Изяслав

И снова вспомнил князь Ростислава - такой, только такой правитель нужен на границе.

Коснячко словно бы подслушал эти мысли. Проговорил:

- Ростислав убоялся не Святослава, а твоего гнева. Если бы ты, великий, послал своё благословение отважному, он бы вернулся в Тмутаракань.

Изяслав ударил десницей по подлокотнику:

- Куда толкаешь меня, воеводо?

Коснячко не испугался. Уже давно перестал он бояться княжеского гнева. С той поры, как разуверился в княжеской твёрдости. Больше всего сейчас не хотел он посылать в Тмутаракань дружины, которые могли пригодиться против Всеслава. Ведь если придёт полоцкий князь, уж кому-кому, а Коснячко несдобровать.

- Я ведь и не говорил, чтобы ты, княже, понукал Ростислава. Лишь благословение твоё ему надобно. И тогда Таврида не страшна, горцы данниками останутся...

- Святослав не простил бы мне этого, - сказал князь, с недоумением глядя на Коснячко: неужели не понимает?

- А Святослав и знать не будет ничего. Благословение пошлёшь тайно. Ростислав же не проговорится. Знаешь его. Всё на себя возьмёт.

- Хочешь, чтобы я сам помогал возгореться распре?

- О чём молвишь? Какая распря? - зашептал воевода. - Попугать - не голову снимать. Ростислав возьмёт Тмутаракань без боя. А Глебу позволит увезти всё богатство. Да ещё с касогов дань взимет и Глебу же отдаст. Тот и гневаться не станет - сам понимает, что не усидеть ему во граде. И родителя уговорит простить Ростислава. Увидишь, княже, всё будет ладно. А главное - родной земле на пользу великую.

"А и в самом деле - что важнее, - думал князь, - польза всей земле или потакание родительской любви? Польза явная и немедленная или верность слову своему - гордыня, что честью прикидывается? Разве не бывало так, что честность властителя приводила его к поражению? Разве не важнее для князя из всякого дела пользу извлекать для себя и земли родной - пользу видимую и весомую? И Ростислав уже давно заслужил тмутараканский стол".

Вспомнил, как когда-то совсем юный Ростислав восторженно глядел на него, своего любимого дядю, и говорил: "Вырасту - таким, как ты, буду". И уже готовы были сорваться с княжьих губ те слова, которых ждал Коснячко, но вовремя подумал о брате Святославе. И вслух повторил слова родителя своего:

- Самое страшное для Руси - распря. Не будет добра, коли меж своими вражда.

Коснячко даже руками развёл, глаза опустил, будто бы смирился:

- Что ж, княже, тогда придётся полки воев[13] собирать...

- А где гривны взять для того? - крикнул Ярославич.

- Тогда из твоей дружины часть выделим. Да только боюсь: Всеслав узнает об этом - не замедлит воспользоваться. Возрадуется: "Уж теперь-то возьму себе стол киевский. По третьему разу всегда высечешь огонь". И с дружиной своей в Киев нагрянет. А дружина у него не маленькая, сам знаешь...

Словно и не смотрит Коснячко на князя, а сам все движения на его лице видит, знает, какую струнку задеть.

Молчит князь. Да и что сказать, если загнали его в ловушку? Умел он с юных лет лихо вскочить на коня и поскакать впереди дружины, умел на мечах биться и стрелы в цель направлять. Мудрейшие из монахов научили Изяслава Ярославича грамоте и языкам других народов, немало книг он прочёл, знал историю разных стран. Но сейчас этих знаний мало, примера не сыскать. Где-то происходило что-то подобное, да маленькая разница имеется, она-то и меняет всё дело. Твердил ему летописец, сколь трудно монахам писать летописи, судить деяния князей и воевод, дружин и народов.

"Трудно летописцу, - думает князь, - а каково мне? Ведь не другого судить через десятки лет, а самому принять решение - и неотложно, сей миг... А решение такое подобно кольцу от цепи: потяни за одно - можешь вытащить всю её, разомкни одно - вся цепь распадётся... Как узнать, к чему приведёт решение, что будет потом?"

