Укради у мертвого смерть

— Подведем итоги первого дня?

С подворья буддистского храма, где, возвышаясь над ог­радой, спал слон, едко несло хлевом и воскурениями. Слон раскачивался взад-вперед, пошевеливая в такт лопастями ушей. Тягучий и заунывный гул гонга возник, разросся и ушел куда-то за цементные коробки, на задворки, где начи­нались заболоченные пустыри.

Человек в махровой панаме и футболке, поверх которой болтался камуфляжный армейский жилет, перегородил до­рогу.

—   Молодые леди скучают, сэр. Вот фотографии...

—   Я дурно болен, братец, — ответил Севастьянов. На Во­стоке впрямую не отказывают.

Как и ему никто и ни в чем не отказывал целый день. Ни в любви, ни в деловом партнерстве.

Понурый гонг еще слабо гудел вдали, когда портье откры­вал дверь.

ЧЕШУЯ ДРАКОНА

1

Джефри Пиватски, бывший пилот, дважды с перерывом в три минуты приметил, как самолет ложился на правое крыло. Вписывались в коридоры. В общеевропейском доме воздушные пути прокладывались для своих и чужих. Для чужих — углами, уводившими нежелательных соглядатаев в сторону от военных объектов, будто не летали спутники... В его эскадрилье был пилот, который до прихода на бомбарди­ровщик водил истребитель, приспособленный ослеплять космических шпионов.

Простая и ясная догадка осенила его. Страхование граж­данских спутников. Экспертиза рисков и правовое обеспече­ние... Почему бы и нет? Собственное дело. Первоначальный капитал взять взаймы у Бруно и Клео, которые, возможно, войдут и в долю, потому что ума не приложат, как отмыть лишние деньги. «Космострах» — отличное название!

В иллюминаторе «боинга» облака стыли будто заснежен­ные гряды, казавшиеся Джефри с курсантских времен Клон­дайком, хотя он там никогда не бывал и знал о безлюдных холодных пространствах из романов про золотоискателей. Казалось, игрушка-самолетик подвешен над Клондайком на невидимой нити, раскручивающейся то в одну, то в другую сторону. Нитка удлинилась, «боинг» продавился сквозь об­лачность, и Джефри наблюдал теперь плоские, пепельного оттенка поля, напитанные талыми водами. Внизу тянулась Сербия на подходе к Белграду. Как и во Вьетнаме, который он бомбил, деревни жались к церквам, неизменно поставлен­ным на перекрестках.

Джефри представил, как под черепичной крышей одного из домов среди мрачноватых, неряшливых и плохо выбри­тых славян в овчинах ютилась семья его жены, имя которой он теперь носил. Отупляющая работа в поле, со скотиной, церковная служба и кабак как единственное развлечение для людей, из поколения в поколение производящих зерно и мясо, возможно, еще сыр и вино. Такой ли вспоминает Ольга родину предков? Какие драмы разыгрываются вон под той отполированной холодным дождем кровлей?

Впрочем, это вполне могло относиться и к его собствен­ной семейной жизни, в которой рядом с наивной, чистой сердцем, отважной и умной Ольгой он постоянно чувствует свой комплекс. Сноб-технократ, чья искушенность парали­зует побуждения и чувства. Чем же он выше тогда туповатых, грубых, но простодушных увальней, бравших в жены ее пра­бабок? Галстуком и блейзером? Ну а у тех овчинные жилетки и пестрый шнурок на вышитом воротнике...

Нет, времена не меняются, что бы ни утверждали эмпи­рики! Меняется человек, но и он меняется внешне, не внут­ренне. Нравственное мерило времени непоколебимо, непо­колебимо желание владеть, подчинять, размножаться, одурманиваться. Время — это океан, как тот бескрайний воз­душный, который простирается за иллюминатором «боинга». Океан, в котором плавают люди-рыбки... Люди-рыбки в извечном, Богом данном океане времени.

Он пристально всматривался в надвигающуюся землю коммунистического блока, на которую впервые залетел без боевого задания обнаружить и уничтожить цель.

