Укради у мертвого смерть

Триста Фальшивок нервничал. Клиенты говорили по- французски. Помимо отдельных слов, язык не понять. А о пустяках они болтать не могли. Он обладал памятью магни­тофона. За пересказы платил Мойенулл Алам, бенгалец, де­ржавший пирс и причалы у Меняльных аллей под наблюде­нием по поручению всемогущего «Бамбукового сада».

—  Улетела далеко, — сказал Бруно.

—     Задумалась, — улыбнулась Барбара. — Приходится... Сингапур крохотная страна, из-за этого любят сплетни, а в сущности, кроме денег, здесь и секретничать-то не о чем. Все знают друг друга.

Она коснулась чашки, искоса наблюдая за Триста Фаль­шивок.

—     Скажи, Барбара, ты могла бы начать серию статей, громких статей? Я снабжу материалом.

—    Не можешь терять время... Если свидание не удалось, то дела. О чем же писать?

—   Мафия.

—   Ох, это не сенсация.

—   Почему?

—    Если профессиональных мафиози разоблачить и их уберут, образуется вакуум. Неизвестно, заполнят ли пустоту люди почище...

Он улыбнулся.

—   Как насчет меня?

—   Ты помогал с материалом погуще.

—     Барбара, материал густой. Такой густой, какой твоя «Стрейтс тайме» на заваривала. И региональная пресса не заваривала. Тебе позвонит корреспондент «Нью-Йорк тайме» и попросит встретиться, и ты втянешь его...

—      Ее... Это женщина, сидит в Бангкоке. Сюда не всем журналистам дают визу.

—  Она сразу клюнет, проглотит наживку, сожрет вместе с крючком и попросит добавки.

—   Бруно, что взамен?

Лябасти покрутил пальцем над кружкой, чтобы Триста Фальшивок принес новую. Бруно пил бочковое. Привычка людей, наживших оскомину от консервированных продук­тов в молодости. Улыбнулся.

—   Ничего... Ты ответила на джонке.

—  Материал, что же, второй пункт большого жизненного плана?

—  Обрати внимание, я выпил пока одну, не считая выдан­ной капитаном в плавании. Значит, еще скромен... Гранди­озного жизненного плана! Но поскольку пункт первый не состоялся, должен вступить в силу пункт последний.

—   Последний?

Триста Фальшивок подошел к столу с подносом, на кото­ром стояла кружка с пивом.

—  Плевать я хотел в твоих предков, обглоданная кость, — прошипел он по-кантонски со сладкой улыбкой.

Возвращенный с чаем плевок мог стать худшей приме­той, сулил невзгоды, а чашка оказалась отодвинутой Барба­рой на край стола.

—  В нем речь о том, что хотелось бы заполучить в послед­нюю очередь. Только и всего, — ответил Бруно. И переспро­сил подавальщика: — Что ты бормочешь, дружок?

—   Леди угодно что-нибудь еще?

—     Дай мне отхлебнуть у тебя, — сказала Барбара по- французски.

Бруно отмахнулся от Триста Фальшивок.

—    Если это уличная мафия, большая мафия, — сказала Барбара.

—   Она и есть.

—   Попробую... И, знаешь, можно запустить материал да­же за железный занавес. Бродит тут один парень. Поделиться с ним?

—             Гремите тамтамы! Да откуда он свалился? Будь осто­рожна. Не ввязывайся ты в их военно-морское присутствие и прочие агрессивные планы против свободного мира...

К вырезке с грибами он не притронулся.

По эскалатору они поднялись на воздушный переход, спустились к пассажу «Гэллери». У магазина «Тайме» Барба­ра протянула руку.

—   Мне хочется сделать тебе подарок, — сказал Бруно.

—   Фамильные драгоценности, конечно?

—    Стопка исписанной бумаги. Я ее испортил в Африке, потом во Вьетнаме. Дневник... Захотелось отдать в достой­ные руки. Старею, видно...

-— Спасибо, Бруно. Может, я не стою такого дара?

—   Тогда никому.