3

Уже больше двух месяцев живёт Изяслав-отрок в просторной гриднице князя. Теперь он носит синий плащ, подаренный Ярославичем. Застёжка-бляха на плаще с эмалевыми вставками работы киевских мастеров. На серебряном хитросплетении сверкают краски: белые, как снег, изумрудные, как весенние клейкие листочки, красные, синие... На ногах Изяслава уже не лапти, а сапоги. У него есть и конь, белый, без единой крапинки, тонконогий красавец Сиверко. Держак кнута у отрока дубовый, окрученный медными проволочками, со стальным стержнем внутри для крепости, годится и для боевой плети.

Сердце вчерашнего кожемякина ученика до краёв полно благодарности к господину, как чаша вином, Изяславу Ярославичу. "Воистину великий он, доброты неописуемой, - думает отрок. - Знай же, господине, нет вернее у тебя ратника, чем отрок Изяслав".

Он сидел за столом, пощипывая свою реденькую "первую мужскую честь" белёсую бородку, и возносился мечтами. К его плечу притронулась чья-то рука. Изяслав оглянулся. Княжий тиун[14] Маврикий стоял сзади него.

- Отроче, кличет князь, - сказал тиун.

Отрок вскочил из-за стола и быстро пошёл узким теремным коридором к княжьей светёлке. Ярославич сидел в кресле с высокой резной спинкой, в котором сиживал ещё его родитель. Рядом стоял воевода Коснячко.

Отрок поклонился.

После минутного молчания князь проговорил, будто про себя.

- Надо сыновцу[15] в Новгород подарок переслать с верным человеком. Да чтобы никто чужой не узнал. Вот и размышлял я, на чью верность положиться...

Отрок встрепенулся, ступил шаг вперёд. Остановился под испытующим взглядом Коснячко. Ступил ещё, отважился:

- Я пойду, господине! Живота для тебя не жалко. Положись на меня!

Князь тотчас поднялся с кресла, обнял отрока за плечи:

- То дело не только для меня - для земли Русской!

Коснячко сказал деловито:

- Есть ещё одно дело. В Новгород пойдёшь с малой дружиной. Она оберегает лодьи купцов. Поведёт дружину бывалый воин, боярин. Только стар он стал, забывчив. Может и не упомнить всего, что увидит и услышит. А нам надо знать всё, любую малость. У тебя же память молода, крепка. Вот и не будь тороплив, будь памятлив...

Отрок с готовностью кивнул головой. Ярославич заглянул ему в глаза, подумал: "А он ещё не научился хитрить и скрывать..." Вздохнул и добавил поспешно:

- Забыл тебе воевода сказать, что боярин обидчив. Не должен знать о нашем разговоре...

Князь подал знак Коснячко, тот вышел из светлицы и через несколько минут принёс четыре меча. Ярославич выбрал один из них, с простой рукоятью, на которой было выбито "Изяслав". Князь протянул меч отроку:

- Носи его вместо своего. В Новгороде отдашь Ростиславу Владимировичу. А на словах передашь: князь наказывал мечом этим охранять границы от врагов наших! Запомнил?

Отрок повторил:

- Мечом этим охранять границы от врагов наших.

- А теперь иди, с матерью прощайся. Кто там у тебя дома? Со всеми прощайся. Да уста на замке держи.

Изяслав поклонился князю, воеводе. Ярославич опустил руку ему на голову, снова вздохнул.

- Бог в помощь. А мы молиться будем, - проговорил он и тяжко задумался о чём-то своём. Глубокая морщина пересекла его лоб. Нет, не уверен, ох, не уверен он был в правильности умысла своего.

Отрок в нерешительности переминался с ноги на ногу. Коснячко легонько подтолкнул его к двери, сказал;

- Лодьи уплывут на рассвете.