«Боинг» чиркнул шинами по взлетно-посадочной полосе и понесся мимо контрольной башни, потом груды авиеток, за которыми серо-зелеными пятнами выделялись останки «дакот» и русских Ли-2 времен второй мировой войны в дальнем углу аэродрома. У аэровокзала приподнималась на лапах гигантская черепаха — черная башня, под которой сто­ял зачехленный истребитель-спарка. Русский МИГ? Джеф­ри вспомнил, как увеличивались на его локаторе тупорылые осы, пробивавшиеся сквозь облака, чтобы отогнать его Б-52 от Хайфона... Но он пропахивал и пропахивал математиче­ски точно нацеленными бомбами пятикилометровые бороз­ды по рисовым полям и порту.

Направляясь к автобусу, который перевозил пассажиров от трапа в аэровокзал, Джефри с любопытством рассматри­вал солдат почетного караула в салатовых полупальто, соби­равшихся кого-то встречать. Перчаток им не выдали, и кисти рук на вздетых карабинах раскраснелись от холодного ветра. Желтые ремни топорщились на плечах. Барабанщик бил редкую дробь, под которую музыканты военного оркестра врассыпную тянулись на построение. Последним семенил пожилой второй барабанщик, на ходу поддевая портупею на спине лакированной колотушкой. Поддевание, такое домаш­нее и мужицкое для человека в военной форме, озлило Джеф­ри. Он бы порадовался, ощутив что-нибудь зловещее в пове­дении солдата.

Возможно, из-за неосознанного раздражения первый вопрос, который он задал встречавшему его человеку, был о билете на самолет до Франкфурта на завтра, откуда он пла­нировал затем вылететь домой, в Сингапур. Высокий брю­нет, с красными пятнами на щеках, видно, побрившийся электробритвой, возможно, даже карманной, говорил по-ан­глийски с итальянским акцентом. Он носил пальто с отки­нутым капюшоном, не имел галстука и шаркал резиновыми сапогами. В Белград приехал специально из Триеста. Звали его Титто, и, когда он представился, улыбка тронула губы Джефри.

—   От известного президента этой страны меня отличает только лишнее «т»...

Титто являлся резидентом фирмы «Деловые советы и защита» в Триесте, где находился последний этап тропы, по которой двигались из Сингапура через третьи банки или юридические конторы, переводами или посылками с налич­ностью на номерные счета в швейцарских банках деньги, избегавшие огласки. Тропа, принадлежавшая Бруно Лябасти, приносила обильные выручки. Кроме того, Титто, буду­чи последним в цепочке, сводил сведения о таких вкладах воедино и передавал их в электронную память фирмы, в которой они классифицировались лично Бруно Лябасти. Дальнейшее Титто не касалось.

Ограниченная компетенция итальянца предполагала, что за его работой наблюдает известный одному Бруно «глаз». Профессионал, умудренный многолетним опытом работы в итальянской военной разведке, резидент опреде­ленно знал это, и последовавшее от него предложение встре­титься на территории за «железным занавесом» ничего, кро­ме желания повидаться с Джефри вне пределов досягаемости «глаза», означать не могло. Нечто подобное в романе Дюма проделали мушкетеры при осаде Ла-Рошели. Недружествен­ная земля в таких случаях наиболее безопасная. Так это дело растолковал для себя Джефри, когда согласился на крюк в полтора суток в ответ на телеграмму Титто, отбитую во Франкфурт.

—   Где будем жить? — спросил Джефри.

Титто уверенно выруливал красную «альфа-ромео» вдоль огромного поля, примыкавшего к аэродрому. Под колеса несло обрывки бумаг, какого-то тряпья, к черным деревьям прибивало мусор. Отворачиваясь от пронизывающего ветра, сутулясь, за кюветом переминались полицейские в синих полупальто, выстроенные для охраны ожидавшейся персо­ны.

—    Гостиница «Славия». Улица Светог Саве. Шестой этаж. Человек, с которым я предлагаю вам поговорить, придет в банк на улице князя Милоша завтра в девять тридцать утра. Ваш самолет во Франкфурт в двенадцать без четверти.

—   Вы не сказали, какой это банк на улице князя...

—     Милоша... Здесь нет других банков, кроме государст­венного, — сказал Титто.

—   Контакт?

—    Если вы захотите на него выйти, обратитесь как бы за советом относительно обмена мексиканских долларов к че­ловеку, который, рассматривая доску с курсами валют, будет тыкать тростью в линию, обозначающую стоимость мест­ных денег в немецких марках. Здешние деньги называются динары... Он сделает это несколько раз, как бы по бестолко­вости, соображая и высчитывая.

