«Если», 2000 № 03

— Ну и как? — Нинель сияла от гордости. — Замечательный факт, ведь правда?

— Мы надеемся, — произнес Мартик Давтян глубоким, утробным голосом, — что в «Большой газете» найдется место для подготовленной нами статьи.

— Ну что ж, — сказал я, — давайте статью, я передам в наш отдел культуры. Только учтите, они будут проверять, обратятся к ученым…

Тут оба обрушили на меня такую филиппику в отношении официальной науки, что я предпочел замолчать и только кивал головой, словно китайский болванчик. Я спросил Сорочкина, куда мы направляемся. Оказывается, мы ехали на мукомольный комбинат, где Давтян служил главным технологом. Мукомолы, пояснял Сорочкин, единственное в городе успешно работающее частное предприятие. Они уже много лет упорно противятся национализации, которой их хочет подвергнуть городское начальство. Это единственная сила в городе, способная противостоять морскому училищу.

— А они что — вооружены? — спросил я, но не получил внятного ответа на свой наивный вопрос.

По дороге на мукомольный Сорочкин остановил машину возле невзрачной пятиэтажки — ему надо забежать на минутку к маме. Почему-то я решил зайти вместе с ним.

Мы пошли по лестнице на четвертый этаж. Перед нами поднималась пара — рослый мужчина с высоко выбритым затылком, а с ним

— вы не поверите — с ним шла девица в короткой джинсовой юбке, с круглыми, как кегли, икрами, а по ее спине были пущены вольной волной рыжие волосы…

— Это Братеев, он наш сосед, — шепнул мне Сорочкин. Мне было наплевать на Братеева, я не спускал встревоженного взгляда с Насти. Ее фигура, ее волосы… Как она сюда попала?.. Или это не она?..

— Настя, — позвал я негромко.

Рыжеволосая дева не оглянулась, а Братеев, лязгнув замком, впустил, даже втолкнул свою спутницу в квартиру. Перед тем как захлопнуть дверь, он бросил на меня быстрый и как будто насмешливый взгляд.

Сорочкин отпер дверь рядом с братеевской и жестом пригласил меня войти. Однако я стоял, как вкопанный, и пытался уловить звуки из-за двери его бритоголового соседа. Тишина… Или какие-то вздохи? Я не заметил, когда рядом со мной вновь появился Сорочкин.

— Дмитрий, что с вами? Вам плохо?

— Плохо, — кивнул я. — Очень плохо.

— Дать валидол? Валокордин?

— Ничего не надо. Вы уже навестили маму? Тогда едем к мукомолам. И вообще, в три часа я должен быть у вашего Ибаньеса.

Да нет, уверял я себя, это не она… Откуда ей здесь взяться? Какая-то девица, похожая на нее. Мало ли рыжих в джинсовых юбках ходит по российским городам?

Однако что-то саднило в глубине души.

Мукомольный представлял собой огромный комбинат на городской окраине. Когда-то оборудование закупили в Италии, и с тех пор его цеха бесперебойно выпекали хлеба и булки разных сортов.

Как только мы вышли из машины, я ощутил жар, идущий от множества заводских печей. По двору ездили вагонетки, сновали люди с распаренными от праведных трудов лицами, все в белых куртках и брюках. «Шумит, как улей, родной завод», вспомнил я слова из старой-престарой песни.

Мы вошли в здание заводоуправления. Давтян привел нас в свой кабинет, где за стеклянными витринами лежали на полках все виды изделий комбината.

— Прошу зайти ко мне, — сказал кому-то Давтян в телефонную трубку. — Да, очень важное. Ну, Педро Васильевич, вы же знаете, я бы не стал по пустякам…

— Сейчас придет директор, — сообщил он, положив трубку. — Его телефон наверняка прослушивается, придется пользоваться моим.

Директор, обширный краснолицый блондин средних лет, с шумом распахнул дверь и вошел в нее боком.

— Ну, в чем дело, Мартик?

Давтян познакомил нас, а потом громким шепотом рассказал Педро Васильевичу про заговор. Директор выругался в полный голос, после чего схватил трубку и, набрав короткий номер, закричал:

— Диего Карлос, привет! Да, это я. Тебе известно что-нибудь про «комаров»? Неизвестно? Ну так готовься! Они хотят отнять у твоих ребятишек игрушки! Когда, когда… Может, сегодня вечером, а может, уже сейчас отправились… Что? Разрешение округа? Если будешь ждать разрешения, то тебя…

Педро Васильевич сказал открытым текстом, что сделают «комары» с этим Диего Карлосом. Я догадался, что разговор шел с командиром местного полка, который без особого разрешения округа не имел права выдать своим «ребятишкам» боекомплект. Не нравилось мне все это. Ох, сильно не нравилось!