Изяслав-отрок вышел из терема, оседлал быстрого Сиверка и поехал по дороге на Подолие. Вот и Оружейники. Здесь в добротных домах жили кузнецы-оружейники, знаемые и в дальних землях. Умели они ковать из витых стальных и железных чередующихся полос харалужные[16] мечи, многократно закаляли их, опускали в наговорённую воду. А потом садился унок кузнеца на коня, поднимал пламенеющий меч, будто факел, над головой и скакал во весь опор, чтобы ветер, обтекая лезвие, не только охлаждал его, но и довершал закалку. Такой меч не щербился и не гнулся, им в лютой сече можно было перерубить вражеский меч.

От Оружейников дорога, плотно укатанная возами, шла в яру, извиваясь между холмами, петляя среди ручейков. Конь вынес отрока к подножию горы Вздыхальницы, где жили кожемяки. Жили дружно, были заодно и в трудной работе, и в яростном кулачном побоище.

Вот и жилище Славяты. Его дом больше других, стены изукрашены петухами и цветами, резные наличники. Глядит Славята на княжьего отрока из-под ладони, лоб морщит: будто знакомы, а где встречались - не припомнить.

Изяслав-отрок подъехал к самому плетню, не спеша слез с коня, поправил бахромчатый подседельник и небрежно кинул поводья в руки десятилетнего Кожемякина сына.

- Узнал? - спросил он Славяту не без самодовольства. Отрок ожидал, что здоровенный кожемяка всполошится, что он и остальные жители Кожемяк попросят отрока быть их заступником перед всемогущим князем. Тогда бывший унок милостиво улыбнётся и ответит: "Быть так. Согласен".

- А-а... Захребетник? Слыхали мы тут о твоей удаче да о княжьей милости, - полунасмешливо, полувопросительно сказал Славята. Он спокойно рассматривал отрока, затем протянул руку к кожаному Изяславову поясу, отогнул его. Грозные лохматые брови кожемяки поползли вверх.

- Наказывал тебе: мездри[17] лучше. Хо-хо-хо! Вот он, твой пояс, на тебе. Или у князя поясков ладных нет? Да оно и правильно: сделал непутёво, непутёвый и носи. По работе и мастера знать...

Он хохотал. Хохотали соседи-кожемяки, подошедшие посмотреть на Пустодвора - Изяслава. Отрок закусил губу, побледнел от обиды. На поясе, в том месте, где его отогнул Славята, стояло клеймо. Это был первый пояс, сделанный когда-то Пустодвором. Кожа была хороша, да не смог он как следует очистить её от мездры. На память о первой самостоятельной работе велел кожемяка своему захребетнику рядом с клеймом вырезать ещё и знак. А затем сумел сбыть поясок в числе других княжьему тиуну Маврикию.

Встреча с бывшим учителем произошла совсем не так, как её представлял княжий отрок. Он тешил себя мыслью, что смеются они от зависти. Но удивления и преклонения перед его удачей - это он хорошо видел - у кожемяки не было. Лишь детишки из-за плетней восхищённо разглядывали его бляхи и меч. Изяслав круто повернулся, бросился к коню. Праздничного настроения как не бывало.

И позже ни ласка матери, ни восторг брата Луки не могли смягчить впечатления от встречи с кожемяками. Только резче кидалась в глаза убогость сырого жилища с земляным полом. Окно затянуто бычьим пузырём, сквозь который почти не пробивается дневной свет. И ещё как-то особенно щемяще прозвучали напутственные слова матери, запомнилась она - машущая рукой, худенькая, сгорбленная, долго маячившая у подворья.

В град возвращался Изяслав не по той дороге, по которой ехал на Подолие. Подался он тропками да огородами в обход Вздыхальницы, через Гончарный конец. Отрок вспоминал своё детство в нужде - вечный запах овчин и рассола. Только мечты позволяли хоть на время перенестись в иное жилище, одеться в иные одежды. То воображал он себя знатным воином, то купцом, объездившим все земли. А однажды он увидел боярский выезд - коней с бубенцами и всадников в железных рубахах-кольчугах и плащах, застёгнутых на правом плече. Он променял свой кожемякский скребок на застёжку от плаща боярского слуги и был жестоко наказан отцом.