—      Ну, хорошо — и спасибо! Хочешь совет умудренной женщины? Мужчины... как бы это сказать... не носят своего возраста, как мы. Понял? Так что помалкивай о своем столе­тии...

Она пыталась ободрить его!

В подвальной стоянке отделения «Банк де Пари», ставше­го клиентом его фирмы три недели назад, Лябасти имел право на бесплатную парковку. Сторож-бенгалец с оранже­вым квадратом на рубашке с надписью «Мойенулл Алам, старшина безопасности» выгнал его голубой «ситроен». Вы­руливая на набережную, Бруно увидел за огромным отмы­тым до невидимости стеклом пресс-центра «Тайме» Барба­ру, разговаривавшую с кассиршей.

Подумал: «Вот и прощание».

4

В холл гостиницы «Амбассадор» доносились грохочущие раскаты, шум проливного дождя, клокотание воды в сточных трубах, а в раздвижные двери с Сукхумвит-роуд, главной бангкокской магистрали, весело заглядывало солнечное ут­ро. Шелест ливня усилился, когда Севастьянов вышел на залитый зноем двор, окруженный вольерами с попугаями. Сотни пестрых птиц на свой лад вспоминали тревожную ночь, хором воспроизводя удары тяжелых капель по жестя­ной кровле клеток и тягучие перекаты грома.

Ливень, под которым Севастьянов ехал с аэродрома нака­нуне вечером, шел до утра. Вспышки молний пробивались сквозь оконные шторы. Дребезжало стекло в стальной раме. Заснуть не удалось.

Севастьянов после долгого перелета и бессонной ночи разбитым себя не чувствовал. Чуть возбужденным, возмож­но. Здесь, в Бангкоке, шанс, на который почти не надеялся в Москве, становился реальностью. Он — в этом городе. Сле­дующий — Сингапур. А там посмотрим.

Указание остановиться в Таиланде генеральный сделал неожиданно, будто по чьей подсказке и перед самым отле­том, когда прямой билет до Сингапура лежал в кармане. Пришлось менять и запрашивать тайскую визу. Людвиг Се­мейных растолковал, что задание, которое предлагалось вы­полнить в Бангкоке, безнадежное, а потому надрываться не рекомендуется. Согласно памятке по командировке разре­шалось все же провести осторожные переговоры с тамош­ним отделением «Индо-Австралийского банка» и представи­телем «Банка Америки» по старым, совсем старым делам. Оба банка гарантировали займы, выданные Васильевым, зе­мельной собственностью. Часть займов осталась невзысканной.

Семейных, ковырнув в затылке пухловатой ладошкой, сказал:

—    Наш генеральный остряк... Бангкокская земля, кото­рая является залоговой, нам не нужна, в какой бы хорошей цене не оказалась. Ну отсудим ее, а взамен получим мороку. Налоги на недвижимость, содержание адвоката, издержки... Все такое.

—    Ясно, — сказал Севастьянов. — Будем дураками, но сделаем вид, что большие умники. Больше недели я там не останусь.

—   Недели? Ха-ха! Разогнался! Только три дня.

Семейных нравилось, когда другие, как говорится, слиш­ком о себе понимали и представлялась возможность осадить.

Он открыл полагавшийся ему как секретарю партбюро сейф-недомерок, поставленный возле тумбы письменного стола. Порывшись в верхнем отделении, достал замызган­ный конверт с фирменной маркой «Чейз Манхеттен бэнк» и вытащил три зеленых долларовых десятки. Дважды пере­считал. Сказал:

—   Обож-ж-ж-жаю «биттлзов»! Купи концерты на видео­пленке. Не важно какой системы. Мой видик универсаль­ный. Не обзавелся? Купи теперь. Вещь при нашем-то теле­видении с певцом века Лещенко... Возьмешь пленки на остановке в Таиланде. Отдашь Павлу Немчине, он перешлет с оказией. Ему — большой привет...

И бросил короткий взгляд, словно испытывал.