—     Допустимо ли махать тростью у табло с валютными курсами? Жест мог бы быть поскромнее, что ли... незаметнее.

Титто передернул плечами, удобнее устраивая капюшон между спиной и сиденьем.

—     В банке на улице князя Милоша нет ни светового, ни тем более электронного табло. Курсы пишут мелом на чер­ной доске. Курс утверждается начальством раз или два, мо­жет, три раза в сутки. Поэтому в табло нет необходимости. В операционном зале... Я думаю, где-то в недрах банка, где сидят эти начальники, табло, видимо, есть. Но оно секрет, для посвященных.

Титто деликатно замолчал, уважая раздумья гостя.

А мысли Джефри, спровоцированные рассказом о поряд­ках в коммунистическом банке, закрутились вокруг новости о возвращении в Сингапур Севастьянова. Русский, всего ве­роятнее, и диктовал по телефону из охраняемого КГБ потай­ного логова исправления на грифельной доске с курсами, но только в московском банке. Удивительное, поразительное упорство не соглашаться с жизнью из-за идеологических шор, не вникать и приспосабливаться, а оспаривать и изда­вать предписания, какой ей быть!

Насколько Джефри помнил покойного Васильева и этого, его молчаливого помощника Севастьянова, ребятам нельзя отказать в финансовом целомудрии, строгой операционной дисциплине. Но анализируя действия обоих в пору их актив­ности на кредитном рынке, Джефри пришел к выводу: обла­дают замедленным рывком в финале операции, топчутся перед целью, как раз когда она становится достижимой. Пси­хороботы русских банкиров не указывали на отсутствие сме­лости. Оставалось предположить другое: кто-то сбивал их с толку, а может, и останавливал, не давая санкции на дейст­вия. Наверное, в их стране права финансистов нуждались в такой же защите, как и права человека.

Кто такой Севастьянов? Чтобы выжить после потери 18 миллионов, подписал вместе со своим начальником Василь­евым документ, доказывающий, что обстоятельства на кре­дитном рынке в Сингапуре сложились хуже, чем предпола­галось. Идеологическая двойная бухгалтерия сработала: дело закрыто, хотя деньги зависли в неизвестности. Их не потеряли ни Васильев, ни Севастьянов, поскольку, как было известно Джефри, русские работают не за проценты или премиальные. Севастьяновское назначение, возможно, сви­детельство понижения доверия к нему из-за неудач покрови­тельствовавшего Васильева. Упадок излишне «капиталисти­ческого» шефа стал неизбежен под ударами высоких коммунистических начальников, стремившихся обелить се­бя. И если допустить, что Севастьянов вознамерится тронуть «старые струны», Москва сама же его осадит.

Джефри зевнул. Титто тихонько насвистывал шлягер времен вьетнамской войны «Для влюбчивого сердца впереди опасность».

Гостиница оказалась на площади, сползавшей к Дунаю. Ветер остро пропах весенней рекой. Хлопая голенищами сапог, Титто обошел «альфа-ромео» и, вытащив из багажни­ка чемодан Джефри, поставил на асфальт. Привратник в расстегнутом мундире с галунами оценивающе присматри­вался к машине, сапогам Титто, пальто с капюшоном, доро­гому чемодану и роскошному кожаному футляру персональ­ного компьютера размером с портфель. Нехотя спустился на две ступени и рукой показал, куда подтащить вещи.

—  Я поставлю на стоянку машину, это во дворе гостини­цы, — сказал Титто.

—   Дайте ключ привратнику, он отгонит...

—   Тут этого не делают. Подождите несколько минут...

Запах реки смешивался с ароматом какой-то острой пи­щи, дымом очага, топившегося углем. Стеклянные двери ресторана при гостинице запотели, и Джефри заметил, что через протертый рукавом круг его рассматривает усач с си­гаретой.

Пиватски поднял воротник плаща под пронизывающим ветром. Он начинал злиться, и это долгожданное чувство принесло облегчение. Титто нес его чемодан до двери номе­ра.

—   Через пятнадцать минут вы услышите стук кулаком в стену с моей стороны. Я живу в соседней комнате. Спускай­тесь в вестибюль после этого через пять минут.