Неужели мечты детства сейчас начинают сбываться?

Вскоре он въехал на княжье подворье, расседлал Сиверка, самолично поставил его в стойло, подсыпал овса. Потрепал коня по вздрагивающей потной холке, сказал несколько ласковых слов, чтобы не обижался за дальнюю дорогу. А потом поспешил в гридницу и, свалившись на жёсткую постель, забылся в тяжёлом сне. То виделись ему чудища, подстерегающие путника в дороге, то хохочущий Славята с разлапистыми пшеничными бровями...

На рассвете его разбудил высокий ладный отрок. Звали молодого богатыря Турволод. По его широкой белозубой улыбке было видно, что нрава он доброго и весёлого. Турволод подождал, пока княжий тёзка соберётся, и повёл его по спящему граду к широкой реке Почайне, притоку Днепра, где находилась киевская пристань. Вдруг из-за плетня навстречу им вынырнул сгорбленный человек в чёрном плаще с капюшоном. Тяжело передвигая ноги, он нёс в руке дивной формы кошель. Длинные волосы встречного выбивались из-под капюшона, их подхватывал ветер.

Изяслав вздрогнул и остановился. Он узнал человека в плаще. Это был лекарь Мак, странник и колдун, самый страшный из людей. Монах Кукша рассказывал, что Мака, сына травника Белодеда, в детстве похитили разбойники и продали в рабство. Там он и научился колдовать. Монах уверял, что Мак знаком с самим дьяволом и раз в месяц отправляется к нему в гости. Оттуда он приносит чудодейственные травы и коробочки мака, из которых готовит зелье. Встречая лекаря, нужно было отвернуться и плюнуть через левое плечо, чтобы отогнать нечистую силу. Изяслав помнил, как он с другими ребятишками, укрывшись в густой траве, швырял в Мака комья земли, стараясь попасть в остроконечную шапку.

Встреча с таким человеком перед дальней опасной дорогой была плохим предзнаменованием. Воины пришли в бешенство и накинулись на лекаря. Богатырь Турволод вытряхнул из его кошеля травы и цветы, втоптал их в землю. Лепестки мака алели, будто кровь. Изяслав же вытащил меч и, глядя в смуглое лицо, крикнул:

- Крестись!

Лекарь торопливо перекрестился. Отроки пошли дальше, оглядываясь на Мака: не творит ли дьявольских знаков, призывая на их головы кару?

А лекарь Мак стоял, пошатываясь. Его тонкие губы шептали:

- Быть тебе мудрым и одиноким...

Вскоре отроки вышли к реке. Здесь едва покачивались на мелкой волне, подняв высокие изукрашенные носы, несколько византийских и варяжских суден. Приткнулись к самому берегу ляшские[18] лодьи. Перекликалась стража.

Поодаль, на берегу, было заметно движение. Турволод повёл туда Изяслава. Когда подошли ближе, стали видны привязанные к столбам две лёгкие четырёхвёсельные лодьи - однодревки и два струга - плоты рыбовидной формы с низкими бортами. Караван был готов к отплытию. Купцы в кольчугах, с мечами у поясов и воины-гребцы рассаживались по местам.

Отроков встретил совсем уже немолодой боярин, которого, однако, и стариком не назовёшь, такой он кряжистый и крепкий. Лицо у боярина улыбчивое, ласковое.

Изяслав даже попятился от неожиданности. Этого боярина-резоимца[19] Жарислава он знал хорошо. Мать когда-то работала на подворье Жарислава. Потом встретила Микулу, полюбила. Микула стал договариваться с Жариславом, хотел её из челядинок выкупить. А резоимец ни в какую. Понравилась ему Лаленка, хотел держать при себе. Тогда помог Микуле Ульф-выряжин. Выкрали Лаленку, увезли. И сам Гаральд, викинг варяжский, зять Ярослава, живший одно время в Киеве, заступился за своего дружинника Ульфа. Сказал Жариславу: "Гривны бери. Девку не получишь".

