленно выползла на берег лодья, как речное чудовище. Под неё подложили новые катки и отвели подальше от реки. Когда все лодьи и струги стояли на катках, волочане разделились на три ватаги. Одни расчищали дорогу в лесу, другие подкладывали катки, третьи тянули суда за верёвки.

Недалеко от озера Озерища на одном из привалов боярин Жарислав взял с собой несколько воинов, среди которых был и Изяслав-отрок, и повёл их в дебри по ведомой лишь ему тропке. Вскоре их встретили воины с копьями и луками. На некоторых копьях наконечники были костяные, на иных - железные. Воины привели русичей в стойбище племени чудь, к большой юрте, покрытой звериными шкурами. Эта юрта принадлежала старейшине племени. И сам он, сыто улыбаясь, вышел встречать гостей, позвал боярина Жарислава в свою юрту. А воинов окружили охотники-чудины, повели угощать.

Трое дружинников остались в дозоре, среди них - Изяслав. Помня наказ князя, он словно бы зазевался у юрты, обошёл её несколько раз, отыскал удобное место и слегка раздвинул шкуры. Что делалось внутри, он не видел, но зато до него отчётливо долетали голоса: густой, тягучий - боярина Жарислава, скрипучий - старейшины. Изяслав не всё понимал. Но старался запоминать и непонятное.

У отрока затекли ноги, заболела спина, урчало от голода в животе, а между тем старейшина и боярин что-то ели, пили. Дозорные менялись, а Изяслав нёс свой голодный дозор бессменно. Зато он услышал то, что показалось ему важным. Старейшина внезапно охрипшим от волнения голосом проговорил:

- Мой нечто знает. Мой сказал твой, твой сказал Остромиру. Полота пойдёт на Волхов[24]. Остромир оберегайся. Послан раз, два, три, четыре. - Он загнул пальцы. - И ещё один воин в Новгород. Один носит на груди змея. Есть Остромир. Нет Остромир. Будешь в Новгороде, поклонись боярину Чудину[25]. Родич мой. Теперь ступай. Мой не говорил - твой не слышал.

Жарислав понимающе кивнул. А сам подумал: "Правду молвишь - не слышал я, не слышал ничего, никаких слов для Остромира. А что слышал - забыл. Князю известно - память у меня слаба. Тоже нашли дурака - Остромира предупреждать. Посадника, что меня от князя оттеснил. Чем меньше таких, как он, тем нужнее князю я. Господи, прости мои прегрешения. Не о себе ведь забочусь, а о чадах ближних. Лучшего пастыря, чем я, для них не найти... Князь у нас, сам знаешь, нетвёрд и замыслом, и волей, бояре предатели, отроки хотят боярами стать, растут змеёнышами... А уж ближние князя - всего хуже. Воевода Коснячко сети господину своему расставляет, княжич Святополк сам во властители метит, могилу отцу роет денно и нощно. Простая чадь лишь о брюхе своём печётся, для неё - что бояре, что князь, что свой, что чужие - ничто, вроде ветра в поле: пролетит - и исчезнет..."

Недруги говорили о Жариславе многое. Одни - будто тайно служит он Всеславу, другие обвиняли его в сговоре с византийцами, третьи утверждали, что связан он с самим сатаной. И все они ошибались. Ибо с кем бы ни сговаривался боярин-резоимец, от кого бы ни принимал деньги, он прежде всего служил одному хозяину - самому себе.

...И вот перед воинами открылся славный Новгород. Бело-розовый, кое-где подсинённый тенями, с расписными крышами теремов, со строгими и чёткими линиями многочисленных церквей и церквушек, с большой вечевой площадью на холме у реки. И с узкими улицами ремесленников, и с нищими домишками простой чади. Город купцов, водоходов и ремесленников, стоящий на великом водном пути "из варяг в греки". Не зря говорилось: Киев - мать, Новгород - отец. У его пристани причалены и варяжские корабли - дреки - с изображениями драконов на носу и на парусе, и длинные, на тридцать пять пар весел, боевые корабли викингов - лангскиры, и набойные лодьи смоленских купцов, и немецкие - шнеки - узкие, быстроходные.