Примитивное перестукивание и подмигивание в век электронной слежки восстанавливались в правах как средст­во сигнализации. Джефри улыбнулся, немедленно вызвав ответную улыбку Титто. Резидент фирмы «Деловые советы и защита» обладал чувством юмора и умением устанавли­вать взаимопонимание. Информация, которую он хотел со­общить, и свидетель обещали быть интересными.

«Альфа-ромео» Титто запарковал перед узкой улочкой, заставленной вынесенными из кафе столиками, за которы­ми распивали пиво, несмотря на ветреную погоду. Старин­ные дома и магазинчики на первых этажах напоминали фильмы из жизни французской провинции. И Джефри поч­ти не удивился, когда у входа в парк пришлось обходить нами шик солдатам первой мировой войны с французскими подписями.

Титто постелил газету на влажную скамейку, жестом пригласил сесть. С обрыва, на котором они оказались, от­крывался Дунай, представлявшийся Джефри шире. Другая река, еще уже, сливалась с ним. На речном перекрестке само­ходная баржа выбиралась против течения, поднимая грязно­ватый бурун ржавым форштевнем. В нескольких шагах от крепостной стены парни в поролоновых куртках состязались в глупой игре, суть которой состояла в отгадывании, под каким из трех спичечных коробков окажется горошина. Мя­тые банкноты совали друг другу в карманы.

Титто вытянул из-за голенища пленку, вставил в порта­тивный магнитофон, присоединил к нему провод наушника. Предупредил:

—   Одновременно со звуком идет стирание. Текст не каса­ется технического обеспечения операций, проводимых через Триест, господин Пиватски. То есть к вашим прямым обя­занностям отношения не имеет. Речь не идет и о моей рабо­те...

Титто подбирал слова.

—   Вперед, вперед, — подбодрил Джефри.

— Мне кажется, обнаруживается серьезная утечка инфор­мации из конторы господина Лябасти в Сингапуре. Я не рискнул сообщать это обычным каналом, опасаясь перехва­та сообщения лицом... лицом, заинтересованным в утечке.

—   По-вашему, это — злоумышленник?

Титто достал из внутреннего кармана пальто журнал.

—   Желаю всяческих наслаждений от этой музыки...

Голос итальянца сообщал следующее. Обеспечивая транспортировку документов, наличности и золота через швейцарскую границу частными авиетками с взлетно-поса­дочных полос в Триесте и Югославии, он постоянно следит за режимом вдоль кордона. Естественно, его внимание при­влек арест в Базеле, на швейцарской территории, двух тай­ных агентов французской таможенной службы Бернара Рюи и Пьера Шульце. Оба обвиняются в нарушении суверенитета нейтральной страны, действовать на швейцарской террито­рии не имели права. Пытались же французы добыть список соотечественников, которые с целью уклонения от уплаты налогов держат средства на анонимных счетах в банках Цю­риха.

Поскольку эти банки являются также адресатами финан­совых ценностей, безопасность пересылки которых из Син­гапура через Триест и Югославию обеспечивает он, Титто, базельский случай немедленно был поставлен им под конт­роль. Действия французских агентов вполне могли повто­рить триестские и югославские таможенники.

Из сведений, оплаченных Титто средствами фирмы «Де­ловые советы и защита», явствовало, что Бернар Рюи и Пьер Шульце обладали серьезными полномочиями вплоть до применения оружия, скрытого фотографирования и запи­сей на магнитофон телефонных разговоров. Они могли вы­зывать вертолеты и быстроходные катера. Но самое главное: высокопоставленные агенты распоряжались по своему ус­мотрению ассигнованиями на платных осведомителей.

Титто немедленно прошел «вниз по течению» связей соб­ственных осведомителей с целью выявления возможной их работы на югославскую и триестскую таможенные службы. Югославы и триестцы могли увлечься французским приме­ром. Действовал Титто через частные сыскные конторы, куда обратились несколько ревнивых жен, подозревающих му­жей в похождениях. Мнимые мужья были осведомителями Титто.

На закрытом следствии по делу Рюи и Шульце, как уда­лось узнать Титто, выявилось, что французы несколько ме­сяцев назад уже выкрали один список потайных счетов со­граждан в Цюрихе. Этим людям предъявили во Франции иски, взыскали крупные штрафы за сокрытие доходов, вкла­ды заставили вернуть на родину. Ответная мера не задержа­лась. Подставной швейцарский агент обещал французам но­вый список. Заманил их в буфет на базельском вокзале, где обоих и арестовали в момент передачи сведений.

