Изяслав

- Прости, княже, - сказал он. - Спасибо на добром слове.

И ответил на безмолвный вопрос Ростислава:

- А ничего иного мне не нужно.

- Ты погоди горевать. Поговорить всё же попробую, - молвил Ростислав.

- Сегодня наша дружина обратно в Киев отплывает с новгородскими купцами, - напомнил отрок.

- Скажу посаднику, чтобы тебя оставили в Новгороде.

- И Турволода, друга моего... - попросил Изяслав.

- Ладно, - кивнул Ростислав. - Через две недели другая ватага купцов в Киев собирается. С ней и пойдёте.

3

- Ну что ж, оставайся в Новгороде, - сказал боярин Жарислав и внимательно поглядел на отрока. - А уж матери твоей я привет передам, не волнуйся.

И так он это сказал, что недоброе предчувствие сжало сердце отрока. Понял он, что боярин давно узнал его. А почему виду не подал - неизвестно. Может, задумал недоброе?

Он волновался бы ещё больше, если бы знал, что один только вид сына бывшей челядинки приводил боярина в ярость. Она возрастала в той мере, в какой боярин должен был её сдерживать. Ведь молодых Жариславичей князь сроду не осыпал милостями. Как и его родитель Ярослав, презирал за его ремесло - не подобает-де низкое занятие боярину. В голове Жарислава созревал новый замысел...

Изяслав-отрок, как было положено, проводил боярина до пристани, помахал на прощанье рукой. А когда шёл обратно, тяжко вздыхал.

...На второй день Ростислав Владимирович сам разыскал отрока, проговорил угрюмо:

- Виделся я с Вышатой. Не отдаст он тебе рабыню. А на меня обиду не держи. Великому князю передай: наказ его буду выполнять свято, живот за него положу без страха.

В этом отрок не сомневался. Радовало его, что такого сыновца имеет князь, и что любит его, и что именно ему, Изяславу-отроку, выпал случай отвезти подарок Ростиславу.

- Счастливого тебе пути, отроче, - сказал Ростислав. - Услышишь обо мне. Захочешь - приезжай. Ближним боярином будешь, разделишь со мной и радость и горе.

- Пусть удача сопутствует тебе, - ответил Изяслав.

Молодой князь ушёл, а отрок ещё долго думал о нём, радовался, что есть на свете такие люди, как Изяслав Ярославич и племянник его Ростислав.

Минуло два дня. Изяслав никак не мог смириться с мыслью, что Селия для него потеряна навсегда. Однажды, проходя по огромному теремному двору, он услышал песню. Нежный голос выводил на незнакомом языке печальную мелодию. Воин остановился. Это голос Селии! Изяслав вглядывался в окна терема с разноцветными стёклами и слюдой. Там тоскует Селия. Если бы можно было вбежать к ней, обнять! Но стены и люди отделяют их друг от друга. Легче разломать стены, чем уговорить людей.

А Селия сидела на подушках в пышно убранной светёлке. На ковре около неё лежало ненавистное зеркало, над головой висела золочёная клетка с попугаем. И сама Селия значила тут не больше заморской диковинной птицы, привезённой для забавы русоволосого холодного Вышаты. Рабыня покачивалась в лад мелодии и рассыпала, словно бисер, восточные слова:

Подобна ласточке моя печаль тревожная, Подобна беркуту моя печаль тревожная, Терзает душу мне печаль могучим беркутом, Трепещет, прячется моя печаль, как ласточка...

Вспоминала Селия благоуханные дворцы Хорезм-шаха. Вспоминала, как тёмной ночью из степи нагрянули разбойники и похитили её. Как стояла она на царьградском торжище, а жадные глаза и цепкие руки ощупывали её. И когда нашёлся человек, вступившийся за неё, красным цветком расцвела любовь в сердце Селии, всю нежность она отдала ему. А теперь в этом чужом дворце её ждёт смерть. Тут не найдётся никого, кто бы вступился за неё перед ревнивицей, женой Вышаты - Марфутой. Селия прячет лицо в подушку. Ей стыдно признаться себе: Вышата ей нравится. Правда, он чужой, он холодный, он может легко и помиловать её и казнить. Но он сильный господин, сильнее Изяслава.

Изяслав стоит у терема. Песня кончилась. Но в ушах словно ещё звучит дорогой голос.

Здесь отрока и застал Турволод, почти силой потащил за собой. Слышались тяжёлые удары городского била[28]. Призывные звуки распластали над толпой медные крылья, взбудоражили её, завертели.