Боярину пришлось покориться. Варяги не любили шутить. Могли выжечь целое поселение смердов, могли прибить и боярина. Тем более давно невзлюбили Жарислава - деньги заняли. А какому же резоимцу не ведомо, что нет у него большего врага, чем должники. Вот и варяги - чтоб не платить, рады мечом рассчитаться.

Никто не знал о чувствах и замыслах Жарислава. Он говорил, что зла на семью Микулы не держит, что прощает ближних, как Бог велел. Притворился смиренным, всепрощающим. Даже деньги занял Микуле. А тот вскоре умер. С тех пор за семьёй остался долг, о котором боярин пока не напоминал...

А Жарислав словно бы и не узнал отрока. Улыбнулся, кивнул обоим: дескать, занимайте свои места. И странное дело - улыбка совершенно преобразила его дотоле ласковое лицо. Ножевым прищуром блеснули глаза, растянулись тонкие губы, стали неразличимы, приоткрылся огромный рот. А зубы в нём - острые, щучьи.

Отроки взялись за весла в набойной лодье.

Боярин Жарислав трижды перекрестился и подал команду. Разом поднялись весла...

Поплыли назад столбы на пристани, сады и огороды Подолия... Взгляд Жарислава задержался на горе, где был княжеский дворец. Злоба полыхнула в его сердце. Не унизительно ли ему, боярину Жариславу, сопровождать купеческий караван? Или не мог найти князь для него более достойного дела, если уж захотел на время убрать из Киева? Ну, ничего, он запомнит... Счёт увеличился...

Потянулись зелёные дебри, подпиравшие пламенеющее небо. Лодьи повернули с Почайны на широкие воды Днепра-Славутича. Плыть нужно было против течения, в этих местах особенно сильного, и гребцы налегли на весла.

Изяслав то и дело оборачивался в сторону Киева. Там оставались мать, брат, благодетель князь. Защемило сердце. Вернётся ли? Останется ли жив? Изяслав-отрок оторвал взгляд от лесистой вершины Вздыхальницы. Хватит думать о прошлом. Он отправился выполнять поручение князя. Он плывёт, как все, навстречу доле...

Глава II

НАВСТРЕЧУ ДОЛЕ

1

Равномерные удары весел разбивают волны Днепра, и кажется, что не брызги воды, а маленькие серебряные рыбки отскакивают в разные стороны. По берегам тянутся бесконечные леса - густые, труднопроходимые. Чем дальше на север, тем больше сосен, елей.

Сторожевой поглядывает по сторонам. По правому берегу - земли Святослава Ярославича, князя черниговского. Он в своей вотчине строгий уклад держит, татям разгула нет. Слева всё ещё тянутся земли полян: выжженные участки леса, поля, поселения...

У треугольной косы, вдающейся далеко в реку, караван догнал двадцативесельный варяжский бус[20], имевший парус. Увидев русские лодьи, варяги закричали по-своему и налегли на весла. Огромный бус, сидящий глубоко в воде, начал ускорять ход.

Но и боярин Жарислав мигнул своим: перегоним варягов. Быстрые лодьи и лёгкие струги, как рысаки на конных ристаньях[21], рванулись наперегонки. Запенилась вода. На бусе, увидев, что русичи их обгоняют, развернули парус. Ветер ударил в него и унёс варяжское судно вперёд. Варяги насмешничали, протягивая весло: подержитесь, мол.

Их торжество продолжалось недолго. Начались отмели. Парус мешал лавировать. Но горячка состязания настолько захватила варягов, что они, отличные, хладнокровные водоходы, забыли об опасности. Оставляя за собой широкий пенный след, неповоротливый бус понёсся между отмелями. Стоящий на носу купец вовремя заметил песчаное полукольцо. Он скомандовал гребцам. Судно повернулось и пошло, почти прижимаясь к берегу.

Но в одном месте, где густая тень упала на воду, варяги не заметили предательской отмели. Бус налетел на неё и, накренившись правым бортом, заскрипел и остановился. Гребцы спрыгнули в воду, налегли плечами. Судно не трогалось с места. А лёгкие русские лодьи и плоскодонные струги прошли рядом. Изредка их днища касались песка, и тогда воины отталкивались баграми.

