Укради у мертвого смерть

На суде Доуви показал, что, сбегая из Сингапура, дейст­вовал по заданию советской разведки. А жульничество с под­ставными фирмами было прикрытием для передачи ему крупных сумм. На них Доуви приказали скупить акции трех американских банков, контролирующих химические обо­ронные предприятия.

Поскольку Доуви считался гонконгцем, то есть поддан­ным британской колонии, суд определил десятилетнюю от­сидку в Гонконге.

Раковая опухоль, поразившая финансовую машину Ва­сильева, не стала смертельной потому, что даже операции, совершавшиеся по протекции Доуви, подпадали под дейст­вие жестких правил, разработанных профессионалами вы­сокой пробы. Но сам Васильев должен был сгореть. После отзыва авторитетного начальника в Москву Васильева на­значили на его место. Чтобы зачищать и выправлять допу­щенные огрехи, но не переделывать. Переделка означала бы бесповоротный приговор бывшему васильевскому шефу. В сущности, оба оказались жертвами. Одного назначили туда, куда не следовало. Второго сделали поначалу заместителем там, где ему следовало руководить.

Но этот вывод в дроздовской закрытой записке по поводу происшествия оказался вычеркнут.

В сущности, Васильеву предложили невероятное — пере­прыгнуть пропасть в два прыжка. Возвращать украденные Доуви деньги. И одновременно продолжать дела так, будто исчезнувшие восемнадцать миллионов долларов остаются в активах. Самой же убийственной ошибкой было то, что изо­бретенная Васильевым система кредитования не имела офи­циального идеологического оформления. Давать капитали­стам народные доллары в рост? Пока дела шли, вопрос не задавали. Пока дела шли...

Дроздов, которому доводилось работать за рубежом в одиночку, знал, какая неведомая потенциальная сила накап­ливается в человеке в таких обстоятельствах. Васильев был одинок, почти одинок. Идущим впереди, с опаздывающей поддержкой, да и поступающей, лишь когда победа видна... А ее цену никто не знает, кроме самих победителей и побеж­денных, в деле и в обыденной жизни чаще оказывающихся занудными трудягами, а не шумными выскочками или, как принято говорить, выдающимися людьми. Себя Дроздов считал занудным трудягой. Консульскую работу — делом случая.

Занудным трудягой в шутку величал на заставе лейтенан­та Дроздова сержант сверхсрочной, закадычный друг и в общем-то главный заводила в их дружбе Эдик Бобров.

Перед первомайским праздником с «другой стороны» пришли трое, захватили солдата. Захватили из-за автомата Калашникова, которые только что выдали пограничникам. Профессионалы оглушили русского первогодка и утащили. Когда солдатик очнулся, сумел развязать путы, прихватить четыре чужих карабина и вернуться на заставу. Но «Калаш­ников» остался. И чужое оружие лишь усугубляло положе­ние, ибо могло быть расценено как «лазание на рожон» вме­сто планомерной воспитательной работы по повышению бдительности среди вверенных Дроздову людей. С солдата же спрос солдатский, ниже должности нет и дальше границы русской земли тоже.

Солдат доложил о случившемся Эдику. Эдик не доложил никому. Вместе с солдатом ушел за кордон. Вернулись они с «Калашниковым», который волок вместе с Эдиком, получив­шим кинжальное ранение в живот, плачущий солдат.

Во всех рапортах и на всех допросах первогодок несдвигаемо показывал, что находился на посту в окопчике, куда для оказания шефской комсомольской помощи прибыл сер­жант Бобров. В это время напали четверо. Нарушители по­лучили отпор в рукопашной скоротечной схватке, обрати­лись в бегство, побросав карабины. Однако Бобров оказался тяжело раненным в живот, отчего вскоре скончался. Солдат клялся отомстить безупречной службой по охране государ­ственной границы, отличной боевой и политической подго­товкой. Он глядел на Дроздова, потом на прибывшую верто­летом комиссию лишенными всякого выражения глазами и стоял на своем.