... Теперь, в Бангкоке, после деловых звонков, практиче­ски беспокоиться не о чем. Из «Индо-Австралийского» обе­щали сообщить о встрече, когда определяться со временем. Представительство отделения «Банка Америки», поинтере­совавшись, сколько дней отведено у него на Бангкок, пригла­сило на завтра. В посольстве консульский отдел, где нужно отметиться, открыт, и Павел Немчина на рабочем месте.

Севастьянов отошел от гостиницы, чтобы не брать такси. Перехватил на загазованной Сукхумвит-роуд дешевую трехколеску, называемую бангкокцами «тук-тук». Улыбающийся водитель в темных очках, покрытых слоем пыли, понесся в сторону Саторн-роуд, вихляясь между машинами, которых заметно прибавилось в городе. На меблирашках «Королев­ский отель», в которых в васильевские времена обязывали останавливаться по неизвестной причине, провисало посе­ревшее полотнище с надписью — «Можно на короткое вре­мя». В воротах, показавшихся низкими и закопченными, торчал мусоросборочный грузовик. И когда-то казавшееся невероятно роскошным место пронеслось мимо, оставив на душе чувство непонятной тревоги.

В консульстве развалившийся на диване лохматый па­рень в трусах и майке рассматривал изданную в Москве пропагандистскую брошюру на английском «Продовольст­венную программу — в жизнь!». Он нехотя поджал ноги, пропуская Севастьянова через узкий проход к двери с полу­круглым окошком. На обшарпанной котомке лежал паспорт с тисненым кенгуру на обложке.

—   Вы — Севастьянов? — спросила полная женщина, ког­да он заглянул в окошко. Не дожидаясь ответа, отомкнула несколько задвижек.

В фанерной выгородке за крохотным столом сидел кон­сул Николай Дроздов. Он был настолько высоким, что пряж­ка брючного ремня виднелась над столешницей, на которой ничего не лежало, кроме зажигалки. Глаза щурились от си­гаретного дымка. Курил консул, что называется, без рук. Сигарета перегонялась время от времени из одного угла губ в другой, только и всего.

—   Добро пожаловать, — сказал он. — Москва предупреж­дала о вашем появлении.

Севастьянов невольно вскинул брови. Что-то застывшее, неподвижное, словно вода в бочаге, стояло в дроздовских серых глазах. Явственнее и напористее ощущалась только их пристальность.

Севастьянов улыбнулся.

—   Почему вы улыбаетесь?

—   Думаю. Стал важной персоной, о которой предупреж­дают.

Дроздовские губы изобразили усмешку, которой не было в его глазах.

—  Вы, вероятно, нет, а ваше дело, — возможно. Вы ведь по банковской линии? Бухгалтером в сингапурское торгпредст­во?

Он отлепил створку массивного сейфа, в котором на по­лке лежала печать и одна-единственная тетрадка. Аккурат­ным почерком вписал Севастьянова. Дата прибытия в кон­сульский округ, предполагаемая дата отбытия, номер паспорта.

—   Вы с Васильевым ведь работали?

—   Вы знали его?

—    Васильева? Не только знал. Встречался. Любили его. Берегли как могли. От чужих...

—   Что значит — от чужих?

—   От своих не имели права. Вот свои и съели... Ведь он на пенсии?

—   Умер он, — сказал Севастьянов.

Тетрадка аккуратно легла назад в сейф. Дроздов сложил ручищи перед собой. Повертел зажигалку.

—   Мучился?

—     В ночь после кончины я ездил на дачу, где он помер. Думаю, случилось в одночасье. Может, во сне.

—    Вот чем утешаемся... Заберите паспорт. Больше не ну­жен. Просвещать относительно режима поведения в этой стране, думаю, не стоит. В этих краях вы бывали. Так что, будем считать, беседу с вами я провел. Хорошо?

—    Провели, — сказал Севастьянов, чувствуя симпатию к человеку, которого интересовало, мучился ли Васильев перед смертью.

—   Какие планы? Назад в гостиницу?

