Культура имеет значение

Было бы неверно утверждать, что перечисленные социальные идеалы нашли в Восточной Азии свое полное воплощение. На самом деле в регионе довольно часто обнаруживаются поступки и установки, прямо противоположные описанным выше чертам конфуцианской модернизации. В течение десятилетий унижаемые империализмом и колониализмом, многие восточноазиатские страны, по крайней мере, внешне, являют наиболее негативные черты западного модернизма: эксплуатацию, меркантилизм, материализм, стяжательство, эгоизм. И все же по мере того, как первый незападный регион модернизируется, культурные последствия подъема «конфуцианской» Восточной Азии предстают все более значительными.

Современный Запад, выросший на ментальности Просвещения, задает импульс преобразованиям по всему земному шару. Исторические причины, в силу которых обновленческий процесс начался именно в Западной Европе и Северной Америке, отнюдь не являются структурными компонентами модернизации. Несомненно, такие ценности Просвещения, как инструментальная рациональность, права и свободы человека, верховенство закона, неприкосновенность частной жизни и индивидуализм в наше время приобрели универсальное значение. Но, как показывает пример Восточной Азии, конфуцианские ценности типа сострадания, уравнительной справедливости, чувства долга, приверженности ритуалам, ориентации на группу сегодня также стали общепризнанными.5 Подобно тому, как упомянутые выше западные ценности должны быть инкорпорированы в азиатскую модель модернизации, конфуцианские ценности могут оказаться весьма востребованными при корректировке американского образа жизни.

Но если конфуцианская модель обновления опровергает тезис о тождестве модернизации и вестернизации (американизации), то следует ли понимать это так, будто подъем Восточной Азии, наступление предсказанного авгурами «тихоокеанского века», означает замену старой парадигмы новой? На данный вопрос следует ответить отрицательно. Представления о своеобразной конвергенции, в ходе которой Западной Европе и Северной Америке в поиске новых ориентиров придется обращаться к Восточной Азии, кажутся наивными. И хотя идеи Запада (в первую очередь США) о дальнейшем развитии цивилизации явно нуждаются в пересмотре, модернизационный порыв Восточной Азии символизирует скорее плюрализм, нежели становление нового, альтернативного монизма.

Успех региона, которому удалось обновиться, не допустив при этом тотальной вестернизации, означает, что модернизация может принимать различные культурные формы. Следовательно, даже в Юго-Восточной Азии модернизация будет отличаться от западных или восточноазиатских аналогов. Из того факта, что конфуцианская Восточная Азия сегодня служит примером для Таиланда, Малайзии и Индонезии, напрашивается вывод о возможности буддийской, исламской и индуистской моделей модернизации. Нет никаких сомнений в том, что Латинская Америка, Центральная Азия, Африка, обладающие древними культурными традициями, также в состоянии развить собственные альтернативы западному модернизму.

Правда, столь строгое заключение, опирающееся на приверженность плюрализму, вполне может оказаться преждевременным. Указания на то, что такое должно случиться, что здесь мы имеем дело с исторической неизбежностью, не слишком основательны. Не нужно быть большим реалистом, чтобы трезво оценить подобный сценарий. Если «первый мир» настаивает на своем праве оставаться в лидерах, если Восточная Азия все более наращивает обороты, если Китайская Народная Республика всеми силами борется за выполнение программы «четырех модернизаций», как будет выглядеть мир через полвека? Чем обернется для нас модернизация Восточной Азии — благом или кошмаром? Об этом сегодня размышляют многие.

Несмотря на недавний финансовый кризис, успехи Восточной Азии, экономика которой является самой динамичной в мире, будут иметь весьма широкие геополитические последствия. Превращение Японии из покорного ученика США в могучего соперника, способного бросить вызов американской экономике, заставляет нас внимательнее присмотреться к данной разновидности местного знания. А политика «реформирования и открытости», проводимая КНР с 1979 года, позволила этой стране стать интенсивно развивающимся гигантом.