Чтобы суд вынес обвинительное заключение, список иностранных анонимных вкладчиков, которым манипули­ровал швейцарский агент, должен был быть подлинным. Лишь в этом случае вступал в действие закон 1934 года, согласно 47-й статье которого нарушение тайны анонимно­го вклада влекло уголовную ответственность. Имя вкладчика могли знать исключительно члены дирекции банка.

Титто немедленно принялся добывать копию списка, по­служившего приманкой. Если документ покинул сейф, воз­можности его перехвата упускать не следовало. Титто вос­пользовался знакомствами в швейцарской службе безопасности, где его знали как человека, способствующего преумножению азиатских вкладов в цюрихских банках. Тит­то был уверен, что не найдет в списке новых имен для себя. Он полагал, что знает всех анонимных клиентов швейцар­ских банков, обслуживаемых фирмой «Деловые советы и защит». Списки доставал исключительно из чувства слу­женною долга...

«Подстраховывается, — подумал Джефри о резиденте. — Прикрывает свои действия заявлениями о лояльности, что­бы не пало подозрение о подсказке со стороны... Показаться излишке любопытным, то есть двойным агентом — вечный страх профессионала, и всякий из них — всегда двойной, чтобы выжить на стыке интересов».

... Титто, как он сообщал в записи, поразился, обнаружив в списке два анонимных счета у одного и того же клиента фирмы «Деловые советы и защита». Второй счет был рези­денту неизвестен именно потому, что средства на него посту­пали в обход тропы. Деньги пришли в посылках наличны­ми — американскими долларами — из Сингапура. Упакованные в фирменные пакеты «Индо-Австралийского банка», принадлежащего Бруно Лябасти, который является и хозяином фирмы «Деловые советы и защита». Счет при­надлежит некоему Ли Тео Ленгу, которого «Ассошиэйтед мерчант бэнк» собирается через суд объявить банкротом. А «Ассошиэйтед мерчант бэнк», как также известно Титто, яв­ляется клиентом фирмы «Деловые советы и защита» и, более того, держит часть ее акций.

Пленка кончилась. Оставались вопросы.

Зачем Бруно, полновластному диктатору «Индо-Австралийского банка», действовать в пользу Ли Тео Ленга тайно от своего резидента, минуя каналы собственной же фирмы «Де­ловые советы и защита»?

Почему двадцать миллионов франков отправили на вто­рой тайный счет человека, который практически банкрот? Вообразить, что это произошло за спиной Бруно, что кто-то использует специальные конверты «Индо-Австралийского банка» без ведома Бруно, Джефри не мог. Технически такое не получилось бы.

—   Информация интересная, Титто, — сказал Джефри.

—      Спасибо, мистер Пиватски, — ответил итальянец. — Вы теперь понимаете, почему я посчитал долгом встретить­ся с вами. В списке, который приготовили швейцарские агенты для приманки французов, указаны действительно крупные суммы...

—     Вы проявили профессиональную сноровку, наблюда­тельность и осторожность. Вы толковый резидент, Титто. Маккиавелли гордился бы вами...

—   Новый человек в фирме, мистер Пиватски?

—   М-да...

—   Итальянцев всюду становится больше, — сказал Титто.

Джефри перекрутил пленку в исходное положение, вновь надавил клавишу прослушивания. В наушнике раздавалось шуршание, прерывавшееся щелчком каждые три с полови­ной секунды. Фирменный пароль «Деловые советы и защита» на ее фирменном магнитофоне свидетельствовал, что запись стерта и невосстановима.

—    Теперь забудьте эту историю, — сказал Джефри. — Но приготовьтесь вспомнить, если мне, именно мне захочется повторения музыки. Я должен понять, почему столь значи­тельные суммы Ли Тео Ленга, клиента нашей фирмы, идут по какому-то параллельному каналу «Индо-Австралийского банка» из Сингапура в Триест и затем Цюрих...