—   Не сразу. Есть передачка для Немчины, первого секре­таря. Потом уеду. Две деловые встречи завтра-послезавтра. И в Сингапур, на место.

—   Сейчас Немчину найдем. Погуляйте несколько минут по психодрому...

—    Погулять где?

—    По психодрому. Дорожка вокруг клумбы перед здани­ем посольства. Ошалеет человек от бумажек, выскочит, по­ходит, подышит на воле и снова в контору бумагу строчить... Да-а-а.

Севастьянов кивнул.

У двери на территорию посольства стоял аромат кофе, густой и давнишний. На тронутом ржавыми пятнами холо­дильнике была водружена попыхивавшая кофеварка.

—   Может, кофе? — сказал вдогон Дроздов.

—             Нет, спасибо, — ответил Севастьянов и вышел на со­ветскую территорию в Таиланде, над которой от зноя струи­лось марево. Солнце ослепило, а когда глаза привыкли к яркому свету, он различил старинное двухэтажное здание, похожее на колониальную виллу, с верандой, и асфальтовую дорожку между магнолиями и бугенвилями, по которой шла Клава.

Дроздов ладонью попробовал стеклянный отстойник ко­феварки. Плеснул кофе в чашку. Ложки не разыскал, куда-то пропала. Зацепил сахар щепотью. Размешал концом шари­ковой ручки. Ссутулившись, чтобы глядеть не в стену, а в окно, отхлебнул, обжигаясь.

Бухгалтер на посольском дворе шел прямиком к Клаве Немчине, работавшей библиотекарем. Дроздову нравилась Клава, но знал об этом только он сам.

Консул наблюдал, как двое сошлись на крыльце.

Он поставил чашку на холодильник. Вернулся в кабине- тик. Набрал две цифры по внутреннему телефону, сказал в трубку:

— Павел? Тебе передачу доставили... Кто? Севастьянов. Есть такой бухгалтер международного уровня... Что? Валют­чик? Ха-ха... А ты с ним знаком... Где сейчас? Да во дворе, с женой твоей разговаривает... Алло, алло!

Дроздов помотал головой. Не дело, если телефон разъ­единяется сам по себе. Следовало сказать связистам.

Когда консул вернулся к чашке с кофе, в окне обоих не было видно.

Что-то тянуло душу, как для себя определял такие состо­яния Дроздов, из-за проезжего бухгалтера. Напоминание о Васильеве? Горечь от поражения, которое, несомненно, по­терпел этот сильный человек? Севастьянов, конечно, мелочь. Не шевельнулся, хотя и работал вместе с Васильевым, чтобы побороться за справедливость Да и один он совсем, наверное. А если быть справедливым? Он, Дроздов, на его месте — что же, шевельнулся бы? Нет, не шевельнулся. Как не сделал это­го, когда был привлечен к участию в «теневом» расследова­нии «дела Васильева», хотя обозначить дело следовало бы другим именем.

Дроздову было известно, что операции по кредитованию развертывались формально под руководством человека из разряда тех, о которых в те времена говорили как об автори­тетных, забыв прилагательное «опытный». Дела велись ши­роко и смело. Васильев, его заместитель, мог радоваться.

Известно было, что Васильева лишь настораживала из­лишняя, по его мнению, в денежных делах личная близость «авторитетного» начальника к Амосу Доуви, советнику, ве­давшему техническими деталями оформления сделок. Ва­сильеву-то откуда было знать, что начальник не смельчак, а уверенный во вседозволенности властолюбец, вознесенный московскими связями. Складывалось исподволь так, что До­уви отчасти определял, кому и сколько выдавать советских кредитов в Сингапуре, а смельчак добивался утверждений в Москве. На деле Доуви брал деньги для себя через подстав­ные фирмы, а перед наступлением срока платежей скрылся с аргентинским паспортом. В Сингапуре открыли уголовное дело. По стечению обстоятельств Интерпол арестовал прохо­димца в лондонском аэропорту Хитроу. Сработала система предупреждений с электронной памятью, отреагировавшая на фотографию, когда пограничник подставил паспорт под проверочный компьютер.