Хотя с крушением «берлинской стены» и развалом Советского Союза тоталитарный эксперимент, осуществлявшийся мировым коммунизмом, завершился, социалистическая Восточная Азия (континентальный Китай, Северная Корея и, в силу некоторых культурных факторов, Вьетнам) все еще пребывает в поиске новой идентичности. На фоне действующего на Западе мощного диссидентского движения китайцев, а также международной солидарности с Тибетом, радикальная непохожесть Китая трактуется американской прессой как угроза. Несомненно, что страна, более столетия унижаемая империалистическим Западом, может превратить жажду мести в главный фактор переустройства мирового порядка. Воспоминания о боях на Тихом океане во время второй мировой войны, о корейской и вьетнамской войнах также поддерживают миф о «желтой опасности». А эмиграция богатых китайцев из Юго-Восточной Азии, Тайваня и Гонконга в Северную Америку, Австралию и Новую Зеландию еще более убеждает в наличии китайского заговора, направленного на передел мира.

Подъем «конфуцианской» Восточной Азии — Японии, четырех «мини-драконов», материкового Китая, Вьетнама и, возможно, Северной Кореи — позволяет предположить, что несмотря на преобладание экономических и политических факторов, культурная традиция продолжает оказывать заметное воздействие на процесс модернизации. И хотя импульс модернизации исходит с Запада, ее восточноазиатская модель уже приобрела такие формы, которые настолько отличаются от западноевропейских и североамериканских, что составляют альтернативу западному модернизму. Сказанное, вместе с тем, не означает, что азиатские подходы к модернизации вытесняют западные. Логика, согласно которой азиатские ценности в большей степени, нежели ценности западного Просвещения, соответствуют специфике Азии и, следовательно, нуждам глобального сообщества XXI века, способна ввести в заблуждение. Главной задачей нашей эпохи является глобальный диалог цивилизаций, обеспечивающий мир во всем мире. А предчувствие «столкновения цивилизаций» делает такой диалог неизбежным.

Иначе говоря, центральный парадокс современной эпохи состоит в том, что готовность принять радикальную непохожесть другого является необходимым шагом к познанию себя. Если Запад отнесется к восточноазиатской модернизации с должным вниманием, ему удастся более трезво оценить сильные и слабые стороны собственной модели. Повышенная склонность современного Запада к саморефлексии позволит понять, насколько самые простые социальные связи, на которых строится жизненный опыт миллионов людей, полезен в оценке современности.

Такой поворот станет гигантским шагом в развитии подлинного диалога между Западом и всем остальным миром, без которого невозможно добиться доверия и взаимности в межцивилизационных отношениях. Ведь с точки зрения глобального сообщества дихотомия «Запад — не-Запад» представляется не только бессмысленной, но и вредной. Запад, стремясь к гегемонии, пытался подчинить мир силой; в ответ он был вынужден вобрать в себя чужую рабочую силу, капитал, таланты, религии. Пришло время для диалога цивилизаций — диалога, ведущегося в духе взаимной зависимости.

V. Преобразуя культуру

Майкл Фэйрбенкс

Преобразуя сознание нации: о ступенях, ведущих к процветанию

Предисловие: корова как причина отсталости

Действуя по заказу правительства Колумбии и лидеров частного сектора, консалтинговая компания «Монитор» занималась изучением ситуации и выработкой рекомендаций по поводу того, каким образом производители из этой латиноамериканской страны могут расширить экспорт своих кожаных изделий в США. Мы начали с Нью-Йорка, где разыскивали покупателей кожаных сумок со всего света, а затем опросили около двух тысяч людей, продающих сумки по всей территории США. Из совокупности полученных нами данных вытекал вполне однозначный вывод: цены на колумбийские сумки слишком высоки, а их качество весьма низко.

Мы отправились в Колумбию, чтобы спросить у производителей, что снижает качество вырабатываемых ими изделий и заставляет устанавливать непомерные цены. В ответ мы слышали: «No es nuestra culpa». Это не наша вина. По их словам, виноваты местные дубильщики, которые поставляют шкуры. Последние, конкурируя с аргентинцами, имеют право на 15-процентную протекционистскую пошлину, установленную правительством Колумбии. Она и делает цену шкур слишком высокой.

