Менжинский

В-третьих, показания врача одной из военных школ. В конце августа этот врач попросил Дзержинского принять его и сообщил, что он состоит в белогвардейской организации, но, усомнившись в целях этой организации, пришел в ВЧК, чтобы помочь поймать заговорщиков. Врач не знал состава организации, но указал, что видную роль в ней играет начальник окружной артиллерийской школы, бывший гвардейский полковник Миллер. За Алферовым и Миллером было немедленно установлено наблюдение.

Наконец 28 августа на квартире Щепкина был арестован один из руководителей военной организации, белогвардеец Мартынов, который признался в существовании подпольной офицерской организации «Штаб добровольческой армии Московского района», действующей под руководством «Национального центра».

Все эти данные, полученные Особым отделом, показывали, что в Москве существует военно-заговорщицкая организация, тесно связанная с «Национальным центром», и что эта организация готовит мятеж, который должен начаться 21–22 сентября, при подходе Деникина к Москве.

Подготовку и проведение операции по снятию «Штаба добровольческой армии Московского района» Дзержинский поручил Менжинскому 15 сентября — в первый же день, как Вячеслав Рудольфович приступил к исполнению своих новых обязанностей. На следующий день, вспоминает бывший сотрудник Особого отдела старый чекист Ф. Т. Фомин, «В. Р. Менжинский явился в Особый отдел ВЧК со специальным поручением Феликса Эдмундовича и приступил к расследованию заявлений от военного доктора, учительницы одной из московских школ и других советских патриотов…»

Времени на разработку и подготовку операции было мало. До начала намечаемого восстания оставалась всего лишь неделя. Но именно в разработке плана этой операции и его четком осуществлении и проявились организаторские и криминалистические способности Менжинского. Особому отделу стало известно, что Миллер обращался в Реввоенсовет с просьбой выделить ему мотоцикл и скорострельные пушки. В пушках ему отказали, а мотоцикл по просьбе Особого отдела Реввоенсовет выделил из своего гаража. Мотоциклистом к Миллеру был направлен чекист Горячий. Ему удалось установить адреса, по которым ездил к заговорщикам Миллер.

Проведение операции было назначено в ночь на 19 сентября. Кроме чекистов, к ней привлекли вооруженные отряды московских рабочих-коммунистов. «В ночь накануне операции, — продолжает Ф. Т. Фомин, — меня вызвали к Феликсу Эдмундовичу. Когда я пришел к нему, в кабинете уже были В. Р. Менжинский и член Коллегии ВЧК, секретарь ВЦИК В. А. Аванесов, начальник Особого отдела Московской ЧК Е. Г. Евдокимов. В кабинет то и дело входили чекисты. В. Р. Менжинский вручал им ордера на арест заговорщиков, объяснял характер задания, предупреждал об осторожности. Он был немногословен, очень четко формулировал свои мысли, переспрашивал, все ли понятно».

В ту ночь были арестованы активные заговорщики, в том числе руководители организации Ступин (начальник штаба), Миллер и Алферов. При обыске в квартире Алферова чекисты В. А. Аванесов и Ф. Т. Фомин обнаружили под мраморной крышкой пресс-папье список заговорщиков, а в кармане старых брюк Алферова записную книжку с зашифрованными номерами телефонов многих участников заговора. Все они были арестованы.

При арестах заговорщиков были захвачены отпечатанные приказы и воззвания к различным группам населения, изъято большое количество оружия, в том числе пулеметы и даже орудия.

Следствие по делу заговорщицкой организации вели Дзержинский, Менжинский, следователи Особого отдела.

…К Дзержинскому в кабинет ввели Алферова.

Увидев на столе председателя ВЧК знакомое пресс-папье с малахитовой крышкой, Алферов без запирательств начал давать показания.

Арестованный Миллер попросил бумагу и карандаш, чтобы написать показания собственноручно.

«Национальный центр» и его военно-техническая организация были разгромлены. Члены штаба, командиры «дивизий» (секторов), «полков», «батальонов», «рот», многие рядовые заговорщики оказались за решеткой.

Следствие показало, что «центр» был блоком различных контрреволюционных партий: монархистов, кадетов, правых эсеров, меньшевиков. В нем были представлены все антисоветские течения.

И все же некоторое время для Особого отдела оставалось неясным — через кого добывались шпионские сведения, каким путем и кем переправлялись они через линию фронта к Деникину: арестованные наотрез отрицали свою причастность к шпионажу.

Нужно было найти нити, ведущие от «Национального центра» к шпионской организации в Москве. Поиск этих нитей и разматывание клубка Дзержинский поручил Менжинскому и чекисту, который все последующие пятнадцать лет работы Вячеслава Рудольфовича в органах государственной безопасности был одним из его ближайших помощников, — Артуру Христиановичу Артузову.

Но, прежде чем рассказать, как Менжинский и Артузов распутали этот узелок, остановимся вкратце на еще одном деле, которым пришлось заниматься московским чекистам осенью 1919 года.

25 сентября в Московском комитете партии, занимавшем бывший особняк графини Уваровой по Леонтьевскому переулку[26] состоялось большое совещание. Одним из пунктов повестки дня совещания было сообщение о только что ликвидированном «Национальном центре».

В совещании под председательством Александра Федоровича Мясникова участвовали около 120 партработников из районов, агитаторов, лекторов, потому что основным вопросом совещания была постановка дела в партийных школах.

Около десяти часов вечера после доклада заместителя наркома просвещения Михаила Николаевича Покровского объявили перерыв. Покровский за столом президиума собирал бумаги, часть присутствующих, оживленно переговариваясь между собой, начала расходиться. И вдруг послышался звон разбитого стекла, и в балконное окно влетел какой-то тяжелый предмет… Люди из задних рядов шарахнулись к двери. Началась давка.

Тогда из-за стола президиума поднялся красивый, еще молодой — лет тридцати пяти — человек с высоким чистым лбом и вьющимися волосами, одетый в темную сатиновую рубашку при галстуке. Он поднял руку и звучным голосом произнес:

— Спокойно, товарищи! Спокойно! Сейчас мы выясним, в чем дело!

Это был секретарь МК партии Владимир Михайлович Загорский, старый, несмотря на молодость, член партии, известный в дореволюционном подполье под именем товарищ Денис.

Услышав твердый голос секретаря, многие успокоились и успели выйти из зала. Сам же Загорский быстро и решительно зашагал к неизвестному предмету. Здание расколол чудовищной силы взрыв…

На улице в это время садился в автомобиль комендант Кремля балтийский моряк Павел Дмитриевич Мальков, которому сразу после доклада Покровского нужно было вернуться к себе на работу. Много лет спустя Мальков вспоминал:

«…Блеснула ослепительная вспышка, и вечернюю тишину рванул оглушительный грохот. Из окон соседних домов с дребезгом посыпались стекла…

Ни в одном из окон Московского комитета РКП (б) свет не горел. Да и были ли окна, был ли дом? В сгустившемся внезапно мраке передо мной высилась страшная, изуродованная стена, зиявшая пустыми глазницами выбитых окон. На голову, на плечи оседало густое облако кирпичной пыли, трудно было дышать, под ногами хрустело стекло. Из глубины дома неслись жуткие вопли, крики о помощи, жалобные стоны… В конце переулка замаячили фары стремительно мчавшейся машины, второй, третьей… Оглушительно рявкнул сигнал, заскрежетали тормоза. Из первой машины выскочил председатель МЧК Манцев, за ним еще люди, еще… Со стороны Тверской загрохотали шаги множества бегущих людей. К месту катастрофы мчались бегом, прямо с заседания, члены пленума Московского Совета в полном составе.

Замелькали огни карманных фонариков. Как на Штурм, кидались к дому, карабкались друг другу на плечи, лезли в окна члены Моссовета, чекисты, добровольцы.

Вдалеке пронзительно взвыли сирены. Все ближе, ближе, и вот уже несутся по переулку огромные пожарные машины. Десятки пожарных с ярко пылающими факелами в руках с ходу устремляются в развалины.

Закипела бешеная работа. Чекисты, пожарные разбирали обрушившиеся балки, стены, извлекая из-под обломков жертвы ужасного преступления. Одних несут на руках, другим помогают идти, освободившиеся из-под развалин идут сами.

Вот, тяжело опираясь о плечи рослого пожарного, прихрамывая, шагает Михаил Степанович Ольминский. Под руки ведут раненого Мясникова. Бодрится и пытается вмешаться в общую работу легко раненный Емельян Ярославский».

Изуродованное тело Владимира Михайловича Загорского обнаружили лишь через несколько часов. Всего при взрыве погибло двенадцать московских коммунистов, еще пятьдесят пять — ранено.

Останки погибших перенесли в Дом Союзов. Знаменитые беломраморные колонны обвивали красные и черные полотнища, цинковые гробы утопали в цветах и венках. Горели все люстры, канделябры и светильники. Оркестры, сменяя друг друга, играли траурные мелодии. Вокруг гробов выстроились рабочие и красноармейцы почетного караула.

Хоронили погибших на Красной площади. С прощальными речами выступили Калинин, Мясников и другие товарищи. Лозунги, которые пронесли мимо братской могилы московские пролетарии, лучше всего передают их настроение в тот трагический момент.

«Ваша мученическая смерть — призыв к расправе с контрреволюционерами!»

«Ваш вызов принимаем, да здравствует беспощадный красный террор!»

«Бурлацкая душа скорбит о вашей смерти, бурлацкие сердца убийцам не простят!»

«Вас убили из-за угла, мы победим открыто!»

«Красная книга ВЧК» писала позднее: «Настроение — смелое и твердое, взгляд — бодрый и уверенный, сердце, полное ненависти к врагам, рука, крепко сжатая для сокрушительного удара, — вот результат подлого проявления бессильной злобы и остервенения белогвардейцев и их сознательных и бессознательных пособников».

А вскоре на улицах Москвы появилось отпечатанное где-то нелегально «Извещение». Начиналось оно с явно клеветнического утверждения вполне в белогвардейском Духе:

«Вечером 25 сентября на собрании большевиков в Московском комитете обсуждался вопрос о мерах борьбы с бунтующим народом. Властители большевиков все в один голос высказались на заседании о принятии самых крайних мер для борьбы с восстающими рабочими, крестьянами, красноармейцами, анархистами и левыми эсерами вплоть до введения в Москве чрезвычайного положения с массовыми расстрелами».

Само содержание этого листка могло играть на руку только белой реакции, уцелевшей в Москве после разгрома контрреволюционного заговора. Поэтому и в органах Советской власти и в ВЧК последующие анархистские лозунги «Извещения» были расценены как политическая маскировка: «Наша задача — стереть с лица земли строй комиссародержавия и чрезвычайной охраны и установить Всероссийскую вольную федерацию союзов трудящихся и угнетенных масс».

Дальше шли угрозы: «Смерть за смерть! Первый акт совершен, за ним последуют сотни других актов…,»

И подпись: «Всероссийский Повстанческий Комитет Революционных Партизан».

Деникин еще рвался к Москве, и никто, конечно, не мог подумать, что в эти дни смертельной опасности для республики анархисты или левые эсеры, как-никак принимавшие участие в революции, могли решиться на такое чудовищное преступление против революции и революционного народа, каким был взрыв в Леонтьевском переулке. Это казалось немыслимым.

«Правда» в статье «Деникинцы под маской анархистов» писала в те дни: «При чтении прокламации ясно видно, что это дело рук белогвардейцев, прикрывающихся именем анархистов. Авторы прокламации даже плохо усвоили себе, что такое анархизм и какая может быть у анархистов организация, — они называют себя комитетом, но ведь у анархистов комитетов не бывает».

Через день после взрыва Московский губисполком объявил Московскую губернию на военном положении, причем в постановлении также отмечалось, что «…покушение белогвардейских террористов указывает на существование в Москве еще не раскрытой контрреволюционной организации».

В Чека работали не наивные люди. Руководители МЧК Василий Николаевич Манцев и Станислав Адамович Мессинг, непосредственно проводившие следствие, анархистов, конечно, своим вниманием не обошли. Но наблюдение за некоторыми известными анархистами ничего не дало, сами же они, без сомнения, даже если что-либо и знали, то, однако, прямого отношения к взрыву не имели.

Это еще более утвердило всех во мнении, что преступление совершено белогвардейцами.

Но 2 октября Дзержинскому и Менжинскому чекисты принесли один документ. Одна, казалось бы, пустяковая деталь привлекла внимание руководителей ВЧК и Особого отдела.

Дело в том, что 2 октября в Брянске с поезда, следующего из Москвы на юг, была снята подозрительная женщина, ее документы показались местным чекистам оформленными недостаточно четко. При обыске у этой женщины обнаружили письмо видного руководителя конфедерации украинских анархистов «Набат» некоего Барона, обладавшего, как было известно в Чека, большим влиянием на гуляй-польского «батьку» Нестора Махно. Последующая проверка установила, что сама неизвестная также член «Набата» Софья Каплун.

В письме были и такие строки: «Теперь Москва начеку, пару дней тому назад местный комитет большевиков взорван бомбой, погибло больше десятка, дело, кажется, подпольных анархистов, с которыми у меня ничего общего. У них миллионные суммы. Правит всем человек, мнящий себя новым Наполеоном». И далее: «Они сегодня, кажется, публикуют извещение, что это сделали они».

Вот эти-то последние слова и заставили Дзержинского и Менжинского новыми глазами взглянуть на все происшедшее: «Извещение» так называемых «революционных партизан» действительно появилось в тот самый день, когда Барон писал на Украину свое письмо! Значит, преступление в Леонтьевском переулке совершили все-таки анархисты, а не белые офицеры.

Усилия ВЧК были немедленно обращены в новом, непредвиденном направлении. Арестовали Барона, несколько видных московских «легальных» анархистов. Безрезультатно. Они, видимо, знали кое-что об «анархистах подполья», но молчали. Полученные от них разрозненные сведения могли только запутать следствие. Сам Барон на поставленный ему вопрос, откуда он знает о предстоящем выходе «Извещения», отвечал ссылками на «слухи».

Между тем 23 октября появилась отпечатанная также нелегально газета «Анархия», в которой прямо говорилось, что взрыв в Леонтьевском совершила так называемая Московская организация анархистов подполья. Газета провозгласила, что «очередным вопросом является организация динамитной борьбы с режимом Совнаркома», и выбросила лихой лозунг: «Посмотрим, кто кого распорет!»

Теперь окончательно отпали все последние сомнения. Но следствие по-прежнему топталось на месте, пока Менжинскому не пришла счастливая мысль, которой он не замедлил поделиться с Манцевым и Мессингом.

— Мы все время возимся с анархистами, которые сейчас сидят в тюрьме и нам ничего не дают. Но не кажется ли вам странным, что некоторые не менее видные анархисты вот уже несколько месяцев бесследно исчезли с политического горизонта? Не они ли и создали новую организацию, с которой Барон действительно не связан, хотя кое-что о ней и знает?

— Помните, — продолжал Менжинский, — что они писали в «Извещении»? За первым актом последуют сотни новых. Вполне вероятно, что они готовят очередное преступление. Через две недели годовщина Октябрьской революции, нельзя допустить, чтобы анархисты омрачили наш праздник.

Менжинский осторожно откинулся на спинку дивана (никто в ВЧК еще не знал, что, уже тогда тяжело больному, ему было трудно долго сидеть) и привычным движением тонкой нервной руки отбросил со лба прядь волос.

— И хочу обратить ваше внимание, — продолжал он, — еще на одно место в письме Барона. Где он говорит, что подполье располагает миллионами. Откуда у них такие суммы? От Махно? Вряд ли Барон бы тогда знал их. Нет ли здесь связи с теми ограблениями?

Манцев и Мессинг хорошо знали, что имеет в виду Менжинский. В последние несколько месяцев в Москве и некоторых подмосковных городах неизвестные преступники совершили ряд дерзких и кровавых налетов на финансовые учреждения. Был ограблен народный банк на Большой Дмитровке (взято 880 тысяч рублей), банк на Серпуховской площади (тоже 800 тысяч), банк на Таганской площади. Схожими методами были ограблены рабочий кооператив в Туле (около 600 тысяч рублей) и банк в Иваново-Вознесенске (около миллиона).

В ходе предварительного следствия было установлено, что (хотя ни одного грабителя взять живым не удалось) во всех этих случаях имели место не обычные бандитские грабежи, а политические экспроприации: захваченные деньги, судя по всему, предназначались для антисоветской деятельности какой-то пока неизвестной подпольной организации. Связь «Национального центра» с этими эксами установлена не была. Похоже, что это действительно поработали «анархисты подполья». Тем более что в одном случае — с ограблением «Центротекстиля» — участие анархистов сомнения не вызывало.

Московские чекисты не теряли больше ни одного часа. Первую засаду устроили на старой, известной по прошлому году квартире украинской анархистки Марии Никифоровой. В тот же день на квартиру пришел неизвестный человек с темной бородкой и опущенными книзу усами… Живым его взять не удалось. Он отчаянно отстреливался из браунинга, ранил одного из комиссаров МЧК, бросил бомбу, которая, к счастью, не разорвалась. На трупе были обнаружены фальшивые документы, но когда фотографию убитого сличили с имеющимися в МЧК фотографиями анархистов, проходившими в свое время по делу об ограблении «Центротекстиля», было установлено, что неизвестный — Казимир Ковалевич, служащий Московско-Курской железной дороги.

От Ковалевича нити потянулись к другой квартире, где жил Александр Восходов. Здесь и находилась главная явка «анархистов подполья» — Арбат, дом 30, квартира 58, вторая явка в кофейной у памятника Гоголю.

Новые засады позволили чекистам захватить многих членов организации, взять списки, адреса, оружие, инструменты для взлома сейфов.

К сожалению, не удалось арестовать чуть было не попавшего в засаду на другой квартире — в Глинищевском переулке — еще молодого человека в потрепанном военном френче и с прической ежиком — некоего Петра Соболева. Как и Ковалевич, он отстреливался с обеих рук, тремя пулями пробил грудь комиссару МЧК, бросил бомбу, которая не взорвалась, ранил и второго комиссара, но был в конце концов застрелен. К сожалению, потому что Петр Соболев был главарем «анархистов подполья», наделенным диктаторскими полномочиями, это его имел в виду Барон, когда писал о «Наполеоне».

Петр Соболев, как показали другие арестованные, не только принимал участие во взрыве в Леонтьевском — именно он метнул бомбу в окно МК.

Теперь арестованных членов организации доставляли на Лубянку чуть не каждый час. За Александром Восходовым последовали братья Михаил и Афанасий Тямины, «Федька-боевик», оказавшийся левым эсером Федором Николаевым, «Дядя Ваня» (он же Хлебныйский, он же Приходько), Александр Розанов, прибывший в Москву прямиком из штаба Махно, анархист Михаил Гречаников и другие.

Выли установлены и типографии, где «анархисты подполья» печатали свои листовки и газеты, и фамилии Эмиссаров, посланных «ставить» организации в другие города.

Картина преступления в Леонтьевском переулке теперь e основном была ясной. Организация «анархистов подполья», как на допросе показали Манцеву арестованные, состояла приблизительно из тридцати человек, часть которых приехала в Москву от Махно после того, как батька в который раз порвал отношения с Советской властью. Организация строилась из нескольких групп. «Идеологической», выпускавшей анархистскую литературу, ведал Казимир Ковалевич. «Боевой» руководили Петр Соболев, Михаил Гречаников и Александр Барановский (он же Попов). Именно эта группа и организовала те громкие ограбления банков, которые обеспечили организацию необходимыми для ее существования деньгами. Наконец, была еще группа Васи Азова (он же Азаров), достававшая взрывчатые вещества и изготовлявшая адские машины.

Пироксилином московских боевиков обеспечивали их брянские коллеги — похищали с оборонного завода. Азов дважды ездил за взрывчаткой в Брянск, в Москву ее провозили по подложным документам в отдельном вагоне, его охраняли под видом красноармейцев местные анархисты.

Во взрыве МК непосредственно участвовало шесть человек, но поначалу удалось установить фамилии только пятерых: Соболев, Барановский, Гречаников, Николаев и Яков Глагзон (тоже от Махно). Из этой пятерки Соболев был уже убит, Гречаников и Николаев арестованы, Глагзон и Барановский где-то скрывались.

В конце концов Федор Николаев назвал и шестого — им оказался левый эсер, активный участник прошлогоднего мятежа 6 июля — Донат Черепанов. Это сразу объясняло одну из причин успеха покушения: ранее в бывшем особняке графини Уваровой в Леонтьевском переулке находились Центральный и Московский комитеты партии левых эсеров, и Черепанов, как бывший член ЦК, знал в здании все ходы и выходы.

К покушению готовились исподволь, хотя и не имели в виду взорвать здание MК именно двадцать пятого, совещание оказалось лишь удобным случаем.

Бомбу — большую деревянную коробку — снарядил нитроглицерином и динамитом на арбатской конспиративной квартире Василий Азаров после того, как спешно явившийся сюда Черепанов сообщил Соболеву, что в МК партии большевиков идет большое совещание, на котором должен присутствовать и Ленин.

По свидетельству находившегося тогда в квартире Александра Розанова, в деревянную коробку вместилось около полутора пудов концентрированной смерти.

Потом Соболев отлучился и вернулся на Арбат примерно через час вместе с Барановским.

— Остальные будут ждать на месте, — сообщил он Черепанову.

В Леонтьевский они отправились втроем, шли долго, крутили по узким переулкам, опасаясь слежки, тяжелый снаряд несли по очереди. Невдалеке от особняка графини Уваровой их встретили еще трое: Гречаников, Николаев и Глагзон заняли свои места на страже, Черепанов в последний раз объяснил Соболеву расположение комнат в особняке, указал удобный лаз в садик со стороны Чернышевского переулка и балкончик на втором этаже, за которым был зал заседаний. Черепанов ушел. Он свое дело сделал.

За ограду сада перелезли вдвоем: Соболев и Барановский, вдвоем же они подошли к зданию. Соболев вынул из кармана кустарную зажигалку — «самопал» и высек искру. Он поднял бомбу на балкон, поджег от тлеющего фитиля зажигалки бикфордов шнур и обеими руками метнул бомбу в балконную дверь.

В распоряжении террористов было сорок пять секунд. Этого времени им хватило, чтобы перескочить через ограду и отбежать на безопасное расстояние.

Когда они вышли на Тверскую, навстречу им от здания Моссовета мчались машины… Возле махины бывшего елисеевского магазина Барановскому стало плохо, он впал в полуобморочное состояние. Соболев, притворившись пьяным, с трудом дотащил его до дома в Дегтярном переулке, где Барановский жил.

Манцев и Мессинг не зря без устали допрашивали арестованных. В конце концов они узнали, что у «анархистов подполья» в 25 верстах от Москвы в поселке Красково по Казанской железной дороге есть дача. Здесь боевик Вася Азов изготовлял адские машины. По-видимому, здесь же после разгрома основного ядра организации укрылись уцелевшие террористы.

Александр Розанов на одном из допросов показал, что Соболев предполагал 7 ноября взорвать Кремль, для чего, по его подсчетам, требовалось пудов шестьдесят пироксилина. Чекисты не исключали, что остававшиеся пока на свободе анархисты, как бы мало их ни было, попытаются в день второй годовщины Октября отомстить за гибель своих главарей Соболева и Ковалевича.