Наконец варягам удалось столкнуть бус с отмели. Да переменился ветер. Парус обвис. Усталые гребцы не могли с прежней силой работать вёслами. Теперь уже русские с гоготом протянули варягам весло. Особенно усердствовал в насмешках сам боярин Жарислав, но приказал не сбавлять ход: варяги со зла могли взяться за луки. Бус ещё долго мелькал сзади, всё уменьшаясь. Затем совсем исчез за поворотом...

На шестой день караван миновал устье Припяти. Слева лежали земли древлян. Лодьи приближались к смоленским владениям. Строптивы древляне, непокорны. В большинстве своём - язычники. Убивают монахов, насаждающих Христову веру, громят княжьи дружины, взимающие дань. Оттого мерзостны и князю, и митрополиту. Тут приходилось всё время держаться на середине реки - язычники могли напасть на княжьих людей, забрать товары. А добыча была бы немалая: двадцать и семь штук царьградских паволок[22], переливающихся всеми цветами радуги, словно хвост павлина. Одна паволока, пурпурная, изукрашена кругами и грифами - чудовищами с головами орлов и туловищами львов, на другой, кручёного шелка, тёмно-зелёными и золотыми нитями вытканы травы, цветы, звёзды. А мечи с серебряными рукоятями, золотые чаши и киевские колты - серьги с тремя кубиками?.. В каждом кубике, покрытом эмалью, слезилась крупная жемчужина, а по краям вились узоры из золотой проволоки. Но самая большая ценность - Евангелие, везомое новгородскому посаднику Остромиру. Переплёт его покрыт причудливой вязью из золота, буквы на листах выведены мудрейшими переписчиками Софии Киевской. Два года работали они. Пуще ока наказывал князь беречь эту книгу.

И ещё одно чудо везли купцы с царьградского торжища в подарок Остромирову сыну Вышате. Было то чудо тоненькое станом, с длинными волосами, огромными глазищами метало чёрные стрелы. В кого попадёт стрела, теряет сон и покой. Звали чудо - Селия. Завёрнутая с головы до ног в покрывало, рабыня Селия целыми днями сидела неподвижно и глядела на воду. А то вдруг заводила песню, печальную, заунывную.

Не один из воинов заглядывался на Селию, но купцы зорко следили за девицей, умели остановить ретивых. "Подарок" должен быть доставлен в целости. Это сулило купцам посадничьи милости.

Наступал вечер. Длинные лучи солнца уже не так немилосердно жгли измаявшихся гребцов. Изяслав-отрок присел на носу. Он забыл об опасности и любовался берегами, вслушивался в шелест воды за бортом. Ему никогда не надоедало смотреть на волны. Куда они бегут? Куда торопятся? Так же неустанно текут и люди, торопятся туда, откуда никто не возвращается...

В музыку волн вплёлся тонкий голос, почти неслышный, мягкий и печальный. Пела-плакала Селия о своей загубленной жизни в чужом краю среди чужих людей. Сердце Изяслава сжалось от непонятной жалости к самому себе. Много ли радостей знал он в жизни? Но зато сколько было горестей, обид! Так устроено все: дары судьбы обманчивы, получаешь совсем не то, чего ждёшь; за самую малую радость платишь большую цену, иногда непосильную, иногда горестную. Почему нельзя просто так сидеть в лодье, глядеть на волны, на небо, слушать этот волнующий голос? Почему надо бояться за свою жизнь, тревожиться за князя, подвергаться опасности?

Он искоса глянул на поющую. Она тихо раскачивалась в лад мелодии. В это время один из воинов, по имени Палин, мощный, приземистый, похожий на пень огромного дуба, волосатой лапой зажал рот рабыне.

- Молчи! - гаркнул он, и вторая его лапища полезла под покрывало.

Изяслав рванулся к нему:

- Не смей!

Тот удивлённо расширил наглые выпученные глаза и ещё крепче сжал девушку.