Укради у мертвого смерть

Когда Амос Доуви, он же исчезнувший и объявленный банкротом Ли Тео Ленг, выходит из-за решетки, он «ищет» улетевшие суммы, составляющие восемнадцать миллионов долларов.

Где он будет искать?

Где бы я искал на его месте?

В финансовой компании «Лин, Клео и Клео», принадле­жащей Клео Сурапато. Компания является маткой по отно­шению к «Ассошиэйтед мерчант бэнк». «Лин, Клео и Клео» также имеет пакет акций «Индо-Австралийского банка». Бангкокское отделение «Индо-Австралийского» (управляю­щий Ж. Лябасти, сын крупного сингапурского дельца) по поручению «Лин, Клео и Клео» выступает гарантом по сдел­кам «Ассошиэйтед мерчант бэнк».

Вывод: это — круг, в котором растворились 18 миллио­нов, потерянные мною (рекомендация Доуви) в виде займа Ли Тео Ленгу, гарантированного «Индо-Австралийским» по поручению «Ассошиэйтед мерчант бэнк».

Итак — Клео Сурапато?

Не доказать пока...«

Севастьянов закрыл папку.

Теперь доказывать к тому же и запрещено генеральным.

Севастьянов достал из портфеля блокнот с перечнем воп­росов, которые в Москве поручили поставить в «Индо-Австралийском банке», об условиях сотрудничества в кредитовании совместных предприятий, в особенности экспортно-импортной фирмы с неограниченным списком товаров. Задание — пристрелочное, скорее техническое. Оце­нив его, Лябасти-младший не захочет говорить об Амосе Доуви. Узость севастьяновских полномочий банкир ощутит немедленно.

А если начать с васильевских забот?

... Шофер в картузе вежливо хихикнул, привлекая внима­ние.

—   Да? — спросил Севастьянов.

Рука в белой перчатке описала полукруг в сторону пере­улка Нана, населенного палестинцами и ливанцами. Араб­ские вывески покрывали стены. В загустевавших сумерках по спаянным в форме сердца неоновым трубкам метались огни. Они обрамляли на высоком табурете девушку с буке­тиком хризантем, прикрывавшей ридикюлем синяк на ко­ленке. Зеленоватая вывеска оповещала: «Почему бы и нет?»

—     Вполне красива, Випхават, — сказал Севастьянов. И хохотнул, как научился у кантонских китайцев в Сингапуре. Ничего, пустота за смехом и цинизм.

Водитель поклонился зеркалу заднего вида. Севастьянов усмехнулся. Его реакция будет доложена. В особенности то, что запомнил имя шофера. Черточка, как говорится, к пси­хологическому портрету.

Жоффруа Лябасти переминался перед зеркалом в дверце шкафа крохотной комнатушки, примыкавшей к его кабине­ту. В зеркале с ровными интервалами в полсекунды раскаля­лось отражение мигалки над автостоянкой сервисного цент­ра «Тойота» под окном.

Комнатушка называлась «гарсоньеркой» на французский лад, иной раз он ночевал на узкой кушетке, но один. Неписа­ное правило: скрытая часть жизни остается за забором...

Выбор остановил на белом пиджаке в серую полоску, си­ней сорочке, черных брюках. Галстуки в семье носили три­котажные и темных оттенков, прихоть отца. Возможно, что­бы досадить матери, генеральской дочери, тоскующей не столько по Парижу, сколько по светлым шелковым одеждам Сайгона, называющегося теперь странным словом Хоши­мин. Кажется, таково было имя ведущего в тех краях марк­систа.

До встречи с марксистом из Москвы оставалась четверть часа. Жоффруа завернулся в шелковое кимоно. Дернув за шнурок, опустил шторы. Вдавил оранжевый клавиш запуска электронной защиты компьютера. Какие-то импульсы, при­рода которых оставалась доступной пониманию лишь дяди Пиватски, предупреждали перехват сведений при вызове их на экран из электронной картотеки «Индо-Австралийского банка».