После этого мы поехали по сельским районам, встречаясь с самими дубильщиками. Владельцы предприятий, отравлявших все вокруг сильными химикатами, с удовольствием отвечали на наши вопросы. «Это не наша вина, — объясняли они. — Виноваты mataderos, забойщики скота. Они поставляют дубильщикам низкокачественное сырье, поскольку стремятся продать мясо подороже, а сил в это дело вложить поменьше. Порча шкур их практически не волнует».

Разумеется, пришлось навестить скотобойни. Там нас ждали ковбои, забойщики и управляющие, вооруженные секундомерами. Мы задавали те же самые вопросы, а в ответ слышали одно: это не их вина, во всем виноваты владельцы ранчо. «Понимаете, — говорили наши собеседники, — скотоводы клеймят своих коров, стараясь уберечь их от банд наркоторговцев, которые крадут скот». А многочисленные клейма портят шкуры.

В конце концов мы добрались и до ранчо, расположенных далеко от региональной столицы. Здесь наши изыскания заканчивались, поскольку больше опрашивать было некого. Скотоводы говорили с заметным местным акцентом. Они утверждали, что не имеют отношения к этим проблемам. «No es nuestra culpa, — рассуждали они. — Es la culpa de la vaca». Это не наша вина. Виноваты коровы. Коровы просто глупы, объясняли нам. Они трутся своими шкурами о колючую проволоку, почесываясь и избавляясь от жалящих насекомых.

Мы проделали долгий путь, калеча наши ноутбуки на ужасных сельских дорогах и обрекая обувь на контакт с едкими реактивами дубильщиков и проселочной грязью. В итоге мы выяснили, что колумбийские изготовители сумок не в состоянии бороться за привлекательный для них американский рынок, потому что их коровы бестолковы.

Множество интерпретаций одной и той же проблемы

Есть много вариантов объяснения проблемы, с которой столкнулись наши колумбийские друзья. Можно вообразить, как истолковал бы «коровью вину» макроэкономист: протекционистский тариф надо снять, и «пусть рынок определяет новое равновесие». Негосударственные организации, вероятно, посвятили бы свои усилия усовершенствованию оград из колючей проволоки, а специалист по стратегическому планированию занялся бы более пристальным изучением потребительского рынка. Социолог бы заявил, что «уровень взаимного доверия» в обществе слишком низок. Наконец, антрополог сказал бы, что все дело в «различных стадиях экономического развития», и проблему следует предоставить естественному ходу вещей.

Разнообразие нашего колумбийского опыта проливает свет на различные трактовки препятствий, мешающих процветанию. Прежде всего, процветание с трудом поддается определению. Подобно тому, как одна и та же история с коровами предстает перед различными наблюдателями в абсолютно разном свете, мнения о том, что такое процветание и как его достичь, будут столь же неоднородны. В ходе дальнейшего повествования я собираюсь разложить феномен процветания на составляющие, объясняя при этом, почему процветание важно. Кроме того, я намерен предложить некоторые преобразования, позволяющие добиваться процветания.

Что такое процветание?

Процветание — это способность индивидуума, группы или нации создавать жилища, продукты питания и другие материальные блага, позволяющие людям, согласно их собственным представлениям, вести обеспеченную жизнь.1 Процветание помогает создать такую атмосферу сердечности и понимания, в которой люди ведут здоровую эмоциональную и духовную жизнь в соответствии с их предпочтениями, не стесняемые каждодневными заботами о хлебе насущном и прочих потребностях выживания.

Процветание можно интерпретировать как некий процесс и как определенное состояние. Многие экономисты понимают под процветанием непрерывный поток доходов: по их мнению, это возможность человека покупать товары и приобретать ценности, созданные другими людьми. Мы используем усложненное понимание дохода, поскольку намереваемся говорить о «покупательной способности».2 Например, в Румынии доход на душу населения равен 1350 долларам США, но покупательная способность составляет почти 3500 долларов США, потому что стоимость многих товаров ниже, чем на мировом рынке.