- На вече! - раздавались крики, и многосотенная толпа хлынула к вечевому месту - широкой площади. Она закружила Изяслава, как щепку, понесла с собой. Все лица были повёрнуты к дубовому помосту, на котором стояли посадник Остромир, Вышата, архиепископ, бояре с посохами и несколько купцов в расшитых кафтанах.

Остромир выступил вперёд, поднял руку:

- Жалуются гости богатые, купцы немецкие! - крикнул он. - Плачутся: воины-де полоцкие побивают. Что будем делать?

Он отступил в сторону. Бояре пропустили вперёд немецкого купца с изуродованным лицом. Купец запричитал о разорении, причиняемом полоцкими воинами.

Толпа загудела, закричала вся разом - кто кого перекричит, загремела гневно.

Ударило било - чтоб утихли. Стал говорить архиепископ. Он напомнил о том, сколько горя принесли распри, молвил о послушании и каре небесной. После него говорили выборные златокузнецов и шерстобитов. Один предложил отряжать при караванах усиленные дружины, второй - ходить на Днепр, минуя полоцкие заставы, через озеро Селигер, Волгу, Вазузу, Гжать.

Изяслава потрясло увиденное и услышанное. Посадник спрашивает простых людей: "Что делать?" Выходит, в Новгороде советчики не только бояре, но и гончары, и градоделы, и даже, может быть, смерды. Дивен город и дивен ряд - закон его. Дивен, а верен. Вон сколько советов измыслили новгородцы. Один посадник столькими мудростями не начинен.

Изяслав не знал, что на вече говорят лишь о том, что предлагают посадник и бояре. Он не замечал, что в толпе стоят десятки дружинников, тиунов и подкупленные боярами и посадниками ремесленники и громче всех кричат как раз то, что нужно их господину. Он слышал только, что посадник спрашивает совета у простого люда, и был потрясён этим...

Глава III

РЕЗОИМЕЦ ЖАРИСЛАВ

1

Семилетний мальчик стоял у церкви Софии и жалобно всхлипывал. В двух шагах от него остановился боярин с необычайно мягкими движениями и длинными жилистыми руками. Он спросил у мальчика певучим голосом:

- Отчего печалишься, муже храбрый? Или рать проиграна, или рожь не скошена?

Мальчик невольно улыбнулся сквозь слёзы. Он поведал доброму прохожему, как резоимец грек Константин отнял у них подворье, как отец пошёл в холопы, а мать умерла в печали, как его, сирого, отдали родственникам и как плохо ему там жилось.

Боярин порылся в кошеле, вытащил оттуда витой сладкий хлеб. Отломил кусок, протянул мальчику:

- Откушай, муже. Вкусно?

- Вкусно, - еле-еле ответил мальчонка, давясь большим куском, который сразу же сунул в рот и теперь никак не мог разжевать.

- Ешь, ешь, - проговорил боярин и внезапно спросил: - Пойдёшь ко мне жить? Работа лёгкая, козочек пасти. А с Константином-кровопивцем мы ещё расплатимся. Худо ему будет!

Лицо боярина, покрытое сетью морщин, светилось лаской и заботой. У него самого было шестеро сыновей, он очень любил детей. На его подворье всегда находился десяток ребятишек. Боярин ставил их на лёгкие работы. В свободное время ребята ходили в гости к соседям и всем рассказывали об обидчиках их семей, о резоимцах Константине и Павле, Вартане, о черномазом Гаварии и патлатом Урсе. И всюду дети - ангельские души - расхваливали господина и хозяина, боярина Жарислава.

Услышав обещание отомстить Константину, мальчик доверился неожиданному покровителю. Он подскочил к нему, вложил в сухую сильную ладонь свою грязную ручонку, крикнул:

- Хочу к тебе!

Боярин погладил мальчонку по голове и улыбнулся. В тот же миг его лицо преобразилось от оскала острых щучьих зубов.

2

Мать Изяслава-отрока, Микулиха, как её называли все на Копыревом конце, доила корову. Подумать только - корова... С тех пор как надорвался на княжьей работе Микула, муж, да вскорости и умер, не только коровы, и козы на подворье не было. А теперь - корова! И к тому же куплена на те деньги, что принёс сын с княжьей службы. Тот самый, что держался за материн подол, боясь отойти на шаг, тот самый, что обнимал её за шею, прижимался мягким тельцем и путался пальцами в её волосах. И вот сын заработал деньги и отдал ей. Может ли быть у матери большее счастье?!

