«Если», 2000 № 03

Совсем некстати была эта командировка. Как раз на сегодняшний вечер я назначил решительное объяснение с Настей Перепелкиной (Ракитиной, как она подписывает свои кино- и телеобозрения). Уж я ей все выскажу — больше года она мне морочит голову. Видите ли, я моложе на целых семь лет, ах, ах! Ну и что, если на каких-то шесть с половиной лет я моложе? Это нисколько не заметно. У меня усы отпущены (недавно) и рост сто восемьдесят, а то, что у меня «наивное выражение», Настя просто придумала, чтобы подразнить меня. А вот она в своей короткой джинсовой юбочке, с копной рыжих волос, пущенных по спине, никак не выглядит на свои тридцать два. Напускает на себя многоопытность, а всего-то и есть у нее опыт неудачного замужества — ну и что? Почти все молодые женщины теперь разведены. Такая у нас сумасшедшая жизнь, ничего устойчивого, под ногами как бы одни зыбучие пески. Вам так не кажется? Прежде чем идти в канцелярию выправлять командировочное удостоверение, я заглянул в отдел культуры. Все ихние бабы были на месте — сидели в клубах табачного дыма.

— Мадемуазель Ракитина, — позвал я, — выйдите на минутку.

Настя вышла с сигаретой меж пальцев и уставила на меня свои серые, в черных ободках ресниц, глаза.

— Плохая новость, — сказал я, взяв ее за руку и подведя к фикусу в деревянной кадке. — Я улетаю в Приморск.

— В Приморск? — В ее глазах мелькнуло удивление. — А зачем?

— Там возня вокруг недостроенного крейсера.

— Слышала. Сегодня сообщили, что туда вылетает Головань.

— Шут с ним. А плохо то, что мы расстаемся не меньше чем на неделю. Нам надо серьезно поговорить.

— Ну, неделя — это немного, — улыбнулась Настя и сунула сигарету в свой красивый, подведенный лиловой помадой рот. — Прилетишь, Димочка, тогда и поговорим.

В самолете я повнимательнее прочитал письмо, выдернувшее меня в командировку. Писал некто Валентин Сорочкин, журналист из газеты «Приморское слово». За высокопарными фразами о России, великой морской державе и все такое, стояла простая по нынешним временам вещь: недостроенный авианосец «Дмитрий Пожарский» по причине пустой казны уже одиннадцатый год стоит у заводской стенки и тихо гниет. Администрация Приморска во главе с мэром Родриго Ибаньесом Сидоренко вознамерилась его продать, с каковой целью вступила в переговоры с главкоматом военно-морского флота, а также — по сведениям из неофициального источника — с некоей латиноамериканской страной, возможно, Чили, возжелавшей оный крейсер купить. Разумеется, администрация Приморска понимает, что вырученные деньги уйдут в федеральную казну, но на какую-то их толику все же возлагает надежды. Пусть хоть немного, но лучше, чем ничего, а то судостроительный завод простаивает, et cetera, et cetera, дальше мне было неинтересно, хотя писал этот Сорочкин весьма дельно, правда, несколько витиевато — типичный провинциальный журналист.

Меня позабавило имя приморского мэра — Родриго Ибаньес. Вспомнились латиноамериканские сериалы, бесконечно крутившиеся на телевидении в годы моего детства, — уж не они ли виноваты в том, что новорожденным стали давать имена героев этих фильмов? Ну да, а теперь они подросли, заняли административные и иные должности в государстве Российском, всегда чутко откликавшемся на глупости всякого рода…

Я-то эти сериалы не смотрел, а родители не отрывались, и особенно обожала их бабушка Соня. Для нее сериалы были важнее всего на свете, она обливалась слезами, когда с какой-то Алисией поступали несправедливо или кто-то вдруг пропадал. Помню, я дразнил ее, ежедневно спрашивая: «Ну что, нашелся Лукас?» — бабушка Соня смотрела на меня сквозь слезы и слабо отмахивалась. А однажды сказала: «Димочка, что ты можешь в этом понять? Нам всю жизнь показывали в кино железных борцов. Теперь мы впервые видим простые человеческие чувства».

Потом сериалы перестали крутить, и вскоре старушка умерла.

От мыслей о бабушке меня отвлек шум, возникший впереди, в салоне первого класса. Кто-то орал на весь самолет:

— Шо за пойло вы мне принесли, я вас спрашиваю?