Жоффруа набрал на щелкавших клавишах код. Что же за спиной у русского с корсиканской фамилией? Имя ничего не напоминало, но когда вереница второстепенных сведений потянула на экран фамилию Васильева, его сделки с «Ассо­шиэйтед мерчант бэнк» и преследование по суду Амоса Доуви, знакомство с Клео Сурапато и связи с «Индо-Австралийским», он понял, что можно промахнуться. Требовалась основательная подготовка.

Установленная в операционном зале банка телекамера, когда Жоффруа включил ее «глаз», показала на экране, сосед­нем в панели с компьютерным, пустой стол старшего бух­галтера. Перед столом в кресле для посетителей томился китайский джентльмен в линялых шортах, майке и шлепан­цах. Он прижимал пачку гонконгских долларов, завернутых в кусок газеты. Чекам не доверял, менял наличность на на­личность... У прилавка кассира бородач с сигарой, француз­ский консул, и прилетевший из Парижа бледный полицей­ский комиссар в темной рубашке, похожий на де Голля, перебирали пачки счетов. Откладывали подписанные конт­ролером, выбросившимся с восьмого этажа. Странная смерть, растрат за ним не осталось... Впрочем, в Бангкоке некоторым «фарангам» на роду написано выброситься или быть выброшенными с балкона высотки. Если человек от­правился в Азию, как говорит дядя Пиватски, не исключено, что именно за смертью, и не нужно искать других объясне­ний. У всякого на шее петля с датой, когда веревка натянется. Таково брахманское представление о «карме» — судьбе!

Куда же запропастился бухгалтер?

Жоффруа снял трубку телефона внутренней связи. На­брал 02.

—   Слушаю, шеф, — ответил старший бухгалтер.

—    Через десяток минут привезут русского. Если к этому времени я не появлюсь внизу, встретьте, пожалуйста. Скажи­те, я задерживаюсь на короткое время. Поговорите о чем-ни­будь. Так, вообще...

Бухгалтер молчал. Это, во-первых означало: зачем меня учить, молодой хозяин? И во-вторых: ваш отец, молодой хозяин, появляется на деловых свиданиях пунктуально. Не исключалось, что отец обеспечил этому китайскому педанту канал контроля за выходом его, Жоффруа, личного компью­тера на блок электронной памяти и бухгалтер видит на своем экране, чем интересуется заведующий отделением. Поэтому Жоффруа не клал трубку, ждал ответа.

—   Слушаю, шеф, — сказал бухгалтер.

Он носил прозвище «Крот», поскольку обитал в подзем­ном, грунтовом мире «Индо-Австралийского банка», высовывыясь на поверхность в исключительных случаях. Случаи на жаргоне людей банка классифицировались как «явление привидений». Гонконгский миллионер в белье и полицей­ский комиссар из Парижа, находившиеся в операционном зале, входили в этот разряд. Ожидавшийся московский гость, пожалуй, тоже.

Крот, обретаясь в подземельях, обладал обостренным чутьем на отклонения, свершавшиеся на поверхности, в ре­альной жизни. Изощренный и даже сваренный из подлин­ных цифр «опасный» финансовый документ застревал на его столе. Крот, конечно, не мог действовать в одиночку. Банков­ские агенты и биржевые маклеры, то есть «ребята горячих денег», как называл их дядя Пиватски, поговаривали, будто бухгалтер имеет собственных «кротов», роющих на недося­гаемых глубинах чужих замыслов, благодаря чему обвали­ваются хитроумные подходы к деньгам отца, его «старинно­го друга» Клео Сурапато и «боевого товарища» дяди Пиватски.

Жоффруа набрал сингапурский номер такого «крота». От­ветил голос, услышав который, он почувствовал, что посту­пил правильно.

—    Барбара? Это говорит парень, который пять лет назад набрался наглости сказать ведущей финансовой журналист­ке в деловом клубе исторические слова: «Весна, мадам, и хочется познакомится с совершенно нескромной девушкой».

—  А что сказала финансовая зануда?

—    И с каким-нибудь бездельником, чтобы убраться от­сюда на свежий воздух поиграть в крикет.

—    И тогда бездельник призвал: «Примерим наши наме­рения!» Какие они у тебя сейчас?