Особые конверты «Индо-Австралийского» считались гордостью Джефри Пиватски, работавшего над их изобрете­нием несколько недель по прямому заказу Бруно Лябасти. На конверты наносились полоски оптического кода из двух строк с буквами и цифрами, какие печатают на любой пишу­щей машинке. Однако шрифт соответствовал особому стан­дарту. Кодовая полоска букв вводилась в электронный счи­тывающий «глаз» кассиром цюрихского или бернского банка. Машина «опознавала» конверт, а затем и номер счета, на который следовало помещать его содержимое. Если пла­стиковую оболочку над листком с оптическим кодом попы­тались бы надрезать с целью подделки, она темнела от сопри­косновения с воздухом.

Величайшая загадка состояла в том, как пакеты «Индо-австралийского банка» попадали в Берн, минуя Титто в Три­есте? Да еще специально отправляемые так, чтобы миновать мощное прикрытие фирмы «Деловые советы и защита», для них же и устроенного?

Бруно Лябасти порою цитировал великих, из тех, на ко­торых ссылаются в речах перед строем офицеры иностран­ного легиона. Однажды при Джефри он сказал Клео Сурапато:

—   Наполеон высоко ценил честность как средство обмана и не терпел лжи как посягательства на собственную монопо­лию. И я не потерплю мошенничества в отношении себя!

Бруно, случалось, тоже бывал жертвой биржевых проиг­рышей.

Клео ответил:

—   Деловые партнеры как муж и жена, вступившие в брак по расчету. Про таких говорят, что в семье делят постель, но не сны... Что вы взъелись, Бруно, на человека, уведшего у вас несколько тысяч? Он не обязан разделять ваших снов... Уве­дите у другого в два раза больше и считайте, что вы квиты.

—   С кем?

—   С жизнью.

Бруно и Клео не опускались до личных счетов. Они сво­дили счеты с самой жизнью! Условности для обоих — ничто. И если они не поставили его, Джефри Пиватски, своего экс­перта по электронной безопасности в известность о каких-то операциях через Триест, что тут обидного? Но если Титто наткнулся на след этой операции, значит, ее мог рассекре­тить и чужой, а случайно или с намерением — не имело значения.

—    Обычно конверты «Индо-Австралийского» из Синга­пура вам доставляет пилот «Эр Франс». Так ведь?

—   Из рук в руки, — ответил Титто. — Мы знаем друг дру­га.

—  А конверты из этого... ну, бокового канала... через кого идут они?

—   Их получает в Белграде и переправляет через Триест в Швейцарию человек, который завтра будет водить тростью по доске с курсами в банке на улице князя Милоша. На него меня вывели швейцарцы.

—     Почему он согласился разговаривать с вами и встре­титься со мной?

—   Я захватил его в Триесте, надел наручники и привез в свою квартиру. Набрал при нем по телефону номер выхода на компьютерный терминал данных «Индо-Австралийского банка». Банк включился. А если я знаю сверхзасекреченный номер, то есть пользуюсь полным доверием «Индо-австралийского», который его и нанял пересылать пакеты, какие у него могли быть сомнения? Он просто подумал, что раз я говорю ему «ехать в Белград», то он и должен ехать.

—  А не успел он просигналить тем, от кого получает кон­верты «Индо-Австралийского» для переправки в Швейца­рию, что вы пронюхали о нем и взяли на крючок?

—    Мог. Но если это люди «Индо-Австралийского», чего мне беспокоиться? Я проявил бдительность? Проявил... Проявлять ее моя работа.

—   Допустим.

—    Если я вляпался во что-то, куда не следует совать нос, что ж... Пусть глубже прячут концы в воду, чтобы не попада­лись, как попались мне. Это хорошо, что — мне. Я так счи­таю... В любом случае встречаться с этим человеком или нет, решать вам, господин Пиватски. Он приедет из Триеста за­втра, утром будет ждать звонка и только за несколько минут до встречи, если она вам будет угодна, узнает насчет явки в банк на улице князя Милоша. В любом случае я сам отвезу его потом домой на машине, граница открытая...

Джефри молчал.

—      Возможно, господин Пиватски, вы считаете теперь приезд в Белград нецелесообразным? — спросил Титто.

От волнения итальянский акцент усилился.

—   Вы поступили правильно, — сказал, почти не дав Титто закончить фразы, Пиватски, стараясь, чтобы голос звучал теплее. — Вы сомневались, а сомнения в нашем деле признак здоровья. Общими усилиями разберемся... Я отправлюсь на встречу с этим человеком на улицу князя Молюса...

—   Это произносится — Милош...