Купцы сошли на пристань, воины поспешили вслед за боярином Жариславом на Ярославово дворище в теремной дворец посадника Остромира. Изяслав шёл вместе со всеми по деревянным мостовым среди многолюдия и разноязычного гула. Время от времени он оглядывался на Селию, хотел сказать ей взглядом: не бойся, вызволю, будешь моей...

Стража пропустила их, как только боярин объявил своё имя и показал охранную грамоту князя. Мечник проводил их к посаднику. Изяслав ступал по коврам, которыми были сплошь устланы дворцовые переходы, снова вспоминал собственное убогое жилище...

Посадник Остромир, сын новгородского посадника Константина, внук новгородского посадника Добрыни, о котором сложены былины, праправнук знаменитого воеводы Свенельда, оказался высоким стариком с благообразной седой бородой. У его кресла стояли светловолосый мужчина в богатом одеянии и мальчик с коротким мечом на кожаной перевязи. Лицом оба были похожи на Остромира. Изяслав догадался, что это - сын и внук посадника: Вышата Остромиров и Ян Вышатич.

Боярин Жарислав выступил вперёд, слегка согнулся в поклоне, подал грамоту, молвил:

- Господин наш, великий князь Изяслав Ярославич, передаёт тебе благословение своё и дары.

У Изяслава задрожали колени: значит, этому старику предназначена и Селия?

Остромир взял княжью грамоту, неторопливо, с достоинством развернул, прочёл. На его лице не дрогнул ни один мускул, и нельзя было понять, какие вести содержались в грамоте, что они ему сулят. Задумчиво пропустил в кулаке бороду, затем вдруг встрепенулся и обратился к дружинникам:

- Мой внук Ян Вышатич проводит вас, угостит.

Изяслав вместе со всеми пошёл за Яном. Тот указал киевским воинам светлицы, где они на время разместятся. Изяслав удивлялся сообразительности и умению повелевать, точности и краткости приказаний Яна. Отрок постарался задержаться в одном из переходов. Когда Ян увёл последних троих воинов в светлицу, Изяслав устремился в обратный путь, к светлице Остромира. Он был уже у цели, когда навстречу попался челядин. Изяслав юркнул в боковой узкий переход, но при этом задел локтем заморскую амфору, стоящую на высокой подставке. За его спиной послышался негромкий удар и огорчённый возглас челядина.

У Остромировой светлицы Изяслав огляделся - никого. До него доносились голоса посадника и боярина. Иногда раздавался ещё один голос Вышаты. Он был погромче, позвончее. Вот снова заговорил Вышата, спросил боярина:

- Родич Чудина ничего не передавал?

- Ничего, - ответил Жарислав.

"Правду сказывал воевода - забывчив боярин, - подумал Изяслав. Вестимо, память намозолил, всё перезабыл. А весть важная, может стоить Остромиру головы..."

И вдруг на него нашло озарение: вот как он заполучит Селию!

Отрок так обрадовался, так отдался своему воображению, уже видя желанное, что не расслышал шагов. Он повернул голову, почувствовав чей-то пристальный взгляд.

Посадник Остромир, выйдя из светлицы, удивлённо смотрел на него.

Изяслав оцепенел, не мог сдвинуться с места. Он ожидал, что сейчас Остромир позовёт слуг. Но посадник тихо сказал:

- Иди за мной.

Остромир привёл отрока в небольшую овальную комнату, заглянул в глаза, спросил:

- Кто ты?

- Зовут меня Изяславом. Князь одарил именем.

- За что?

- На ловах живот[26] ему сберёг.

Посадник понимающе посмотрел на отрока:

- Князь послал тебя сюда соглядатаем?

- Не соглядатаем. Боярин Жарислав стар, забывчив.

Взгляд посадника стал насмешливым, это обидело отрока. Он сказал запальчиво:

- И тебе забыл он передать важную весть из чудского племени.