Слышался взволнованный женский голос:

— Но, товарищ Головань, на базе только такое вино. Это «Массандра».

— «Массандра»! — гремел Головань. — Деготь, разведенный уксусом, вот шо это такое! Позовите командира корабля!

— Но, товарищ Головань, — в женском голосе были слезы, — командир же ведет самолет…

— Ведет автопилот! А командира — немедленно ко мне!

С Голованем не соскучишься, он же не может без скандала. Я вспомнил, как Настя сказала, что Головань «тоже» летит в Приморск. И, наверное, тоже по поводу злосчастного крейсера.

Я закрыл глаза, чтобы подольше удержать перед мысленным взглядом Настино лицо.

В Приморске, едва я ступил на трап, меня объяла такая теплынь, словно я перенесся в лето. Вот что значит юг. На дворе октябрь, в Москве холод и слякоть, а тут — ласковое солнце. Легкий ветерок совершенно лишен московского сволочного упорства. Стоят, не торопясь облететь, акации. Одним словом — юг.

Голованя встречала делегация со старательно-радостными улыбками. Начался у них целовальный обряд, снова вошедший в моду. А я выискивал в толпе встречающих Валентина Сорочкина, которому перед вылетом дал срочную телеграмму. Почему-то он рисовался мне с маленькой кудлатой головкой на длинной шее. Обычно такие, длинношеие, обожают совать нос не в свое дело и склонны строчить обличительные письма.

Вдруг я увидел картонный квадратик с надписью: «Рассохин, мы вас ждем». Парень, высоко державший этот квадратик, был белобрыс, синеглаз и улыбчив, желтые брови домиком. Шея была нормальной длины. Его крепкую фигуру облегал джинсовый костюм. Такие типчики, подумал я, не откажут себе в опасном удовольствии покрутить хвост тигру.

Сорочкин усадил меня в старый обшарпанный «Москвич» и повез в гостиницу «Приморская». Он не умолкал ни на минуту. Городская администрация весьма встревожена прилетом Голованя — влиятельного парламентария, главы патриотической фракции, который не раз высказывался за достройку крейсера и, конечно, намерен воспрепятствовать его продаже. Но Голованя будут всячески умасливать.

Слушая Сорочкина, я поглядывал по сторонам. Когда-то в детстве я был с родителями на курорте близ Приморска, и город запомнился пышной зеленью и зеленой же горой, на верхушке которой стоял белоколонный ресторан. Зелень была и теперь, а ресторана на горе — как не бывало. Впрочем, может, это была не та гора.

Над полукруглой площадью, уставленной торговыми палатками-киосками, висело огромное полотнище: «100-летию Октября — достойную встречу!»

Вот и гостиница — дом советских времен с могучими фигурами тружеников серпа и молота на тяжелом фронтоне. Забронированный Сорочкиным номер оказался вполне приличным — одноместным, с ванной, но без горячей воды. Я умылся холодной и, выйдя из ванной, увидел на журнальном столике бутылку вина и рулет, нарезаемый расторопным Сорочкиным.

— Это вы зря, Валентин, — заметил я. — А может, я как раз сторонник продажи крейсера.

— Это вы так шутите? — хохотнул Сорочкин. — Наше местное полусладкое вам понравится. Войдите! — крикнул он на стук в дверь.

Вошел невысокий человек лет пятидесяти, явно пренебрегающий бритьем. На голове у него косо сидел синий выцветший берет. Помятое лицо с набрякшими подглазьями имело выражение немедленной готовности постоять за свои попираемые права.

— Знакомьтесь, — представил Сорочкин. — Спецкор «Большой газеты» из Москвы Дмитрий Рассохин. Главный строитель «Пожарского» Шуршалов Иван Евтропович.

Обменявшись рукопожатием, мы сели за столик. Главный строитель быстро хлопнул стакан местного полусладкого и принялся очень громко, словно на митинге, поносить нынешние времена, федеральные и городские власти, а также негодяев, норовящих украсть с крейсера все, что на нем есть.

— Вчера унесли пеленгатор с крыла мостика, — кричал он. — На кой черт им нужен пеленгатор? Нет, тащат все! Подбираются к навигационной рубке, рубка на запоре, но их не останавливают никакие замки! Воровская страна!