— Ну, тогда, — кричал в трубку директор, — не взыщи, я приведу своих. Понял, Диего? Так и доложишь начальству: пришли, мол, мукомолы с хлебопеками и… Что? Ну, звони, звони! А нам терять время нельзя.

Кинув трубку, Педро Васильевич бросил на Давтяна раскаленный взгляд:

— Смотри у меня, Мартик! Если тревога ложная — голову оторву!

Боком пролез в дверь и с грохотом захлопнул ее.

— Кто это — «комары»? — спросил я.

— Курсанты военно-морского училища, — пояснил Сорочкин. — У них начальник контр-адмирал Комаровский. В кабинете у него стоит статуя Сталина в полный рост. Соответственно — и обучение.

— У них в училище, — встрял Давтян, — не все такие «комары». Есть и нормальные парни. Ходят в лермонтовский кружок. От них мы, собственно, и узнали о заговоре.

— На что рассчитывает Комаровский? — поинтересовался я. — Ну, допустим, ему удастся бабахнуть по мэрии…

— Да нельзя этого допустить! — Сорочкин, что называется, сверкнул очами. — Вы что, не понимаете значения такой символики? Опять выстрел революционного крейсера — а то, что сигнал раздастся не в Питере, особого значения не имеет. Приморск — известный в стране город. Может такое начаться! Правительство Некозырева в Москве и почесать задницу не успеет, как коммуняки ворвутся в Белый дом, заарестуют розовых и полностью захватят власть. У них, вы что, не знаете, давно готовы декреты о запрете всех партий, кроме своей, и закрытии всех прочих газет. И вот вам достойная встреча столетия Октября!

Ну и влип я! Дрянная командировка, чертов крейсер! Сидел бы себе за компьютером в Москве, кропал отчет о пресс-конференции Кимвалова. Небось не докатилось бы до Москвы бабаханье «Дмитрия Пожарского». Тоже мне «Аврора»! У Некозырева правительство, конечно, никудышное, но есть же, черт дери, конституция, пусть обкорнанная и урезанная думцами, но все же — основной закон, запрещающий насильственные действия…

А ты, Настя? Ну, признавайся, это ты была с Братеевым? И вообще, как ты тут очутилась?

Да нет, чепуха, реникса! Какая-то девица просто похожа на тебя. Мало ли рыжих? Да и что бы могло привести тебя в этот окаянный Приморск?

Я спросил у Сорочкина:

— А почему вы Валентин, а не Хуан Карлос какой-нибудь?

— Да потому что молодой. Я когда родился, латиноамериканские сериалы уже не крутили. Вы-то ведь тоже с нормальным именем.

— Да, — сказал я. — Хотя я мечтал об имени Лопе де Вега.

— Тоже красиво, — усмехнулся он. — Если хотите, буду вас так называть — Лопе де Вега.

Неспешно мы подъезжали к мэрии — солидному зданию советского имперского стиля, со скрещенными каменными знаменами над массивной дверью. У двери, охраняемой двумя вооруженными милиционерами, толпились люди. Тут были горожане обычного невзрачного вида, но были и хорошо одетые люди, вероятно, в недавние времена называвшиеся «новыми русскими».

Мы вышли из машины и принялись было проталкиваться сквозь толпу, но тут дверь, ахнув пружинами, отворилась, и из мэрии вышел собственной персоной Головань. Плечистые охранники начали расчищать ему дорогу, но Головань остановил их.

— Вы ко мне, граждане? — вопросил он зычно.

— К вам! К вам, Игнат Наумович! — раздались голоса. — Защиты, отец родной! Запретили вывозить хурму за пределы района, а куда девать? Уродилось-то хурмы столько, сколько на весь Эс-Эн-Гэ хватит…

— Эс-Эн-Гэ! — Головань надул щеки, как всегда это делал перед значительным заявлением. — Это уродливое образование доживает последний год! Шо? Это я вам говорю! Белорусы уже с нами — куда им деваться со своей бульбой? Армения тоже вернется, как только армянской диаспоре надоест платить ей денежки…

— Игнат Наумыч, а вот опять повысили плату за воду и электричество…

— Электричество! — бурно подхватил Головань. — Закроем наглухо кран на нефтяной трубе — и шо будет делать Украина без света и тепла? Плясать гопак с голой задницей при свечках? Точно вам говорю, придут к нам: пустите, братья-славяне, обратно! Молдавия пусть забудет о Румынии — введем войска, не позволим!