Процветание поощряет создание среды, способствующей более производительному труду. Именно поэтому его можно рассматривать как своеобразное состояние, характеризуемое наличием целого ряда ресурсов.3 Ниже перечисляются семь видов таких ресурсов, четыре из которых представляют социальный капитал:

1. Природное окружение, определяемое местоположением, качеством почв, лесов, побережья, а также климатом.

2. Финансовые ресурсы нации, включающие внутренние сбережения и внешние активы.

3. Созданные людьми материальные ценности — здания, мосты, дороги, телекоммуникации.

4. Институциональный капитал, подразумевающий государственную защиту материальной и интеллектуальной собственности, наличие эффективных государственных учреждений и частных организаций, которые способны максимально наращивать прибыли акционеров, а также защищать и готовить кадры.

5. Научные ресурсы типа системы международных патентов, университетов и специализированных научных организаций.

6. Гуманитарный капитал, представленный навыками, умениями, способностями.

7. Культурный капитал, включающий не только такие явные проявления культуры, как музыка, язык и ритуалы, но также установки и ценности, обусловливающие инновации.

Более широкое представление о процветании, не замыкающееся в рамках среднедушевого дохода, позволяет нам заметно обогатить контекст рассуждений и говорить об инвестиционных возможностях в более насыщенной и производительной среде4 Нобелевский лауреат Амартья Сен утверждает, что «преимущество той трактовки процветания, согласно которой оно понимается как совокупность разного рода капитала, позволяет более трезво оценивать производственные перспективы конкретных стран».5

Почему процветание имеет значение?

Известно, что обитатели разных районов земного шара обладают различной покупательной способностью, а страны наделены неодинаковыми запасами всевозможных ресурсов. По словам Томаса Соуэлла, «мы вынуждены считаться с неоспоримым фактом социальной истории — со значительными перепадами в производительности труда, разделяющими народы, и вытекающими отсюда экономическими последствиями».6 Свежие данные Мирового банка показывают, что упадок производительности угрожает жизненным стандартам во многих регионах Африки, Латинской Америки и Азии.

Между бедностью и недоеданием имеется тесная связь: ее плодами оказываются мышечная недостаточность, задержка развития, повышенная восприимчивость к инфекциям, деградация интеллектуальных способностей у детей. В современном мире 84 процента всех детей живут в бедности, которая фиксируется среднедушевым доходом, не превышающим 2 доллара в день. Подавляющее большинство всех младенцев нашей планеты рождается в нищете. Средняя продолжительность жизни, грамотность, доступ к чистой воде и уровень детской смертности напрямую соотносятся с продуктивностью и благополучием нации. В 1990 году в бедных странах из каждых ста тысяч женщин при родах умерли 607, тогда как в странах с развитой экономикой на то же число женщин приходилось только 11 смертей.7

Но статистика раскрывает далеко не все грани бедности. Нищета разрушает стремления, надежды и счастье. Это бедность, которую нельзя измерить, но можно только почувствовать. Существует обширная литература, посвященная взаимосвязи между высокими доходами и позитивным отношением к власти, терпимостью к другим, поддержкой гражданских свобод, открытостью к иностранцам, добрыми контактами с подчиненными, самоуважением, чувством собственного достоинства, предрасположенностью к общественной и государственной жизни, межличностным доверием, довольством собой. Например, участник нашего симпозиума Рональд Инглхарт отмечает, что наиболее высокий уровень самооценки как объективного, так и субъективного существования позитивно соотносится с высоким уровнем процветания нации.8

Каким образом следует говорить об убеждениях и процветании?