Перед смертью в санчасти Эдик сказал Дроздову:

—   Помнишь, Коля, приезжал старичок лектор из Душан­бе про Персию рассказывать? Запомнились мне его слова... Где много людей — там свобода, но свобода от милосердия и ответственности. Теперь сюда понаедет столько народу, что­бы разбираться... А в нашем случае нужны милосердие и ответственность. Если я скажу солдату, чтобы говорил всю правду, чем для тебя кончится? Судом. Не жди милосердия и ответственности...

—     Брось, Эдя! Брось... — только и мог сказать Дроздов, держась за синюю и холодную руку друга. И когда вышел из медпункта, жить не хотелось, ибо не оставалось на этой за­ставе и на этой земле правды для Дроздова, хотя все справед­ливо и правильно, даже то, что солдат стоял на своем.

Когда военврач пригласила прощаться, Дроздов услы­шал:

—    Коля, обещай на пацана не давить. Он мне слово дал, слово перед смертью. Так что все будет рассказывать, как рассказывает. Хоть убей его самого. В училище пойдет... Вместо меня. Как я хотел...

—   Ну, что ты, Эдя. Еще поживем, еще поживем, Эдя!

—    Давай прощаться... Я военврачу сказал, что хочу уви­деться с тобой, пока в сознании... Выполни мое последнее желание...

—   Ну, что ты, Эдя...

—      Очень хотелось пройти по Красной площади. Да не просто. Просто ходил по ней в ГУМ... В параде. Добейся, чтобы пройти тебе самому, а на марше обо мне думай. Дома все обойдется. Нас четверо братьев, мать-отец не осиротеют. А девушки нет... То есть были, но не такие, чтобы письма писать хотелось...

—    Эдя, что ты, ну что ты, Эдя... Пройду, Эдя. Пройду по Красной площади... И твой портрет пронесу!

—     Не положено сержантские фотокарточки на Красной площади поднимать. Это я точно представляю... Но пройди. И думай про меня...

Не добился бы участия в параде Дроздов, если бы бобровских слов не услышала военврач-майор, муж которой был генералом. Шел Дроздов с чужим подразделением и перед концовкой команды, когда запел ее колоновожатый на высо­чайшей ноте, на срыве голоса начальника рукой в белой перчатке воткнул заготовленную фотографию друга в ват­ную грудь шинели одновременно с тем, как грянули сотни подошв о брусчатку. А шел из-за роста лейтенант правофлан­говым, и бело-серый неуставной кружок на груди видели, может, и с Мавзолея.

На четвертый день ареста в Лефортовских казармах в следственном изоляторе КГБ Дроздова провели по длинно­му коридору и усадили на табуретку в каморке, куда с улицы доносились слабые удары то ли церковного колокола, то ли курантов. После разговора, который состоялся с вежливым человеком в красивом штатском костюме, отсидев назначен­ные две недели дисциплинарного ареста, не лейтенант боль­ше, а младший лейтенант Дроздов явился туда, где готовят консульских работников.

Принимал анкету старичок чекист, который, расспросив про случившуюся историю, качнул головой и сказал:

—   Горячее сердце — это хорошо. Но нужны еще два каче­ства...

—  Холодная голова и чистые руки... Это у меня на заставе висело.

—   Но есть и другие слова Дзержинского. Вызвать раская­ние — влияние, а заставить признаться — принуждение... Хочу верить, что, рассказав до конца о происшедшем на заставе, вы испытываете и чувство облегчения. Больше такое бремя не взваливайте. Ложь во спасение тоже ложь, тут даже молитва на погибшего боевого друга положения не меняет... А так, что вам сказать? Учитесь. Получилось, что друг вас сюда привел. Случай-то небывалый!

А кто даст гарантию, рассуждал Дроздов, что Севастьянов не затаил молитвы на Васильева? Что это его понесло к бывшему, да еще пребывавшему на опальной пенсии на­чальнику, едва стало известно о его кончине? Поговаривали ведь и худые вещи про Васильева. Не боится, значит, бухгал­тер, подозрений?