— Игнат Наумыч, — кричал главный строитель Шуршалов, размахивая беретом. — Эх, пропустите, земляки! Я насчет крейсера хочу, Игнат Наумыч! — надрывался он.

— A-а, крейсер! — услышал Головань его отчаянный вопль. — Крейсер «Дмитрий Пожарский» должен быть достроен, это я вам говорю! Нельзя его продавать Чили! Мы направим авианосец к берегам Чили, но не на продажу, нет, господа латиноамериканцы! Свою морскую мощь им показать — и Чили, и Перу! — Тут Головань неожиданно пустил слезу и проговорил жалостливым тоном: — Вы, наверно, знаете, шо мой младший брат Вениамин, кровиночка, пропал в перуанской сельве…

— Игнат Наумыч, так как насчет хурмы…

— Пропал, исчез! — плача, выкрикнул Головань. — Я послал его установить связь с «Тупаку амару», была с ними договоренность о межпартийных обменах — а он пропал! Полгода уже ни слуху, ни духу!

Один из охраны подал Голованю огромный клетчатый носовой платок, и он звучно высморкался.

— На достройку «Пожарского», — кричал Шуршалов, — нужно всего четыреста миллионов!

— Да, деньги! — Головань схватил главного строителя под руку. — Жен заложим, а деньги достанем, брат мой, страдающий брат! Может, там уже съели тебя дикари…

— Не позволим! — выкрикнул прилично одетый щекастый человек в зеленой шляпе. — Не позволим съесть твоего брата, Наумыч!

Я заметил, что этот, в зеленой шляпе, украдкой вытер свои туфли о брюки стоявшего рядом пожилого ротозея. Туфли сияли, сверкали. Вот, подумал я, простейший способ содержать свою обувь в порядке.

Пожилой ротозей медленно хлопал глазами, он держал в руках плакат: «Свободу Сундушникову!»

— Кто это — Сундушников? — спросил я у Сорочкина.

— Делец, — ответил он. — Из этих, из новокомсомольских деятелей, молодой да ранний. Спекулировал драгметаллами, разбогател, но попался на хищении бронзового бюста Инессы Арманд. Теперь он в тюрьме, но сидит в комфорте. Его бывшие дружки, нынешние деятели компартии, за него хлопочут. Подводят под амнистию.

— Амнистия не потребуется. Его освободят, как только бабахнет «Пожарский».

Сорочкин пристально на меня посмотрел.

— Послушайте, Дми… то есть Лопе де Вега. Крейсер не должен бабахнуть. Мы вас вызвали из Москвы для того, чтобы…

— Ясно, ясно, Валентин. Конечно, я постараюсь помочь вам. — Я взглянул на часы. — Без пяти три. Я бегу к вашему Ибаньесу. Где мы с вами встретимся?

— Как только освободитесь, давайте сразу в редакцию. Она вон за тем углом, метров сто пятьдесят. Газета «Приморское слово».

Когда я, миновав последний — секретарский — кордон, зашел в кабинет мэра, то бишь, как их теперь опять называют, председателя горсовета, меня поразил огромный портрет Маркса и Ленина — оба стояли в полный рост за креслом Сидоренко, причем у Маркса был вид слегка брезгливый, а Ленин, в кепке, улыбался с хитростью — оттого, наверное, что дело было сделано.

Родриго Ибаньес Михайлович Сидоренко встал мне навстречу — маленький, толстенький, в светло-коричневом костюме-тройке. Волосы у него были как будто крашеные.

— А, корреспондент, — сказал он немного в нос и протянул мягкую руку. — Вот, знакомьтесь, — кивнул он на сидящего у приставного столика крупного мужчину в милицейской форме, с асимметричным лицом. — Наш начальник УВД.

— Полковник Недбайлов, — привстал тот и пожал мне руку.

— Вот, Хулио Иванович, — сказал мэр (будем так уж его называть), пригласив и меня сесть за приставной столик, — приехал корреспондент из Москвы разбираться с крейсером.

— А чего разбираться? — Полковник завозил пол столом огромными ботинками. — Продавать надо крейсер, пока он весь к свиньям не сгнил.