В каждом обществе можно выделить сегменты, члены которых имеют различные представления о том, что такое процветание и как его достичь. Признание и понимание данного факта является основой для проведения преобразований. В работе «Вспахивая целину: стимулирование скрытых источников роста в развивающихся странах» Стейс Линдсэй и я выдвинули несколько принципов, затрагивающих функционирование ментальных моделей:9

• В состав ментальной модели входят убеждения, выводы и цели, которые личностны, конкретны и специфичны. Это своеобразная «умственная карта», показывающая, как устроен мир.10

• Убеждения и установки могут быть новаторски ориентированными и нацеленными на создание условий для процветания или, напротив, препятствующими обновлению.11 Различные комбинации формируют разные ментальные модели.

• Ментальную модель можно определить, наполнить содержанием и протестировать, прилагая ее к специфичным, четко намеченным целям. Нобелевский лауреат Дуглас Норт пишет, что «для формирования эффективной экономики» человечество использует «как ментальные модели, так и институты».12

• Наконец, ментальные модели способны изменяться. Хотя культура включает в себя передачу смыслов от поколения к поколению,13 данный процесс нельзя считать генетически обусловленным.14

Алекс Инкелес предположил, что в современном мире наблюдается тяга к конвергенции действий и убеждений. Он отмечает наличие «явной тенденции, заставляющей любой народ внедрять те способы производства, которые основываются на применении неодушевленной энергии, получаемой, в свою очередь, с помощью современной технологии и прикладной науки». Этот ученый полагает также, что «производственные новации» создают новые институциональные установления и задают новые роли для индивидов, а также «стимулируют… новые установки и ценности».15

По словам Джозефа Стиглица, бывшего главного экономиста Мирового банка, «развитие представляет собой трансформацию общества, переход от традиционных взаимоотношений, традиционных способов мышления, традиционных представлений о здравоохранении и образовании, традиционных методов производства — к современным».16

Если обо всем этом говорят столь известные люди, почему же правительства и международные институты совершенно не уделяют внимания исследованию ментальных моделей? Отчего на общенациональном или региональном уровне практически незаметны усилия по изменению интеллектуальных установок? На чем основываются подобные позиции ведущих организаций, занимающихся вопросами развития? Являются ли они следствием предубеждений, недопонимания, стесненности в средствах, отсутствия единодушия, политического давления со стороны жертвователей и прессы, чрезмерной поглощенности собственными управленческими задачами? Даже Пол Крюгман, один из наиболее влиятельных современных экономистов, признает, что современную «экономическую науку характеризуют поразительно примитивные представления об индивидах и их устремлениях… Экономистам заведомо неинтересно, о чем люди в действительности думают или что они чувствуют».17

Сегодня, после пяти десятилетий по большей части удручающе медленного развития, теория ментальных моделей может предложить более совершенный путь понимания и преодоления проблем бедности. Организатор настоящего симпозиума Лоуренс Харрисон утверждает, что такого типа переориентация будет нелегкой, «поскольку требует склонности к объективному самоанализу и затрагивает наиболее острые вопросы восприятия собственного “я”».18 Инкелес также согласен с тем, что интроспекция здесь весьма важна: «Углубление в себя — признак современной нации… Современная нация постоянно занята самосовершенствованием.19

Как практики, мы постоянно рассуждаем о том, способны ли страны-клиенты, — то есть страны, которые обращаются за помощью в деле стабилизации экономики, — развить большую способность к подобному самосовершенствованию. Отвечая на их запросы, мы должны сделать первый шаг в многоступенчатом процессе преобразований и задуматься: из чего состоит универсальная модель создания процветающей экономики?

Элементы процесса преобразований

Преобразование — довольно хаотичный процесс, который невозможно описать как «правильную», простую последовательность. Несмотря на это, людям, желающим преобразовать кого-то или что-то, необходимо руководствоваться некой признанной схемой, иметь некоторое представление о составляющих процесса, а также обладать широким спектром познаний и навыков, касающихся самых разнообразных сфер действительности.