Глядит не наглядится Микулиха, как упругими струйками бьёт тёплое молоко из тяжёлого коровьего вымени в глиняный корчажек, любуется не налюбуется.

- Ну и радость у тебя, Микулиха, ну и радость! - слышится от ворот певучий голос.

Корчажек падает из рук Микулихи. Молоко течёт на землю - белое мешается с чёрным. Женщина узнала этот голос. Она медленно оборачивается. Перед ней - улыбающееся лицо боярина Жарислава. Боярин разевает широкую пасть и ласково говорит:

- Бог в помощь, Лаленка. (И ведь не родные, не близкие, а боярин помнит, как её называли в молодости.) Услышал про твоё благоденствие, про удачу сыночка. Твоё чадушко у князя - знатный муж. Гривнами князь пожаловал, обогатил. Я и подумал: дай проведаю. За мужем твоим, Микулой, должок запомнился. Шесть лет дожидался терпеливо, знал - в нестатке вы. Нынче ж година подошла. При деньгах ты. У меня и знак Микулы есть на бересте.

Сзади Жарислава стоят сыновья Склир и Мечислав. Высокий, костистый Склир протянул отцу кусок бересты, на котором под двумя рядами букв нацарапан крест.

- Гляди, Лаленка, голубка, - продолжает Жарислав, - две гривны да двадцать ногат взял Микула. Лета текли - резы[29] текли. За шесть лет натекло... - Боярин поднял глаза к небу. - Натекло, Лаленка, три гривны и девятнадцать ногат. А долг платежом красен.

Закон "Русской правды" гласил, что сумма процентов - рез - не должна превышать более чем вдвое первоначальный долг. Тут и Жарислав ничего поделать не мог.

Женщина оцепенела. Таких денег отроду в доме не водилось. Если продать всё, что она имеет, и то столько не выручить. И на что брал Микула две гривны? Она знает лишь о долге в двадцать ногат. С отчаянием смотрит Микулиха на берестяную грамоту, на грубый крестик. Всё, всё перечёркнуто этим знаком. Крест поставлен на всех её надеждах. Теперь боярин может забрать её в полные челядинки, владеть её жизнью и смертью. Она вспомнила давнее.

А Жариславу и вспоминать не нужно. Никогда не забывал. И деньги Микуле занял нарочно. После его смерти хотел наложить лапы на его жену, да девятнадцать лет прошло. Присмотрелся к Лаленке - стара стала, негожа.

А встреча с Изяславом-отроком разбередила старую рану. Жарислав очень искусно подправил берестяную грамоту. Двадцать ногат переделал в две гривны и двадцать ногат. С тем и пришёл.

- Ведаю, Лаленка, долг отдать можешь, - говорит Жарислав. - И тебе лучше. Деньги отдашь - на душе полегчает. После они по ветру разлетятся. И ни мне, ни тебе. На твоё же благо пришёл. Ибо глаголет Господь наш Исус Христос: "Возлюби ближнего, яко самого себя".

Микулиха стояла без кровинки в лице. Из-за спины Жарислава его сыновья, Склир и Мечислав, выткнулись, знаки подают отцу: хватит речи вести, пора дело делать. А из-за плетня глядят соседи, любопытствуют, сочувствуют.

Микулиха не знает, что делать. Платить нечем. И долг признать нельзя. Микула не брал таких денег. И сказать нельзя. Ещё больше разгневается резоимец. Потащит на княжий суд, приведёт свидетелей.

Не выдержала женщина, заплакала. Жарислав ласково утешает, советует:

- Слёзоньки - сор. Выкинь их - полегчает, на душе чище станет. А коровушку продай. И огород продай, и рало[30]. Верни долг, голубушка. О душе твоей забочусь. Освободи её, облегчи. Долги у изголовья стоят, спать не дают.

Сквозь слёзы, как сквозь туман, видит Микулиха: Склир Жариславич подходит к корове, отвязывает. Бросилась к нему, голосит: "Не отдам!" Отмахнулся Склир так, что старая упала.

Но тут разнёсся, прогремел мощный басовитый голос Славяты:

- Не к добру, боярин, разгулялся!

Кожемякский староста Славята и с ним ещё несколько кожемяк вошли во двор. Славята поднял Микулиху, поставил на ноги рядом с собой, повернулся к Жариславу;

- Зачем пришёл?

Услышав ответ боярина, разгневался:

- Вылгать гривны хочешь? Взял лычко, а отдай ремешок? Микула брал только двадцать ногат. Я - видок[31].