—  Барбара, меня интересует подоплека дела Амоса Доуви.

—  Ах, русские!

В ее тоне послышалось оживление.

—   Отчего энтузиазм?

—     Россия, как говорят политики, свехдержава и в том числе, как считал интересующий тебя Доуви, с деньжатами, которым счета нет. У меня же ощущение, что ее ребята как раз начали их считать. Вот и твой звонок... По правде, я ждала, то есть жду из Бангкока другого. Как раз от русского. Но это — не к делу!

Она назвала Жоффруа код выхода на банк сведений, ко­торые его интересовали.

—   Очень щедро, Барбара. Спасибо большое!

—   Только потому, что мы чуть не стали родственниками, Жоффруа.

—   Ты собиралась каким-то чудом выкрасть акции этого семейного банка?

—     Вполне возможно. Несколько часов назад твой отец сделал мне формальное предложение...

Она разъединилась.

Жоффруа дважды сбивался с порядка, в котором следова­ло набирать цифры закодированного телефона в Сингапуре. Барбара выдала ему выход на информационные запасники компьютерной памяти газеты «Стрейтс тайме».

Отец предпринял странный и неожиданный шаг. Стран­ный и неожиданный... Деловой расчет исключался. Тогда — возраст? Пока не поздно, связать последние годы жизни с элегантной и умной, обаятельной и загадочной метиской? Как говорится, суета перед закрытием ворот?

Он минуты две читал и не понимал вызванного на экран текста. Заставил себя сосредоточиться. На мониторе компь­ютера мерцали строки:

«Барбара Чунг, доверительно для тех, кого касается.

Мой источник из Вашингтона. Попытка КГБ секретно прибрать к рукам калифорнийские банки, в которую вовле­чен бывший сингапурский делец Амос Доуви, будет сорвана принятием соответствующего закона. Два демократа от Нью-Йорка, а именно сенатор Дэниэл Мойнихен и член палаты представителей Чарльз Шумер, выступят с законо­проектом. Он станет откликом на сообщение о такой попыт­ке, ставшей известной журналистам из «Нью-Йорк тайме». Законодательную инициативу поддерживают органы воен­ной разведки. Они и стали источником публикации, соглас­но которой советский агент попытался скупить акции трех банков в Северной Калифорнии и подбирался к четвертому. Агент осуществлял часть плана КГБ по проникновению в коммерческие и технологические секреты.

В настоящее время в США нет препятствий для покупки иностранцами четверти, а то и больше акций финансовых или банковских компаний, что равносильно фактическому приобретению их в собственность. В законопроекте ставится заслон такой возможности, предусматривается требование предоставления сведений о национальном происхождении средств покупщика и наказание за ложные данные.

Проведено расследование, из которого следует, что разве­дывательным властям США подкладывается следующая версия.

Амос Доуви, намеревавшийся купить акции американ­ских банков, сообщил в ЦРУ, что располагал для этого день­гами, выданными ему под видом кредитов в Сингапуре рус­ской организацией, фактическим боссом которой является некто Васильев, генерал КГБ. Доуви перевел полученные 18 миллионов долларов сначала в Панаму, где открыл счет в «Пасифик Атлэнтик бэнк». Оттуда он перевел деньги дальше в Нэшвилл, Техас, в «Юнион бэнк». Приехав в Нэшвилл, Доуви отправил свои миллионы в Сан-Франциско. Появив­шись в этом городе, он развернул операции по скупке акций «Пенинсула нэшнл бэнк», «Ферст нэшнл оф Фресно», «Тахои нэшнл бэнк» и «Камино Калифорниа», выдавая себя за нэшвиллского дельца. Затем — арест Доуви в Сан-Франциско по розыскному запросу из Гонконга, его побег и повторный арест в Лондоне с последующим судом.

Клифф Палевски, адвокат Доуви, заявил, что не может быть сомнений в чистосердечности признания его клиента в работе на КГБ по принуждению. Другой его адвокат, Эфраим Марголин, сказал на суде, что, если бы банки попали в руки Москвы, это распахнуло бы ей ворота к секретам оборонных химических предприятий в Селиконовой долине. Доуви, ут­верждают адвокаты, стал невинной жертвой интриг русского разведчика Васильева. Приговор о мошенничестве должен быть отменен и клиент выпущен на свободу. Однако доказа­тельства правдивости такого утверждения суд счел недоста­точными.