Это-то и тянуло душу.

Дроздов перебросил два листка на настенном календаре. На третьем, обозначавшим день, в который Севастьянов уез­жал в Сингапур, сделал загогулину, обозначавшую в его лич­ной шифровальной грамоте нечто вроде «непринужденное общение в присутствии третьего». Какого третьего? Может, Павел Немчина? Они знакомы... Вспомнил улыбку Севасть­янова. Легкая, но глаза какие-то погасшие.

Вдруг отчетливо подумал: не удастся этому бухгалтеру то, что не получилось у Васильева. Есть ли у него терпение, рассудочность и немалое мастерство интриганствовать? Ощутит ли грань между дозволенным и преступлением? Что-то подсказывало — этот будет, будет мстить. Консул отправился налить кофе. Наклонившись над ко­феваркой, увидел в окне, что бухгалтер и Клава Немчина снова появились на веранде у входа в посольское здание. Сколько же они там стоят?

—     Не верю я ни в какие случайности, — говорил в это время Севастьянов Клаве. Ее глаза, губы, вся она, облеплен­ная под сквозняком из посольских сеней легким бумажным платьем, была перед ним. Протяни руку — и дотронешься.

—    Мы можем встречаться в этом городе, — сказала она твердо.

—   Легче уж между линий окопов на фронте... Думаешь, о чем говоришь?

—    Действительно, не думаю. Но и на фронте назначали свидания...

—    Вон идет твой муж, — сказал Севастьянов. — Кого ты собираешься обманывать — его или меня?

—    На Волге ты так не рассуждал. А я тебя не упрекала и таких вопросов не ставила...

— Севастьянов! Привет! С приездом в достославный Бан­гкок! — сказал ее муж. — Что там мне прислали?

—     Семейных тридцатник с просьбой насчет пленок, — сказал он почти грубо.

Немчина склонил с высоты своего роста голову над ними.

—  Сделаем... Могу сразу и отвезти назад в гостиницу. Где вы на постое?

—   «Амбассадор», — сказал Севастьянов. — Комната 686...

5

Капитан контрразведки генерального штаба Супичай кивнул юнкеру военно-морского колледжа в сторону своей каморки. Продержал там стажера две минуты одного перед столом с пишущей машинкой и бланками протоколов, по­меченными сверху знаком «гаруды» — священной птицы, символизирующей герб страны. Вошел сам, но не сел. Рас­порядился начинать доклад. Прохаживался за спиной, отме­тив, что стрижка юнкера выглядит вполне гражданской.

Рассказ изобиловал подробностями. Но капитан не пре­рывал. Не юнкеру решать, что существенно в его наблюдени­ях, что — нет.

Стажер выбрал для ведения слежки за своим «объектом» провинциальный костюм. Просторная домотканая рубаха, расходясь к подолу, скрывала широкую грудь и натрениро­ванный пресс живота. Штаны пузырями на коленях не при­влекали внимания. Но кожаные сандалии, хотя и заношен­ные, не могли принадлежать человеку с крестьянскими ступнями. Обувь полагалась бы резиновая, подешевле.

—   Что вы пили, когда сидели в забегаловке?

—   Кофе, господин капитан.

—     Посмотрите на свои ноги и спросите себя: если бы я увидел человека, пьющего кофе, с такими ступнями? Следо­вало заказать рис с овощами, либо пиво со льдом, либо уж мороженое... Человек с окраины или деревни не станет тра­титься на кофе, для него он — не праздник и не обыденность, кофе для него — ничто. Человек вашего обличья попотчует себя в городе пивом или мороженым... К костюму нужны резиновые шлепанцы, но обуйте уж кеды. В шлепанцах, если понадобится, далеко не сбегаешь... Итак?

—  Женщина прибыла и уехала на «тук-туке». Имела пакет с маркировкой универмага «Новый мир», который на Балампу. Красного цвета. Это сегодняшний цвет, я проверил. Они выпили пепси, после чего русский расплатился. Они вышли, взяли такси и там поцеловались. Такси отвезло их в «Амбассадор», номер 686. Окно во двор. Резервирование сделано русским торговым представительством. Все, господин капи­тан.