Руководители, занятые как в частном, так и в общественном секторе, приглашают нас для оказания помощи в совершенствовании экономики, в первую очередь в повышении ее конкурентоспособности на внешнем рынке. По опыту минувшего десятилетия мы знаем, что макроэкономические предписания, разработанные в политических и интеллектуальных столицах Северной Америки и Европы, оказались несостоятельными. Хотя методология трансформаций довольно сложна, поскольку задействует самые разнообразные области духовной жизни, я попытаюсь свести ее к десяти критическим элементам и проиллюстрирую примерами из нашей работы в нескольких государствах. Большее внимание в данной главе будет уделено первым пяти шагам, поскольку именно они создают условия для понимания последующих.20

Развенчивайте господствующую стратегию процветания

Страны, которым не удалось стать богатыми, в основном похожи друг на друга. Факты свидетельствуют, что все они чрезвычайно зависимы от наличия естественных ресурсов (включая дешевую рабочую силу). Кроме того, в них весьма распространена вера в элементарные преимущества, задаваемые климатом, географическим положением и благосклонностью властей.21 Из-за этого они не в состоянии перейти к производству сложных товаров и услуг, привлекающих требовательных потребителей, которые готовы платить за такие товары и услуги большие деньги.

Сосредотачиваясь на этих элементарных преимуществах и низших формах капитала, они конкурируют исключительно за счет поддержания определенного уровня цен, что, в свою очередь, не позволяет повышать заработную плату. Сдерживание заработной платы допускает единственный вид конкуренции: с помощью такой политики легко выяснить, какая из стран способна дольше всех пребывать в бедности. Это экспорт, основанный на нищете, а не на создании материальных благ. Способность национальной экономики создавать не только стоимостные, но и не имеющие денежного выражения ценности — вот что определяет ее производительность и, следовательно, процветание.22

Страны, которые принято считать богатыми из-за обладания природными ресурсами, на самом деле не слишком богаты. Венесуэла представляет собой страну размером с Техас, с безбрежными лесами, нефтяными запасами, прекрасными пляжами и смешанным населением, вобравшим в себя представителей коренных этнических групп и выходцев из Испании, Германии, Италии и Ближнего Востока. Многие убеждены, что у Венесуэлы есть потенциал стать богатейшей страной Латинской Америки. Однако с начала 1970-х покупательная способность среднестатистического венесуэльца неуклонно снижается. Если взять доходы, полученные от продажи нефти в 1997 году (14 миллиардов долларов США), и разделить их на численность населения (21 миллион человек), то выяснится, что в среднедушевом доходе венесуэльцев нефтяные деньги составляют менее двух долларов в день. Более того, эти доходы никогда не распределяются по справедливости: по темпам обнищания населения Венесуэла занимает на континенте одно из первых мест. Более 90 процентов экспорта страны приходится на необработанное сырье. Согласно нашим исследованиям, чем масштабнее экспорт сырья из страны, тем менее процветают ее граждане.

Если рассмотреть опыт Венесуэлы, исходя из предложенных выше семи разновидностей капитала, то мы увидим, что это государство богато природными ресурсами, и поэтому, когда цены на сырье высоки, оно не испытывает финансовых затруднений. Тем не менее, в стране разрушается транспортная и коммуникационная инфраструктура, пик развития которой пришелся на конец 1970-х годов, институты власти неэффективны и продажны, а университеты и частный сектор не в состоянии формировать интеллектуальный капитал. Что касается человеческого капитала, то Венесуэла отличается самыми низкими на континенте стандартами начального и среднего образования. Наконец, некоторые ценности и установки, распространенные среди венесуэльцев, не способствуют новациям и прогрессу. Например, среди всех изученных нами стран доверие и уважение к национальным лидерам здесь были максимально низкими. Венесуэла — жертва своих надуманных «успехов», изобилия природных богатств и неумения принимать жесткие решения и внедрять что-то новое.

Создавайте ощущение безотлагательности преобразований

Одни нации готовы к переменам, другие — нет. Те обстоятельства, которые подталкивают к преобразованиям одних, порой ничуть не беспокоят других. Ощущение безотлагательности перемен возникает там, где ожидания расходятся с действительностью.