Позиция русских. Васильев, известный в финансовых кругах Сингапура, в частных беседах отрицает причастность Москвы к действиям Доуви в США. Не отрицает, однако, выдачу 18 миллионов долларов в качестве кредитов по реко­мендациям Доуви, работавшего советником советской внешнеторговой организации. Гарантом по кредитам высту­пал «Ассошиэйтед мерчант бэнк».

«Ассошиэйтед мерчант бэнк» объявил банкротом своего клиента, некоего Ли Тео Ленга. Это имя — деловой псевдо­ним Амоса Доуви, которым он пользовался для собственных сделок с фирмами, пользовавшимися его рекомендациями в отношениях с русскими партнерами. Ведущая из этих фирм — «Лин, Клео и Клео», владелец Клео Сурапато. По­средничество обеспечивало бангкокское отделение «Индо- Австралийского банка».

Советский директор, формальный начальник Васильева, был отозван в Москву, где подвергнут суду за коррупцию, халатность и растраты, но не осужден. Это стало основным поводом для утверждений, что Доуви явился жертвой интриг КГБ».«

—  Слушаю, шеф, — сказал в телефон приторным голосом Крот, когда Жоффруа позвонил ему в приемную. — Мы как раз беседуем здесь с господином Севастьяви...

—   Когда «Ассошиэйтед мерчант бэнк» подал в суд о бан­кротстве Ли Тео Ленга в Сингапуре?

—   Два месяца назад, шеф.

—   А когда судебное заседание?

—   Через четыре месяца и неделю, шеф.

Жоффруа бросил трубку и включил трансляцию разгово­ров в приемной.

—  Финансирование совместных предприятий, — говорил по-английски русский, — одно из основных наших занятий. Сойдемся в деталях, сойдемся и в принципиальной догово­ренности.

—   Значит, и совместные кредиты? — спросил Крот.

—    Почему нет? Опыт у нас в этом отношении есть.

—   Вы, кажется, работали вместе с господином Василье­вым в прошлом?

Жоффруа придержал палец, лежавший на кнопке выклю­чения системы подслушивания в приемной.

Пора было появиться в приемной и самому.

На мраморной лестнице в операционный зал, к которому примыкала гостиная, Жоффруа испытывал чувство тревоги. Отец считал секретность в делах основной гарантией успеха. Как во французской кухне вид кушаний. А он узнает, что одна из отвратительнейших связей «Индо-Австралийского бан­ка», банка его отца, с Ли Тео Ленгом, то есть Амосом Доуви через Клео Сурапато заложена в компьютерную память Бар­барой Чунг с достоверностью, не вызывающей сомнения.

Он чувствовал себя актером в театре теней, где зрители по ошибке расселись с закулисной стороны занавеса, а его отец и Клео Сурапато разыгрывают подсчет денег, манипулируя фальшивками.

С тем большим радушием Жоффруа протянул руку рус­скому.

—   Господин Севастьянов! Спасибо, что позвонили!

—     Господин Севастьянов, — перебил печально Крот, — сообщил горькую новость. Господин Васильев, которого мы все хорошо знали и высоко уважали здесь, оказывается, скончался несколько дней назад. Невосполнимая утрата!

Сокрушенно сутулившийся Крот встал и поклонился.

—     Прошу извинить, господин Севастьянов. Копятся за­боты к исходу дня... С вашего разрешения, шеф...

Крот переиграл и Севастьянова, и хозяина. Уходом пока­зал, что не интересуется предложениями посетителя, а если у того есть другие, более серьезные, их следует адресовать иным людям, не Лябасти-младшему. Срыв же преемствен­ности в беседе показывал Севастьянову, что новый партнер по разговору подслушивал ее начало.

Жоффруа развел руками.

—   Что ж... Давайте договорим за ужином!