—   Почему они целовались в машине?

—   Думаю, чтобы не делать этого на людях, господин ка­питан.

— Европейцы свободно делают это на людях, юнкер. Если им не нужно скрывать свои отношения. Двое боялись не тайцев, а твоих. Работайте в этом направлении. Не навязчи­во. Пока я ничего не вижу. Просто набирайте факты. Главное: присматривайтесь — нет ли у вас конкурентов из какой-либо другой... организации, особенно зарубежной. Это понятно?

—   Понятно, господин капитан.

Юнкер сделал поворот кругом. Работа не обещала быть тяжелой.

Севастьянов лежал на траве навзничь. Раскинутыми ру­ками свободно обнимал облака... Так было вольно и спокойно на душе.

Потом увидел далеко внизу, в котловане, ползущую по насыпи зеленую змею — электричку. Ее единственный глаз — прожектор — светил против солнца. Стояла солнеч­ная, ветреная и холодная погода.

С этим ощущением он проснулся и вздрогнул.

—   Мне пора, — сказала сидевшая над ним Клава. Белые полоски, оставленные купальником, выделялись на загоре­лых плечах.

Случаются такие дни, когда просыпаешься себе на горе. С ощущением непоправимого несчастья. Зачем он отклик­нулся на ее звонок из универмага? Сорвался, примчался, ничего не соображая от волнения, в забегаловку на Рачждам-нен-роуд, привез ее в гостиницу.

Зазвонил телефон. Севастьянов перекатился по широ­ченной кровати к аппарату.

—     Пожалуйста, говорите, — сказала телефонистка. По­том включился, прокашлявшись, человек, для которого анг­лийский вряд ли был родным языком. — Господин Севасть­янов?

— У телефона, — ответил он, чувствуя, как струя прохлад­ного воздуха, бьющая из кондиционера, упирается между лопатками, а солнце, пробив задернутые жидкие занавески, слепит.

Клава наклонилась, мазнула губами в щеку и, перешагнув ворох его и своей одежды на полу, семеня, ушла в ванную, на ходу зашпиливая волосы.

—    Говорит Лябасти, Жоффруа Лябасти-младший, «Индо-Австралийский банк». Приветствую вас в этом городе!

—     Приветствую вас, господин Лябасти, очень рад вас слышать. Большое спасибо, что позвонили...

—  Вы не располагаете временем сегодня около шести по­полудни? Мы могли бы встретиться в нашем отделении на Вайрлесс-роуд. Полагаю, переговоры не помешают потом вместе пообедать?

Клава появилась из ванны, сбросила полотенце, присела на кровать. Прикрыла собой от кондиционированного сквоз­няка. Он почувствовал, что она открыла флакон с духами.

—   Договорились, — сказал Севастьянов в трубку.

Часы на столике с лампой возле кровати показывали

четвертый час.

Севастьянов положил трубку, но не оглядывался, слушая, как Клава шуршит платьем. Вновь пронесся аромат ее духов. Стал острее. Она наклонилась.

—  Я пошла. Утром позвоню... Ничего не говори.

Он и не собирался.

Однажды они ездили в Таллинн ночным поездом и перед рассветом увидели овальное зарево. Проводник объяснил: отражение озера Юлемисте. Но они не поверили. А вечером в северной кромке неба над городом опять появился сереб­ряный овал, тронутый пятнами черных облачков. Запомни­лась красная лампа над аптекой в углу Ратушной площади, собака-попрошайка, крутившаяся под ногами людей в узких пальто возле позеленевших каменных ваз у бара «Каролина».

Эти детали, вернувшись, он рассказывал Ольге через час после того, как расстался у «трех вокзалов» с Клавой...