Затрясся, зашипел Жарислав, да делать нечего:

- Писец попутал грамоту. Я не разобрался. По-божески: "Не умыслю зла на ближнего". Двадцать ногат и резы - будет гривна и четырнадцать ногат.

Славята кивнул одному из кожемяк. Тот подался с подворья и спустя немного времени возвратился с деньгами: кожемяки сложились - Микулиху выручать из беды.

В пояс женщина поклонилась Славяте. А он улыбается:

- И вы же кожемяки. Твой сын был у меня в захребетниках. А не осадить Жарислава - сегодня к тебе, завтра - ко мне. Дай волю щуке - житья рыбице не будет.

Он простился и пошёл со двора - жилистый, плечистый.

3

Неподалёку от хаты Микулихи кожемякам повстречались смерды[32] из близлежащих сел. Они везли на нескольких возах-колымагах необработанные шкуры быков и коней - на продажу. Кожемяки остановили смердов, приценились к товару. Намётанный глаз Славяты сразу же определил, какие шкуры лучше, но раньше старосты к возу подскочил Михаил Молот и ударил по рукам со смердом:

- Моё. Беру!

Остальные кожемяки с любопытством смотрели на Славяту. Они заметили, что и он устремился к этой колымаге, и знали: староста не привык ни отступать, ни уступать.

Славята разозлился. Неужели же он не заслуживает уступки? Он, не раз выводивший кожемяк из беды, отстаивавший их права в тяжбах с боярами и купцами, помогавший заключать выгодные сделки? Староста уже сбил шапку на затылок, готовясь гаркнуть: "Моё!" Его пальцы задержались за ухом, и вдруг Славята как-то обмяк... Пересилил себя, заулыбался и сказал Михаилу Молоту:

- Ладные шкуры. Молодец купец, сразу приметил.

Напряжённость прошла. Кожемяки зашумели, стали торговаться, перешучиваться. Славята купил шкуры у другого смерда и пошёл к своему дому впереди воза, показывая дорогу. Он несколько раз почесал за ухом. В том месте был шрам.

Шрам напоминал ему о юности, о её порывах и ошибках. Славята рос смекалистым и остромыслым, да к тому же сильным и выносливым парнем. Это делало его прирождённым вожаком. Ещё в ранней молодости за ним всюду следовала орава кожемякских сынов, боготворивших своего главаря. Постепенно Славята научился понимать людей, их желания, разгадывать их замыслы, подчинять себе. Но вместе с тем он привык решать за других, не спрашивая их согласия. Ему стало казаться, что он рождён повелевать, а другие - подчиняться. Он особенно остро возненавидел бояр. Ведь многие из них были значительно глупее и слабее его, а власть имели большую.

Однажды, в пору сватовства Славяты, кожемяки сообща выжгли и выкорчевали большой участок леса под огороды. Славяту подговорили родители невесты, чтобы он захватил себе наилучший кусок. Другие кожемяки не согласились с этим.

Славята запёрся в своём доме. Он был взбешён. Ах, они так?! Хорошо же! Он не будет больше вмешиваться в их дела!

И когда вспыхнул кулачный бой между гончарами, шерстобитами и кожемяками, Славята не вышел из дому. Он злорадно прислушивался к крикам и шуму. Раньше он всегда был среди дерущихся, прокладывал тяжёлыми кулаками дорогу, вёл за собою кожемяк. Теперь же пусть обходятся без него!

Он ожидал, что кожемяки не выдержат натиска шерстобитов и гончаров и можно будет вдоволь посмеяться над своими товарищами. Но кожемяки справились и без него.

Услышав, что шум драки удаляется, пристыженный Славята выскочил из дому и бросился к своим. Кожемяки встретили его хмурыми взглядами.

- Раньше в углу дрожал? На готовое пришёл? - спросил Михаил Молот.

Славята не успел ответить. Кто-то сзади накинул ему на голову полушубок. Его сбили с ног. На плечи, на голову посыпались удары. Славята попробовал сопротивляться. Это ещё больше разозлило кожемяк.

Славяту без сознания оставили на дороге. Мать еле втащила его в дом. Лишь через несколько дней Славята очнулся. И по мере того, как он выздоравливал и набирался сил, в нём крепло желание узнать имена тех, кто бил его, и отомстить. Первым пострадал бы сосед Михаил Молот, если бы нежданно-негаданно он сам не заглянул в гости. Михаил принёс мясо белок.

Славята отодвинул от себя подарок, приподнялся с постели, спросил:

- Кто бил?