Лицо посадника не изменило выражения, только искорки в глазах потухли.

- Говори.

Изяслав передал посаднику слова старейшины. Остромир, казалось, не придал этому значения. С невозмутимым видом достал из-за пояса мешочек с деньгами, подал отроку. Изяслав понял: плата за весть, которой посадник якобы не придал значения.

И тогда он решился. Не принимая денег, опустился на колени, проговорил:

- Не надо монет. Отдай мне рабыню Селию. Слюбились мы. Двух рабов верных будешь иметь...

Посадник оторопел, отступил на шаг. Но вот смысл просьбы дошёл до него, он насупился:

- Та девка заморская сыну моему Вышате отдана. У него и проси. Вот уж где сатана не сможет, туда девку пошлёт.

Мешочек, звякнув, упал на пол...

Остромир строго спросил:

- Больше никаких дел ко мне не имеешь?

- Нет, - поднимаясь с колен, сказал Изяслав. - Дело у меня к князю Ростиславу Владимировичу.

Остромир прищурился, впился взглядом в отрока. Но тут же притушил взгляд, вскользь заметил:

- Ростислав Владимирович в этом терему живёт. Могу передать ему княжьи слова.

От посадника не укрылось замешательство отрока.

- У меня дело до него. Хочу в его дружину проситься...

Посадник заглянул в глаза отроку, проговорил:

- Скажешь, зачем послали тебя к Ростиславу, вдвое больше монет отсыплю.

Отрок молчал.

- А то и рабыню отдам...

Изяслав закусил губу, отрицательно покачал головой.

- Ладно, - улыбнулся посадник. - Испытывал тебя. Хороший воин у князя. Молодец. Мой челядин проводит тебя.

2

Ростислав Владимирович сидел спиной к вошедшему. Не оглянулся. Дописал что-то, свернул лист в трубку и только тогда встал из-за стола и повернулся.

Был он высок, широк в плечах и тонок в поясе. Одет просто и удобно в косоворотку из тончайшего льна с затейливой тмутараканской вышивкой на груди и рукавах, в длинные штаны с напуском на мягкий касожский сапог с мягкой же выворотной подошвой - удобнее не сыщешь для верховой езды. Из-под шёлковой наголовной повязки спадали на высокий лоб светлые кудри.

- Здравствуй, воин, - протянул отроку руку.

Изяслав замешкался. Впервые князь - хоть и безнадельный - протягивал ему руку, как равному. Даже во рту пересохло и голос охрип:

- Челом тебе бью от великого князя киевского Изяслава Ярославича!

Рыжие усы князя шевельнулись, глаза залучились радостью:

- От самого?

Изяслав поспешно отстегнул меч, протянул Ростиславу так, чтобы тот увидел имя на рукояти. Проговорил торжественно, подражая Ярославичу:

- Князь наказывал: мечом этим охраняй границы от врагов наших!

- Границы? - На мгновение Ростислав задумался. Но был он быстр мыслью и молниеносно понял тайный смысл княжьего послания.

- Ну, спасибо же стрыю[27] моему, великому князю! Чем отблагодарить тебя, отроче? Проси. Моего в этом тереме не много. Но что моё - отдам. Что смогу - сделаю.

Казалось бы, сама судьба второй раз за короткое время испытывает Изяслава. И он вторично высказал заветное.

Засмеялся Ростислав:

- Твоему горю легко помочь. Если боярин не продаст рабыню, выкрадем её! Одним грехом меньше, одним больше - мне всё равно. Баба да бес - один у них вес. А какому боярину её привезли?

- Вышате Остромирову, - сказал отрок и увидел, как сник молодой князь. Ростислав с сожалением вздохнул:

- Говорил он мне про эту девку. По сердцу пришлась. Попробую попросить для тебя. Да навряд ли отдаст. А выкрасть не могу. Вышата - друг мой...

И развёл руками.

Такое искреннее сожаление звучало в голосе Ростислава Владимировича, что Изяславу стало немножко легче от его сочувствия.