— Вот, — кивнул мэр. — Таково наше мнение. Оно родилось не вчера, и пришли мы к нему не просто. Вас как зовут? Дмитрий Сергеич? Вы запишите, Дмитрий Сергеич, — сказал он, увидев у меня в руках раскрытый блокнот, — что продажа авианосца есть наилучшее решение данной проблемы. Денег на достройку судна нет и не будет.

— Это спорный вопрос, Родриго Иба… Михайлович, — сказал я. — Требуется четыреста миллионов, это не такая уж безумная сумма.

— Я так и думал: вы уже встретились с Шуршаловым! Не слушайте его. — Мэр постучал указательным перстом по неожиданно звонкому лбу. — У него тут заклинило. Четыреста миллионов! Это он так считает. Наши финансисты подсчитали, что нужно не менее трех миллиардов. Шуршалов тут, простите, всем плешь проел. Превратился, можно сказать, в городскую достопримечательность. Вроде Ханы Пугач.

— Хана Пугач? Кто это?

— Есть тут одна дама, — усмехнулся мэр. — Перед ней как раз захлопнули выезд евреев в Израиль. Вот она ходит и всем рассказывает… Да не надо это писать, — строго добавил он, между тем как я строчил в блокноте. — Это, знаете, внутренние наши проблемы.

— Родриго Михайлович, продажа недостроенного крейсера оскорбляет патриотические чувства многих россиян, — заметил я. — Это отнюдь не внутренняя проблема. Только что я слышал, как у дверей мэрии на стихийном митинге Головань обещал главному строителю, что изыщет деньги на достройку…

— Головань… — Начальник милиции состроил пренеприятнейшую физиономию. — Этого трепача надо повесить на столбе у въезда в Гнилую слободу. — В конце чуть не каждой фразы полковник добавлял нечто шипящее — вроде «шиш».

— Почему в Гнилой слободе?

— Да он оттуда родом, шиш. Он это скрывает, а вы спросите у Пугачихи, это же его сестра, двоюродная, шиш.

— С Голованем мы только что имели серьезный разговор, — сказал мэр. — Привели наши аргументы. Вы не слушайте его уличные выкрики. Ему тут приготовлен хороший прием, и можно ожидать, что он… ну, смягчит свою позицию.

— Не думаю, что Головань отступит, — сказал я, — но ладно… Денег на достройку нет, хотя, я уверен, будь у правительства политическая воля, они бы нашлись. И вы полагаете, что, если крейсер продать, Приморск получит крупную сумму?

— Мы реалисты, Сергей Дмитриевич, — строго сказал Родриго. — И прекрасно понимаем, куда пойдут деньги. Но кое-что нам обломится — это оговорено во всех подготовленных бумагах. Уж, во всяком случае, хватит на покрытие бетоном Ахтырского спуска к центральному рынку.

Он стал излагать впечатляющие выгоды, которые ожидают Приморск в результате бетонирования спуска, — это был, наверное, его пунктик. Недбайлов поднялся, встав как бы третьей фигурой на портрете Маркса и Ленина, и, надвинув на густые брови фуражку, направился к двери. Я сказал, перебив Родриго Михайловича:

— Простите. У меня вопрос к начальнику милиции.

Тот остановился вполоборота:

— Ну?

— Известно ли вам, что готовится заговор? Что мятежники хотят вывести крейсер на рейд и в полночь выпалить из пушки по мэрии?

Тут они оба распахнули свои пасти и принялись хохотать. Сквозь смех выкрикивали:

— Да он потонет, как только оторвется от стенки… Выпалит, шиш! Чем? Гнилыми помидорами?.. Где снаряды возьмут?

— Снаряды? — Я был смущен тем, что сморозил глупость. Однако моя быстро работающая фантазия подсказала, что где-то есть склад, забитый снарядами.

— Уморил ты меня, корреспондент, шиш. — Хулио Иванович вытер глаза тыльной стороной ладони и вышел из кабинета.

— Сергей Григорьевич, — обратился ко мне мэр.

— Дмитрий Сергеевич, — сердито поправил я.

— Извиняюсь. — Мэр протянул мне сигареты, я мотнул головой, и он закурил сам. — Скажите, пожалуйста, — он был страшно вежлив, недаром же его в городе запросто называли «наш Ибаньес». — Кто эти самые «заговорщики»?

— Адмирал Комаровский и его курсанты.