Подвальный зал ресторана гостиницы «Шангри-Ла» ок­нами выходил в реку. В отчищенных до невозможной про­зрачности стеклах стояла коричневая вода, в которой рои­лись представители диковинных существ, обретающихся в омывающей Бангкок Чаопрайе. Рыбешки, тритоны, пауки и плоские лягушки, привлеченные подсветкой, ошалело тыка­лись в невидимую преграду, сослепу забросив охоту друг за другом.

— Отвратительно! Верно? — спросил Жоффруа Лябасти- младший Севастьянова. — И, представьте, популярнейшее место у местного делового мира для встреч... Большинство ведь китайцы.

—   Я видел, как под стеклянными колпаками держат дере­вянные терема, населенные белыми мышами. Наблюдают за жизнью, родами и смертями... Словно телевизор смотрят.

—   Мышиный театр с пьесой из человеческого бытия, а?

В зале царила прохлада и не верилось, что вода за стеклом

может быть теплая, как суп, а на улицах выше тридцати жары, влажность и духота.

Когда обсуждали меню, Севастьянов удивился вкусу бан­кира. Француз, сын француза предпочитал немецкую кухню.

—   Ваш отец, что же, эльзасец?

—     Нет, парижанин. Мама, правда, из Шампани. Вернее, мой дед, генерал де Шамон-Гитри... Но ведь это все равно Иль-де-Франс... Мама родилась в Сайгоне, как и я... А что?

Жоффруа казалось, что партнер ощущает насторожен­ность к нему со стороны «Индо-Австралийского». Да пусть! Русский в Бангкоке проездом, а что таится в скрытном си­бирском уме, этого предсказать и Крот не в состоянии. Так что, барьер, возникший на пути серьезных переговоров, воз­можно, благоприятный для банка исход, обеспеченный по воле или против собственной воли Кротом.

Во всяком случае, у русского повод для нежелательных разговоров об обеспечении «Индо-Австралийским» невып­лаченных Москве кредитов был. Но когда упоминалась кон­чина Васильева, Севастьянов не воспользовался предлогом, чтобы развить тему кредитов. Видимо, и не собирался раз­вивать. Финансовый технарь, как говорится, поставит кре­стики на перечне вопросов, которые велели задать, и укатит в Сингапур, довольный уже тем, что пригласили поужинать в роскошном ресторане.

Утопая в диване, обтянутом шерстяной плетенкой, по­глядывая на гигантский аквариум за окном, Жоффруа раз­вивал фантастический проект перестройки финансового хо­зяйства отца. Схему превращения «Индо-Австралийского банка» со всеми связями и интересами в замкнутый опера­ционный цикл.

«Замкнутые круги в финансах? Не понимаю...» — сказал бы Васильев. Он всегда ставил вопросы в таком стиле. По­вторял утверждение с сомнением, а потом сообщал, что не понимает его. Севастьянов с удовольствием повторил прием.

—     Превратить банк в полностью самообеспечивающую­ся систему без подпитки извне, исключить постороннее, в том числе и правительственное вмешательство. Уплата на­логов, вот и все отношения с администрацией, с нацией, если хотите. Только в этом случае, господин Севастьянов, ваши люди останутся вашими людьми...

—    По нынешним временам это абстракция. Абсолютная финансовая монархия...

—   А отец утверждает, что существование такой системы сбережет жизненность и независимость банков. И нам, дело­вым людям, не придется верить на слово правительству, которое все больше влезает в долги. Тогда слово бюрократа не будет калечить реальный мир реальных людских интере­сов и забот лишь потому, что оно нашептано прямо в ухо премьер-министру...

—   И что же, ваш отец следует своим намерениям?

—    Мы говорим о теоретических посылках, господин Се­вастьянов, а не о намерениях «Индо-Австралийского», вер­но? — сказал Жоффруа и поманил официанта, чтобы распла­титься.

... Севастьянов отпустил водителя за квартал от гостини­цы, против 30-го переулка Сукхумвит-роуд, безлюдной и продуваемой влажным ветерком в полуночный час. Зеленые, красные и синие всполохи реклам, которые забыли выклю­чить, бликами отражались на крышах редких автомобилей.

Скачал себе: