Менжинский

«Вам хорошо известно, в каком тяжелом положении очутится Петроград, лишившись возможности получить 6 миллионов пудов угля (100 тысяч тонн)… Просьба принять самые энергичные меры».

Петроградская партийная организация на разгрузку направляет заводских рабочих, балтийских моряков. По просьбе Красина для разгрузки угля и погрузки сырья на германские пароходы Петроградская ЧК мобилизует буржуев…

В Берлине и Гамбурге продолжаются переговоры об обмене торговыми судами, захваченными во время войны. Достигнуто соглашение и по этому вопросу. Менжинский в телеграмме в Москву просит привести в порядок германские пароходы, которые будут обменены на русские суда, захваченные немцами.

Под непосредственным руководством Ленина, следуя его советам и указаниям, молодая советская дипломатия одержала первые победы, умело использовав противоречия в лагере империализма.

…В конце октября 1918 года в Берлин, проездом из Швейцарии, приехал Дзержинский — бритый, в элегантном европейском платье, совсем не похожий на того «железного Феликса» в длинной солдатской шинели, каким его привыкли видеть с Октябрьских дней в Петрограде. Он инкогнито ездил на свидание с женой, Софьей Сигизмундовной, задержавшейся в эмиграции. В Берлине Дзержинский пробыл несколько дней. В беседах с послом Иоффе и консулом Менжинским знакомился с положением в Германии.

Это было время, когда в Германии назревала революция и вновь резко усилилась враждебность правящих кругов страны к революционной России. Германия в войне с союзниками терпела поражение за поражением. 30 сентября германское правительство канцлера Гертлинга подало в отставку. Сменившее его правительство Макса Баденского в ночь на 5 октября отправило телеграмму президенту США кильсону с просьбой заключать перемирие. Мир на западе германские правящие круги хотели купить ценой усиления враждебности против Советской России.

Посол Иоффе, рассказывая о положении в Германии, перешел к делам посольским и жаловался на Менжинского:

— Нелестно отзывается о некоторых посольских работниках и их женах. Говорит, попали Дуньки в Европу. Вести себя не умеют. Конечно, не все такие, как он, щепетильные.

— Щепетилен, говорите? — прерывает его Дзержинский.

— Да, щепетилен. Представьте себе, передал мне недавно из денег, полученных из Москвы, пятьдесят тысяч марок и потребовал от меня расписку.

— Расписку?! — весело смеется Феликс Эдмундович. — И вы, конечно, написали?

— Написал. Как на грех, бумаги под рукой не было. Так на визитной карточке советского посла собственноручно написал: «15 октября 1918 года. Сим удостоверяю, что получил от Вячеслава Рудольфовича Менжинского пятьдесят тысяч марок и очень обижен, что он от меня потребовал расписку».

— Так и написали, что очень обижен? — вновь смеется Дзержинский. — Сим удостоверяю, что обижен. Ха-ха, — разносится звонкий смех по посольскому кабинету. — А знаете, товарищ Иоффе, денежки, тем более казенные, счет любят. И вы сим удостоверили не только получение денег, но и неизменную честность Вячеслава Рудольфовича. — И, немного подумав, добавил: — Кристальной чистоты человек и партийной принципиальности. С ним, вероятно, легко работается.

— Не сказал бы, — сердито отозвался полпред Иоффе.

С Менжинским Феликс Эдмундович вновь встретился 27 октября, накануне отъезда в Москву. В этот день перед зданием советского посольства в Берлине собралась демонстрация рабочих, выражая свои симпатий к Советской России. Рабочие, остановившись перед посольством на Унтер-ден-Линден, размахивали шапками и платками, провозглашали лозунги с приветствиями Советской России.

Естественно, что разговор вновь начался с положения в Германии.

— Германское правительство, — говорил Менжинский, — стремится поскорее заключить мир, чтобы развязать себе руки для решения внутренних проблем, в частности для борьбы с надвигающейся революцией.

— Надо понимать, — отозвался Дзержинский, кивнув на окно, — что это лишь начало движения. Массы ждут переворота. Недостает лишь группы пионеров с достаточной волей и авторитетом.

— Четыре дня назад освобожден из тюрьмы Либкнехт. Вчера он уже выступал на собраниях рабочих. Либкнехт полностью солидаризируется с нами. В широких же кругах спартаковцев еще слаба вера в собственные силы…

— Отсюда и чисто пораженческие настроения, — повернувшись к Менжинскому, докончил мысль Дзержинский. — Но они вынуждены будут леветь под напором масс.

— Вот именно. Германию уже потянуло на революцию, и это прекрасно понимает имперское правительство. Оно торопится заключить перемирие.

— Но какой ценой?

— Усилением враждебности к нам. В правящих кругах Германии разрабатываются планы, с одной стороны, как собрать все контрреволюционные элементы вокруг Киева и направить их против Москвы, и, с другой стороны, как спровоцировать разрыв Брестского мира.

— Значит, плата за мир на западе — новая война против Советской России.

— Да. Война против нас и против собственного народа.

За окном на улице усилился шум. Щуцманы шашками и дубинками разгоняли демонстрантов. Улица быстро опустела.

— Следовательно, — встав с кресла и начав ходить по комнате, возбужденно говорил Дзержинский, — над нами собираются тучи не только со стороны Антанты, но и Германии, и нас, по-видимому, ожидает период очень тяжелой борьбы.

— Первый признак этого — поворот от ворот Вены Карскому[23]. Австрийцы тоже не хотят остаться в стороне от борьбы с нами и кое-что для себя выторговывают у англичан и французов. Второй признак — подготовка новых транспортов в английских и французских портах для отправки снаряжения, а может быть, и новых контингентов войск в Россию.

Разговор незаметно перешел на дела внутренние, на положение в Советской республике, на работу ВЧК, успехи и промахи которой Менжинский принимал близко к сердцу.

Разговор вновь коснулся мятежа левых эсеров, контрреволюционного заговора «Союза защиты родины и свободы», возглавлявшегося Савинковым.

— Я очень рад, — говорил Менжинский, — что удалось разделаться со всей этой эсеровской головкой, вышибить их с советских постов.

— Жизнь нам доказала, — развивал свою мысль Дзержинский, — что партии неправительственные не могут работать в боевых органах диктатуры пролетариата. В чрезвычайных комиссиях должны работать только члены нашей партии, только коммунисты — вот к какому выводу я пришел после измены Александровича и провокатора Блюмкина. Коммунистический состав чрезвычайных комиссий — вот первое условие успешности нашей работы в современной обстановке.

— Раз есть первое условие, должно быть и второе? — спросил Менжинский.

— Конечно! Вторым условием успешности работы Чека я считаю личные качества сотрудников. Чтобы распоряжаться чужой жизнью, надо быть самому выше всяких подозрений как в смысле политическом, так и по своим личным качествам. Работа в Чрезвычайной комиссии требует людей с выдержанным характером, непреклонной волей, с установившимися политическими убеждениями. Политически незрелые, расслабленные неврастеники не годятся для работы в Чека.

— У нас, — продолжал Дзержинский, — и среди коммунистов есть товарищи, которые считают для себя позорным и унизительным принять участие в работе Чека, этой, конечно, крайне необходимой для революции работе. Авгиевы конюшни нельзя чистить в белых перчатках. Кто считает, что в Чека можно работать в белых перчатках, тот не понимает ничего, не понимает и не видит разницы между царской охранкой и нашими чрезвычайными комиссиями, тот проспал Февральскую и Октябрьскую революции и сейчас дожидается, чтобы другие сделали всю черную работу по созданию нового коммунистического строя, в который они войдут с незапачканными руками, в снежно-белом накрахмаленном воротничке…

Взглянув на Менжинского, одетого с безукоризненной аккуратностью в европейский костюм с белоснежными манжетами и воротничком, Дзержинский смутился и замолчал.

Поняв это смущение, Менжинский заметил:

— Что касается меня, то я почел бы за честь снова вернуться на работу в Чека.

— А ваша работа не менее чекистская, — вновь заговорил Дзержинский. — Разница только в том, что работать вам приходится не дома, а в самом логове врага. Мне хотелось бы предостеречь вас, Вячеслав Рудольфович, — будьте осторожны, «они» могут пойти против нас на любые провокации.

— Бог не выдаст, немецкая свинья не съест, — улыбнулся Менжинский, — за полгода мы тоже кое-чему научились.

Беседа закончилась поздно. А на следующий день Дзержинский уехал в Москву.

Предостережение Дзержинского было не напрасным. Стремясь удержаться у власти, зашатавшееся под напором революционных масс имперское правительство пустило в ход давно разработанный при участии Шейдемана план провокации.

4 ноября на Шлезвигский вокзал Берлина пришел поезд, с которым советские дипкурьеры привезли почту для берлинского, бернского и стокгольмского полномочных представительств РСФСР. Германские военно-полицейские агенты на перроне вокзала инсценировали «обнаружение» в багаже советских дипкурьеров «агитлистовок». При переноске багажа один из ящиков «выпал» из рук носильщиков и «разбился». Из него высыпались листовки, «призывавшие немцев к революции».

Германские власти немедленно объявили, что «это дело рук Менжинского», что «русские представители призывают немцев к революции».

Инцидент с листовками в багаже на имя Менжинского был заранее подготовлен. Листовки были написаны и отпечатаны в Берлине. Ящик разбился, когда на перроне не было советских дипкурьеров, зато было полно германских полицейских агентов. Германское происхождение этой провокации было позднее подтверждено самим Шейдеманом в его мемуарах. Оно было разоблачено в 1927 году в германской печати. Но в 1918 году германское правительство, терявшее остатки власти, надеялось сохранить ее и предотвратить революцию путем этой бесчестной провокации. Германское правительство тогда, по выражению Ленина, потеряло голову, и, когда горит вся Германия, оно думает, что погасит пожар, направляя свои полицейские кишки на один дом.

В тот же день, 4 ноября, германские власти отключили телеграфные аппараты прямой связи советского посольства с Москвой. На следующий день, 5 ноября, немецкое правительство заявило о разрыве дипломатических отношений с Россией. Министерство иностранных дел Германии потребовало, чтобы советские представители выехали из Берлина 6 ноября. Но уже поздно вечером 5 ноября в полпредство явился агент МИДа и заявил, что миссия и консульство должны покинуть Германию к утру 6 ноября.

На следующий день в пять часов сорок пять минут у советского посольства появилась масса полиции, и советские представители принуждены были отправиться на станцию. Все соседние улицы были оцеплены полицией…

В шесть утра экстренный поезд с советскими дипломатическими представителями был отправлен с Берлинского вокзала. Отъезд был настолько внезапный, что часть вещей посольства осталась в здании последнего, часть же осталась на вокзале.

В ночь с 5 на 6 ноября Ленин и Свердлов предупредили по радио Петроград, Кронштадт, все местные советы и партийные комитеты, военное командование: быть начеку, возможен разрыв Германией дипломатических отношений.

Германский поезд с советским посольством и консульством мчался к демаркационной линии. На одной из маленьких станций оккупированной немцами российской территории он остановился. Представитель германского МИДа объявил: поезд будет стоять до прибытия на станцию отзываемых из России германских представителей. Выходить из вагонов воспрещается…

«Если Германия вытурила нашего посла из Германии, то она действовала, если не по прямому соглашению с англо-французской политикой, то желая им услужить, чтобы они были к ней великодушны. Мы, мол, тоже выполняем обязанности палача по отношению к большевикам, нашим врагам»[24].

Так характеризовал В. И. Ленин политический смысл провокационного разрыва Германией Брестского договора в речи на VI Всероссийском Чрезвычайном съезде Советов 8 ноября 1918 года.

Поезд с посольством стоял на запасных путях разбитой станции перед Псковом. Представитель германского командования в Пскове лейтенант Дитман представителю пограничной чрезвычайной комиссии Антонову заявил, что советские дипломаты задержаны до прибытия в Псков генерального консульства и германских комиссий, отзываемых из России.

Но история делала свое дело. В Германии и Австро-Венгрии произошла революция. Германские рабочие и революционные солдаты потребовали отречения кайзера Вильгельма и провозглашения Германии республикой.

13 ноября 1918 года ВЦИК единогласно принял постановление об аннулировании Брест-Литовского мирного договора и дополнительных соглашений к нему. Все обязательства Советской России, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территорий, были объявлены недействительными. Брест-Литовский мир насилия и грабежа пал под соединенными ударами германского и российского пролетариата. Полностью сбылось предвидение Ленина о недолговечности Брестского договора.

В связи с революцией в Германии, по требованию Берлинского Совета рабочих депутатов, советское посольство во главе с Иоффе возвратилось в Берлин.

Менжинский на этот раз в Германию не поехал. По указанию правительства он выехал в Петроград. 27 ноября 1918 года присутствовал на заседании Петроградского Совета. В тот же вечер уехал в Москву, где его ждало новое поручение ЦК партии.

В качестве представителя ЦК РКП(б) Менжинский вошел в состав «Комиссии ВЦИК по переговорам с германскими властями об очищении от оккупации областей Западного края». Возглавлял эту комиссию Мануильский, который именовался «Политическим комиссаром освобожденных от оккупации областей».

После окончания переговоров с немцами Менжинский вошел в состав делегации РСФСР по переговорам с Чрезвычайной дипломатической миссией Украинской директории.

На переговорах советская делегация поставила вопрос об объединении усилий Советской России и Украины для изгнания с территории Украины оккупационных войск Германии и англо-французских интервентов, стремившихся занять место германских оккупантов. Советская делегация также предложила директории заключить наступательный договор РСФСР и Украины против белогвардейского генерала Краснова.

Советская делегация разоблачила попытку петлюровских политиканов играть в тайную дипломатию, попытку за спиной украинских рабочих и крестьян продать Украину английским и французским империалистам.

Маневры директории разгадали не только советские делегаты, но и украинские рабочие и крестьяне. По призыву Временного рабоче-крестьянского правительства Украины развернулась вооруженная борьба трудящихся против директории, немецких и антантовских оккупантов. На помощь восставшим украинским трудящимся пришла Красная Армия. В январе 1919 года советские войска освободили Харьков. Под ударами советских войск и партизан германские оккупанты поспешно бежали с Украины и из Белоруссии.

Части Красной Армии, взаимодействуя с украинскими частями и партизанскими отрядами, изгнали с Украины германских оккупантов, разбили отряды украинской контрреволюции, погнали петлюровцев на запад и к Черному морю, освободили Киев. Остатки директории бежали в Галицию. В Киеве начало работу Советское правительство Украины, власть которого распространилась почти на все украинские земли. Приехавший в Киев Менжинский был введен в состав Украинского советского правительства заместителем народного комиссара социалистической и военной инспекции.

На Украине полыхала гражданская война. Объединенные силы белогвардейцев и петлюровцев создали угрозу Киеву и Одессе. 5 июля Политбюро ЦК КП(б)У обсудило вопрос о защите столицы республики и приняло решение поручить Совету рабоче-крестьянской обороны республики создать специальный орган по обороне Киева. Для усиления политической работы в Киеве и объединения всех агитационно-политических организаций был создан Политический комитет обороны из пяти человек во главе с Мануильским. Для организации непосредственной работы на местах и отпора врагу Совет обороны направил в различные районы республики своих представителей с особыми полномочиями. 9 июля 1919 года Менжинский командируется в качестве особоуполномоченного в прифронтовую полосу, в район Конотоп — Воронеж — Сумы, с задачей организовать борьбу с контрреволюцией и оборону от белогвардейцев этого стратегически важного района с узлами железных дорог. Менжинский наделялся чрезвычайными полномочиями с нравом «смещения, ареста, предания суду Ревтрибунала всех, не подчиняющихся его распоряжениям…».

В Черниговской губернии, куда был направлен Менжинский с чрезвычайными полномочиями, было неспокойно. Здесь плелись сети контрреволюционных заговоров, действовали бело-зеленые банды атаманов Ангела и Зеленого, которые намеревались захватить Бахмач, Конотоп, соединиться с киевскими заговорщиками и петлюровцами и отрезать Киев от Москвы, воспрепятствовать отходу частей советских войск из Киева на соединение с основными силами Красной Армии.

Усилия партийных, советских и чекистских органов Черниговской губернии Менжинский направляет на разгром контрреволюции, на вскрытие подпольных белогвардейских организаций и ликвидацию бандитских формирований. В результате этих усилий были раскрыты контрреволюционные заговоры в Черниговской губернии. Заговорщики имели связь с деникинской армией, откуда приезжали для переговоров представители Деникина. Руководителем заговора был белогвардеец Лайкс−Шантоль, убитый при попытке к бегству из-под ареста, а его помощниками — белые офицеры, помещики, кулаки и попы. В Чернигове, Городне и других пунктах были раскрыты и ликвидированы белогвардейские штабы. Многих заговорщиков арестовали. Следствие по делу вскрыло связь черниговских заговорщиков с киевскими.

Чтобы наладить координацию действий с киевскими чекистами, Менжинский в начале августа приезжает в Киев. Здесь он узнает о телеграмме Ленина от 9 августа 1919 года. В этой телеграмме Ленин писал: «Политбюро Цека просит сообщить всем ответственным работникам директиву ЦК: обороняться до последней возможности, отстаивая Одессу и Киев, их связь и связь их с нами до последней капли крови. Это вопрос о судьбе всей революции. Помните, что наша помощь недалека»[25].

19 августа «Известия ВЦИК» опубликовали сообщение о раскрытии контрреволюционных заговоров в Киеве и Черниговской губернии. Во главе одного заговора стоял бразильский консул Пирро. Во главе другого — петлюровские агенты. Они были в тесной связи с шайкой Зеленого и предполагали выступить одновременно в Киеве и прилегающих к нему районах. У заговорщиков был обнаружен приказ на имя атамана повстанческих войск на Черниговщине Ангела. Из этого приказа видно, что заговорщическая организация «совместно с представителями кулачества и других банд должна была захватить Бахмач, Круты, Гребенку и крепко их держать, захватив в то же время Чернигов, продвигаться вперед, чтобы соединиться с Киевом, в котором власть должна быть в руках организаторов [мятежа]…»

План заговорщиков потерпел фиаско. Главные участники заговора были арестованы и расстреляны. Важный стратегический район в тылу Киева оставался в руках Советской власти.

Совет рабоче-крестьянской обороны стоял на боевом посту до последнего критического момента, мобилизовав на оборону Киева все силы, все свои резервы. Но сил этих было мало. Враг временно овладел Киевом. Часть членов Украинского советского правительства осталась в тылу врага, организовывать подпольную и партизанскую борьбу. Другая часть выехала в Россию. В числе последних был и тяжело больной Менжинский: сказалось исключительное напряжение последних дней.

В начале сентября 1919 года Менжинский вернулся в Москву.

А через неделю несколько чекистов в приемной председателя ВЧК с изумлением увидели, как из кабинета Дзержинского вышел человек весьма необычной для того времени внешности. Он был в пенсне с золотой оправой, в тщательно отглаженном темно-синем костюме, крахмальной сорочке с тугим, высоким воротничком, с модным заграничным галстуком.

Если такие и встречались порой в здании ВЧК, то лишь в сопровождении конвоиров. Но здесь никаких конвоиров не было. Незнакомец не торопясь надел летнее габардиновое пальто стального цвета, серую фетровую шляпу и… преспокойно вышел, даже не попросив, как это обычно делали посетители, не работавшие в ВЧК, отметить ему разовый пропуск.

— Кто это? — не выдержав, спросил кто-то секретаря ВЧК Савинова.

— Менжинский… Только что решением ЦК направлен к нам в Особый отдел. Введен в президиум ВЧК.

Часть III

Щит и меч республики Советов

Глава первая

Особый отдел Всероссийской Чрезвычайной Комиссии был создан постановлением ВЦИК в декабре 1918 года как орган борьбы со шпионажем и контрреволюцией в армии и на фронте. До него борьбой со шпионажем занимались органы Военного контроля (Военконтроль), которые были организованы в мае 1918 года по аналогии с контрразведывательными органами старой царской армии. Военконтроль имел свои отделения во всех крупнейших стратегических пунктах и на фронтах. Это был громоздкий и неповоротливый аппарат. Но его главный порок заключался даже не в этом, а в том, что большинство сотрудников этих органов — бывшие офицеры — не внушали политического доверия. Одно время во главе Военконтроля стоял анархист Бирзе, позже разоблаченный как соучастник контрреволюционного заговора Бориса Савинкова. Многие сотрудники Военконтроля разных фронтов были связаны с контрразведкой противника. Не случайно все советские разведчики — коммунисты, направленные летом 1918 года через Южный фронт на Украину, были арестованы германской контрразведкой и расстреляны.

Оценивая вред, который принесли органы Военконтроля социалистической революции, М. Лацис писал в 1921 году:

«При прежних империалистических войнах эту работу (по борьбе со шпионажем) обыкновенно возлагали на военных же людей, на орган, именуемый Военконтролем. При национальных, империалистических войнах это было целесообразно, но при гражданской войне, когда наши военные спецы в своем большинстве из буржуазной среды, допустить их для охраны наших военных тайн, для борьбы со шпионажем, значило бы бросить щуку в наказание в реку… Предоставить классовому врагу следить за шпионажем своего же класса в Советской Армии было бы величайшей нелепостью».

Руководители ВЧК, прекрасно понимая эту нелепость, неоднократно поднимали вопрос о Военконтроле как о гнезде шпионажа и контрреволюции в армии, но всякий раз наталкивались на упорное противодействие Троцкого. В декабре 1918 года Дзержинский вопрос об объединении деятельности ВЧК и Военного контроля поставил в ЦК. Этот вопрос обсуждался в отсутствие Ленина. Троцкий и его сторонники отвергли в принципе предложение ВЧК, но были вынуждены согласиться на назначение руководителем Военконтроля Кедрова. Тогда же в ЧК были созданы военные отделы. Но это были лишь полумеры. Положение улучшилось, но ненамного. В конце концов чекисты были вынуждены собрать убедительные материалы и доложить Ленину не только о засоренности, но и о прямой измене сотрудников Военконтроля. Весьма характерный случай имел место в Вологодском отделе.

В начале августа 1918 года сотрудник ВЧК близ станции Плесецкая Северной железной дороги задержал подозрительного человека, долго стоявшего у телеграфного столба и вроде бы поджидавшего кого-то. Чекисты сразу обратили внимание на одну особенность в одежде задержанного. На его пальто — зимнем пальто летом! — была пришита большая желтая пуговица. На допросе задержанный сознался, что хотел пробраться в Архангельск, к англичанам. Далее он показал, что его в Петрограде завербовал доктор Ковалевский и дал поручение доставить в Архангельск шпионское донесение. Вблизи станции Плесецкой его должен был встретить человек с такой же желтой пуговицей и провести до следующего пункта, где «верные люди» должны переправить его через линию фронта.

Желтую пуговицу с пальто задержанного срезали и перешили на пальто чекиста, поручив ему встречать всех желтопутовичников, направлявшихся через линию фронта. Вскоре на желтую пуговицу был пойман бывший полковник Куроченков, а через некоторое время на станции Дикая на линии Петроград — Вологда была задержана целая группа белогвардейцев во главе с неким Оленгреном.

Следствие показало, что вербовкой и переброской через линию фронта офицеров занималась эсеро-монархическая белогвардейская организация «Союз возрождения родины». Организация эта работала в контакте с английским посольством, перебравшимся в Вологду. В Петрограде вербовкой в белую армию руководил доктор Ковалевский. «Верными людьми», занимавшимися переправкой завербованных через линию фронта, оказались… сотрудники Вологодского отдела Военконтроля, бывшие царские офицеры. Двадцать шпионов и диверсантов, проникших в Вологодский военконтроль, были расстреляны.

Когда об этих и других фактах доложили Ленину, Владимир Ильич предложил подвергнуть всю систему Военконтроля строжайшей ревизии. Была создана специальная комиссия под руководством Дзержинского, которая пришла к выводу о необходимости распустить старый Военконтроль и создать вместо него особые отделы при ВЧК. ВЦИК 6 февраля 1919 года утвердил «Положение об особых отделах при Всероссийской Чрезвычайной Комиссии». В нем говорилось:

«1. Борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и флоте возлагается на Особый отдел Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

2. Особый отдел вместе с тем непосредственно под контролем Революционного Военного Совета Республики выполняет все его задания…»

Особые отделы ВЧК были созданы на всех фронтах и в армиях. В обязанность Особого отдела ВЧК также входила организация и руководство работой разведчиков за границей и в оккупированных иностранными державами и занятых белогвардейцами областях. Постановлением ЦК РКП (б) от 28 августа 1919 года председателем Особого отдела был утвержден Дзержинский. На работу в Особый отдел партия направила ряд старых коммунистов, в том числе и Менжинского. Свою работу в Особом отделе в качестве особоуполномоченного Вячеслав Рудольфович начал 15 сентября 1919 года.

Вновь на работу в ЧК Менжинский пришел в трудное для нашей страны время. Кольцо фронтов сжималось вокруг Советской республики. Международный империализм организовал против нее поход 14 государств. Снаряженные и вооруженные американским и англо-французским капиталом белогвардейские полчища Деникина наступали с юга. Они заняли Орел и угрожали Туле и Москве. Новое наступление на Петроград вела белая армия Юденича и Родзянко, На востоке вновь перешел в наступление Колчак, а на западе — белополяки. Активизировалась внутренняя контрреволюция. Агенты Антанты и белогвардейских генералов плели сети заговоров. Когда Менжинский пришел на работу в Особый отдел, ВЧК разматывала нити заговора так называемого «Национального центра».

Еще при ликвидации мятежа на Красной Горке в мае 1919 года чекисты напали на след шпионской организации на Петроградском боевом участке. Приблизительно в то же время на Лужском направлении полевым караулом был убит человек, пытавшийся перебежать к белым. Убитый оказался бывшим офицером Никитенко. У него было обнаружено письмо к белогвардейскому деятелю Родзянко, подписанное «Вик», в котором сообщались шпионские сведения. От «Вика» нити вели к заговорщицкой организации в Москве. Летом на границе с Финляндией пограничники задержали юденичского агента Борового-Федотова. Когда его задерживали, он выбросил, но пограничники подобрали зашифрованное письмо. В письме имелись сведения о существовании заговорщицкой организации в Москве. Другая нить, ведущая к московским заговорщикам, была получена от Вятской чека. В селе Вахрушево Вятской губернии милиция задержала некоего Карасенкова (на самом деле Крашенинникова) с миллионом рублей в мешке. Доставленный в столицу Карасенков на допросе в ВЧК показал, что деньги он вез в Москву. Крашенинников пытался передать из тюрьмы на волю две записки, попавшие в руки ВЧК. В первой из них 20 августа арестованный сообщил: «Я, спутник Василия Васильевича, арестован и нахожусь здесь». Во второй записке, отправленной из тюрьмы 28 августа, он просил заготовить для него документы, видимо, на случай побега, и сообщить, арестован ли некий ННЩ, которого Крашенинников знает.

Допрос Крашенинникова проводил сам Дзержинский, Когда Феликс Эдмундович предъявил арестованному эти записки, тот показал, что в Москву от Колчака будет отправлено 25 миллионов рублей в распоряжение «Национального центра» — так называлась эта заговорщицкая организация. Возглавляет же этот «центр» ННЩ — Николай Николаевич Щепкин, известный кадет, депутат Государственной думы 3-го и 4-го созывов.

В ночь с 28 на 29 августа при личном участии председателя Особого отдела Дзержинского Щепкин был арестован. Квартиру его обыскали и нашли документы, которые, во-первых, изобличали связь Щепкина с Деникиным и, во-вторых, подтверждали существование заговора «Национальный центр», наличие у заговорщиков военно-технической организации, готовившей вооруженное выступление.

В поленнице дров во дворе щепкинского дома чекисты обнаружили жестяную коробку, а в ней целую пачку документов, не оставляющих сомнений в том, чем занимались бывший депутат и его сообщники.

В коробке были зашифрованные сводки шпионских сведений о Красной Армии, предназначенные для штаба Деникина. Среди них оказались: записка с изложением плана действий Красной Армии от Саратова; список номерных дивизий Красной Армии на 15 августа, сведения об артиллерии одной из армий, план действий и состав армейской группы, сообщение о местоположении и предполагаемых перемещениях некоторых штабов; подробное описание Тульского укрепленного района, точное расположение зенитных батарей в нем, сведения о фронтовых базовых складах. Кроме того, в жестянку было вложено письмо, датированное 27 августа: «Начальнику штаба любого отряда прифронтовой полосы. Прошу в срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб верховного разведывательного отделения [деникинской армии] полковнику Халтулари…»

Депеши, переписанные рукой Щепкина, указывали также, что в Москве 21–22 сентября 1919 года готовится вооруженное восстание.

Щепкин на допросах сознался, что именно он руководитель подпольной политической организации, но не назвал имен заговорщиков и категорически отрицал наличие военной организации. В своих показаниях от 12 сентября Щепкин писал: «Из найденных у меня депеш я намерен был исключить все, что касается вопроса о возможности устройства вооруженного восстания».

Но это показание как раз и утверждало, что вооруженный мятеж готовится. ВЧК располагала и другими данными, свидетельствующими о наличии военного заговора.

Во-первых, это была фотопленка с зашифрованными шпионскими сведениями, которая была обнаружена под ногтями курьера, задержанного при попытке перехода южного фронта.

Во-вторых, письмо учительницы 76-й московской школы, в котором она сообщала ВЧК, что у директора этой школы Алферова часто собираются какие-то подозрительные личности. Фамилия Алферова наряду с фамилией Щепкина фигурировала и в записке, пересланной Крашенинниковым из тюрьмы.