В данной связи я хотел бы рассказать об одной африканской стране, которая открыта для преобразований в гораздо меньшей степени, чем следовало бы. В расчете на душу населения ее внешний долг является одним из самых больших в мире. С 1991 года она взяла взаймы 8 миллиардов долларов США, а среднедушевой уровень жизненных стандартов за тот же период снижался на 4 процента в год. Трое из каждых десяти граждан являются носителями ВИЧ-инфекции. Традиционные отрасли экспорта лежат в руинах из-за отсутствия капиталовложений, низкого потребительского спроса и слабой конкуренции. Семеро из десяти жителей этой страны живут менее чем на один доллар в день.

Когда я обсуждал с местными руководителями чрезвычайно низкий уровень финансирования национальной программы борьбы со СПИДом и спрашивал, что, по их мнению, необходимо сделать для пресечения распространения ВИЧ-инфекции, один из министров ответил: «Мы убеждаем людей в том, чтобы они перестали заниматься сексом». Когда я предложил взглянуть на достижения Уганды в тех же областях, мне ответили, что Уганда не представляет для них интереса — ведь двадцать пять лет назад «отнюдь не Уганда занимала третье место в Африке по уровню жизни». Мои собеседники полагали, что достаточно будет пополнить кабинет адвокатами и бухгалтерами; вновь «возвращаться в школу», как это делают другие нации, нет ни малейшей необходимости. В местной прессе они критикуют Мировой банк и Международный валютный фонд, объясняя свои проблемы внешними факторами — наследием апартеида, войной в Анголе и так далее. Их стратегический план состоит в том, чтобы наращивать экспорт маиса, в котором страна «располагает естественным преимуществом», и продолжать занимать деньги у Мирового банка. В текущем году более половины займа — почти 400 миллионов долларов США — уйдет на погашение процентов по прежним заимствованиям.

Возможно, подобное поведение объясняется фатализмом, своеобразной зависимостью от прошлого, когда все дела обстояли гораздо лучше, слепой гордыней, а также недостаточной открытостью, блокирующей тягу к обучению и инновациям. Ясно одно: эта страна обречена на беды до тех пор, пока в обществе не вызреет кризис, который, в конце концов, заставит размышлять о причинах хронических неудач.

Проанализируйте весь спектр имеющихся стратегических вариантов

Многочисленные варианты выбора, доступные для компаний или правительств, можно структурировать по следующим категориям.

Выбор на микроуровне. Стратегия бизнеса зиждется на совокупности вариантов осознанного и своевременного выбора, предназначенных для достижения определенных целей. В развивающихся странах мы практически не встречаем стратегий, основанных на обширных исследованиях, гласных и разделяемых корпоративными лидерами. На микроэкономическом уровне нам удалось зафиксировать семь образцов бесконкурентного поведения. Таковыми являются: зависимость от природных ресурсов и дешевой рабочей силы; непонимание предпочтений, высказываемых зарубежными клиентами; незнание конкурентных механизмов; слабая внутренняя кооперация; недостаточная интеграция в глобальный рынок; патерналистские отношения между правительством и частным сектором; закрытость органов власти, частного сектора, профсоюзов и средств массовой информации.

Перечисленные образцы являются нормой для стран, в которых уровень жизни среднестатистического гражданина невысок. Результатом этих семи предпочтений оказывается примитивный экспорт, основанный на игре цен (и низкой заработной плате). Причем при возрастающей требовательности рынка отдача от подобной деятельности становится все меньше и меньше.

Для минимизации бесконкурентного поведения требуется разделяемый компаниями набор устойчивых вариантов выбора, регулирующих приобретение новых знаний и принятие решений. Именно в таких моделях кроется возможность достичь процветания.