Накануне праздника в Красково срочно направился отряд из тридцати чекистов. Глухой, холодной ночью, под непрекращающимся нудным дождем чекисты перешли вброд речушку Пехорку и, растянувшись редкой цепью, окружили одинокую, без единого огня в окнах дачу, выходившую фасадом на дорогу в Малаховку. Лишь на рассвете цепь ожила. Но застать врасплох обитателей дачи все ж не удалось, видимо, те несли круглосуточное дежурство. Чекисты были встречены ожесточенным револьверным огнем и ручными гранатами. Перестрелка длилась около двух с половиной часов. А потом — взрыв огромной силы буквально поднял дачу на воздух и обрушил на землю обломки бревен и разодранной щепы. За первым, самым сильным, последовали другие — это рвались запасы динамита и пироксилина, спрятанные в погребах.

Днем на дымящемся пепелище чекисты откопали семь обугленных трупов и обгорелую раму типографского станка.

В числе погибших были и Глагзон и Азов. Барановский также, как выяснилось, находился на даче, но успел уйти до взрыва и был позднее арестован.

Московской организации «анархистов подполья» больше не существовало. Вслед за ней были разгромлены анархистские группы в Самаре, Брянске, Уфе и других городах.

А в самом начале нового, 1920 года на одной из московских улиц был схвачен худой человек средних лет с нервным лицом и характерной, начесанной на левую сторону лба челкой, в старомодном пенсне. Донат Черепанов. Он рванул было револьвер из кармана пальто, но железные руки словно тисками сжали его запястья. Черепанова взяли после того, как чекисты расшифровали все закорючки и таинственные значки в записной книжке, найденной при убитом Петре Соболеве.

Допрашивал его в присутствии членов Президиума ВЧК сам Дзержинский. Черепанов, озлобленный до предела, чуть не бился в истерике от ненависти. Он ничего не скрывал, да и скрывать-то, собственно, ему уже было нечего.

Черепанов рассказал, что после того, как он разочаровался в руководителях своей партии, он вышел из состава ЦК левых эсеров и установил связь с Казимиром Ковалевичем. Вместе они организовали «Всероссийский Штаб Революционных Партизан», который наметил ряд экспроприаций и террористических актов, в том числе и взрыв в Леонтьевском переулке. По словам Черепанова, сначала предполагалось бросить бомбу в ВЧК, но потом это предложение отклонили, поскольку и «ВЧК и лично Дзержинский являлись только орудием партии большевиков». Тогда-то и решили взорвать МК РКП (б), тем более что им стало достоверно известно о намерении Ленина присутствовать на совещании 25 сентября.

Черепанову не угрожал расстрел, поскольку в связи с разгромом Красной Армией Юденича, Колчака и Деникина, пленением самого «верховного правителя», поражением внутренней и внешней контрреволюции ВЦИК и Совнарком РСФСР 17 января 1920 года совместным постановлением отменили смертную казнь. Но, видимо, сам он счел свой жизненный путь исчерпанным и борьбу проигранной. Донат Черепанов покончил самоубийством в тюремной камере.

А теперь снова вернемся к следствию по делу «Национального центра».

Нить к раскрытию шпионской организации дал арест некоего С. В. Роменского, занимавшего должность помощника управляющего делами Военно-Законодательного Совета Всероглавштаба.

Роменский был арестован чекистской засадой на квартире Алферова поздно вечером 9 октября. При обыске на его собственной квартире нашли подготовленные в дорогу чемоданы, планы Москвы и Петрограда с пометками красным и синим карандашом и переписку, из которой следовало, как говорится в протоколе обыска, «что гражданин Роменский не уверен в прочности существования Советской власти». Фамилию Роменского называли в предыдущих показаниях и другие арестованные.

…Утром в кабинет Менжинского ввели стройного, подтянутого человека в военной форме.

Блондин с зачесанными назад волосами и гладко выбритыми щеками, которому на вид можно было дать лет 20–30, держался спокойно и уверенно, всячески стремился подчеркнуть свою независимость и случайность задержания.

— Причины ареста не знаю, — твердо заявил он.

Из допроса выяснилось, что Роменский юрист по образованию, до революции служил юрисконсультом Министерства торговли и промышленности в Петрограде, был секретарем особого совещания по обороне государства, при Керенском был прикомандирован к канцелярии Военного министерства и оставался секретарем особого совещания. После революции на советской службе, состоит членом профсоюза музыкантов, играет на скрипке, любит музыку.