Не хотелось думать, как теперь, вернувшись из «Амбассадора», Клава будет изворачиваться и врать Немчине. Ложь могла войти в его жизнь. Но эта ложь марала только его. Он лгал один. Теперь врала и она, грязь ложилась и на нее, и в этом-то заключалась для Севастьянова суть непоправимого несчастья, случившаяся катастрофа. С той же злостью, как на обледеневшей Волге, он думал, как расчетливо и практич­но она приготовила их встречу в Бангкоке.

Вдруг устыдился своего озлобления. Какая разница, рас­четливая ложь или вынужденная? В обоих случаях — ложь.

Оставляя мокрые следы на малиновом ковре, он прошел из-под душа к зазвонившему телефону.

—   Господин Себастьяни? — спросила женщина.

— Моя фамилия Севастьянов, через «в» и в конце тоже «в», пожалуйста...

—     О! Прошу прощения господин Севастьяви... Теперь верно? Господин Лябасти-младший просил сообщить... Я — Нарин, помощник господина Лябасти-младшего.

«Китаянка, наверное», — машинально подумал он.

— Вам вышлют автомобиль к пяти тридцати в гостиницу. Водитель будет дожидаться у входа. Его зовут Випхават. Спа­сибо, до свидания.

Попугаи в вольерах шумели перед закатом. Опять гремел гром, обрушивался ливень, грохотала кровля. Гвалт затих на минуту, но один какаду продолжал упорствовать, изображая захлебывающуюся водосточную трубу.

Привратник в синей ливрее с золочеными пуговицами спросил:

—   Господин Себастьяни?

Водитель в кителе, сняв картуз, открыл дверцу «ситроена».

Сигналя свистком, приклеившимся к сухим от жары и газа губам, охранник с дубинкой в ременной петле, втиснув­шись между бампером «мазды» и ржавым крылом сундукоподобного «лендровера», буквально телом придержал поток машин в крайнем ряду на Сукхумвит-роуд. Водитель «сит­роена» вильнул в брешь. Можно было бы и выключать мотор. Сомкнувшееся стадо пестрых автомобилей вынесло бы само по себе, подталкивая, к центру.

Севастьянов открыл на коленях папку с условными бук­вами, означавшими «Отношения «Индо-Австралийского банка» с Амосом Доуви». Досье не относилось к служебным бумагам, конторе не принадлежало. Подшитые листы запол­нялись в разное время Васильевым.

Страница первая. «Амос Доуви».

«53 года. Находится в гонконгской тюрьме Стекли. От­бывает десятилетний срок за мошенничество. Обратился к правительству США с прошением о поддержке своего хода­тайства относительно досрочного освобождения. Обращение отправлено в Вашингтон через американское генконсульст­во в Гонконге. Ссылается на соглашение британского прави­тельства с правительством США о взаимной выдаче пре­ступников. Угрожает канцелярии британского губернатора территории иском о возмещении материального и мораль­ного ущерба.

Бывший почтовый служащий. Состояние нажил на бир­же. Преступление, за которое отбывает наказание, состоит в тайной перепродаже акций внутри собственной финансовой компании «Мосберт холдинге», а также в ведении фальши­вых бухгалтерских книг и публикации заведомо ложных све­дений о своей компании около 4-5 лет назад.

Источник: публикация Саймона Маклина (псевдоним Барбары Чунг из «Стрейтс тайме») в «Бизнес уикли».

Страница вторая. «Рассуждения».

Четыре года или пять лет назад?

« — Если пять лет назад, тогда банкротство Ли Тео Ленга, то есть разрыв с ним «Ассошиэйтед мерчант бэнк» завязан и на компанию «Мосберт холдинге». По той простой причине, что Ли Тео Ленг и Амос Доуви — одна и та же личность. На сингапурском паспорте банкира Ли и гонконгском паспорте финансового эксперта Доуви абсолютно идентичные фото­графии...

Возможный контур воровской операции:

«Ассошиэйтед мерчант бэнк», объявив банкротом Ли Тео Ленга, вычеркивает свой долг ему из своих бухгалтерских книг. Деньги, составляющие этот «долг», улетают в неизвестность. Связь этих сумм с именем Ли Тео Ленга разорвана.