Выбор на макроуровне. Важнейшим решением данного типа является определяемая правительством степень поддержки частного сектора. Одни говорят, что властям необходимо делать для частного сектора больше, другие настаивают на том, что такое вмешательство в принципе нежелательно. Говоря о степени государственного внедрения в экономику, следует отметить наличие широкого диапазона возможных позиций, начиная с классического социализма и заканчивая монетаризмом. Например, на Кубе правительство взяло на себя всю ответственность за благосостояние граждан, то есть за их пенсионное обеспечение, здоровье, образование, обеспечение работой, пищей, развлечениями и даже новостями. Право собственности утверждается через трудовые коллективы и сочетается с централизованным планированием, предполагающим выработку количественных нормативов производства и наличие фиксированных цен. Распределение доходов тяготеет к уравнительности, а их рост незначителен.

Монетаристский подход представляет собой довольно редкий, но весьма жесткий тип социального контракта между правительством и частным сектором. Согласно такому договору, правительство обязано гарантировать устойчивые макроэкономические условия, в то время как частный сектор обеспечивает рост производства. Подобная стратегия делает акцент на стабилизацию рынка, освобождение цен и рыночный валютный курс; тем самым она позволяет рынку развиваться. Она провоцирует распространение бедности и углубление неравенства в доходах, особенно в краткосрочной перспективе. По мнению ее сторонников, правительства не играют никакой роли в инновационных процессах. Это, как нам представляется, чрезмерная реакция на провал политики государственного вмешательства в экономику (например, на столь популярное в Африке и Латинской Америке в 1970—80-е годы замещение импорта отечественными товарами).

Наша позиция отличается от обеих вышеупомянутых стратегий. Мы убеждены, что правительству положено делать все возможное для того, чтобы поддержать частный сектор и поощрить конкуренцию. Это означает инвестирование (или содействие инвестированию) денежных средств в наиболее передовые формы капитала. В бедных странах правительствам приходится делать больше, чем в богатых. В каждом случае выстраивание подобных отношений имеет свою специфику, определяемую стадией развития страны и возможностями каждого сектора.

Создавайте привлекательный образ будущего

Картина светлого будущего порождает ощущение осмысленности, вдохновляющей людей на изменение их деятельности. В процессе работы с лидерами Уганды мы выявили следующие восемь ключевых элементов позитивной ментальной модели:

1. Ориентация на высокий и постоянно растущий жизненный уровень для всех угандийцев.

2. Понимание того, что мир радикально изменился: стоимость коммуникаций, транспорта, обучения в нем быстро снижается.

3. Признание того, что Уганда в высшей степени зависима от преходящих, относительных преимуществ типа плодородной почвы, климата, правительственного фаворитизма и дешевой рабочей силы.

4. Понимание того, что богатство основывается на устремленности в будущее, продвинутом человеческом капитале и конкурентных установках, подстегивающих внедрение новаций и стимулирующих инициативность, стремление к приобретению новых знаний, межличностное доверие и кооперацию.

5. Понимание того, что стратегия Уганды не должна строиться на выборе между экономическим ростом и социальной справедливостью; стране необходим экономический рост, поощряющий социальную справедливость. Столь же верно и обратное: чем больше мы инвестируем в людей, тем выше шансы для развития компаний и страны в целом.

6. Понимание того, что высокая производительность труда не может быть основана только на факторах, которыми Уганда одарена от природы. Основа производительности лежит в конкуренции. Высокая производительность позволяет выбирать, в каких производственных отраслях конкурировать, а также — где и как это делать.

7. Осознание того, что правительство Уганды должно делать все возможное для поддержки частного сектора, не ограничивая при этом конкуренцию. Оно должно вкладывать деньги в людей, специализированную инфраструктуру, образовательные учреждения, открытый диалог с предпринимателями, политической оппозицией, профсоюзами, другими странами.

8. Понимание того, что угандийский частный сектор нуждается в более ясном осознании потребительских предпочтений, знакомстве с законами конкуренции, информации о новых путях реализации товаров, методах инвестирования в совершенствование персонала и продукции.

Таковы главные элементы видения будущего, необходимые развивающимся странам, которые пытаются поднять экономику и улучшить жизнь своих граждан.