— Разве крейсер не охраняется? — спросил я и отхлебнул из стакана. Вино и впрямь было приятное.

— Охраняется, конечно. Но охрана — солдаты местного полка, которым платят ничтожное жалованье. Могут эти мальчишечки, я вас спрашиваю, устоять перед взяткой?! — Голос Шуршалова выдал мощное крещендо.

— Неужели никого из воров не поймали?

— Ловили! Я сам неоднократно. Но они неуязвимы. Все равно, говорят, крейсер идет на продажу.

— Сколько примерно нужно денег на достройку?

— Четыреста миллионов. Главным образом — на электронику, на зенитно-ракетный комплекс. По проекту крейсер должен был стать ультрасовременным боевым кораблем. А теперь, через столько лет… — Шуршалов горестно махнул рукой и влил в глотку еще полстакана.

— Если он все равно безнадежно отстал… ну, морально устарел, что ли, — сказал я, — то, может, действительно имеет смысл его продать…

— Ни в коем случае! — Главный строитель трахнул кулаком по столику. — Столько в него вложено труда и… Дайте средства, и мы сумеем сделать вполне боеспособный корабль. Я писал об этом во все инстанции, на самый верх писал — ни один гусь не откликнулся. Им плевать на крейсер, на оборонную мощь, на все им плевать, лишь бы усидеть в своих вонючих креслах.

— Иван Европович, — начал было я, но он меня перебил:

— Евтропович!

— Простите, Иван Евтропович. Сегодня прилетел сюда Головань…

— Какой Головань?

— Ну, Игнат Наумович, депутат, председатель фракции…

— А, Игнат Наумыч. Он же из этих мест, из Гнилой слободы. Ну и что Головань?

— Он сторонник достройки крейсера. Надо бы вам к нему обратиться.

— Пробиться, — поправил меня Сорочкин. — Через кордон охраны местных политиканов.

— Пробьюсь, — пообещал Шуршалов и яростно поскреб небритый подбородок. — А вас, Распопов…

— Рассохин, — поправил я.

— Вас попрошу написать в газету. Мы все еще, черт дери, великая держава, хотя и отодвинутая на задворки. Нам нельзя без сильного флота. Крейсер «Дмитрий Пожарский» должен войти в строй.

Я подумал, что очерк можно начать с этих слов.

После его ухода Сорочкин подсел к телефону:

— Будем теперь отлавливать нашего Ибаньеса.

— А кто это?

— Председатель горсовета, по-старому, мэр. Родриго Ибаньес Михайлович Сидоренко. В городе его называют просто: наш Ибаньес.

Пока он трудился у телефона, я подошел к окну. Площадь отсюда, с третьего этажа, выглядела почти как во времена реформ. Горожане толпились у палаток-киосков, у некоторых стояли длинные очереди. Что они там покупают? — подумал я. С тех пор как исчезли импортные товары, торговля в стране резко оскудела. А здесь, гляди-ка, что-то еще осталось. Ну да, юг. Фрукты-овощи. А очередь, наверное, за маслом, за сахаром, которые отпускают по талонам.

У гостиничного подъезда хлопотали в поисках корма голуби. Один из них вдруг распустил веером одно крыло и стал, курлыча, кружиться вокруг сизой голубки.

— Дмитрий! — позвал Сорочкин. — Наш Ибаньес на проводе.

— Здравствуйте, Родриго Михайлович, — сказал я в трубку, пропуская это дурацкое «Ибаньес». — Я Дмитрий Рассохин, спецкор «Большой газеты»…

— Знаю, уже знаю, — послышался высокий, немного в нос, голос.

— А по какому делу пожаловали в наши края?

— По поводу крейсера «Пожарский». Когда вы смогли бы меня принять?

— Так. «Пожарский», понятно. Ну что ж, подгребайте к трем часам. Раньше не смогу.

— Хорошо, — сказал я, — в три часа.

Мы договорились с Сорочкиным, что он заедет за мной в час. Мне хотелось сначала прокатиться в порт, посмотреть на крейсер, стоящий у стенки судостроительного завода.

Мы допили вино. Сорочкин уехал в свою редакцию, а я решил прилечь отдохнуть. Скинул куртку и ботинки, взял с кровати одеяло и улегся на диван. Посплю часика полтора. По привычке двух последних лет перед сном я вызвал в памяти лицо Насти.

Садясь в потрепанный «Москвич», я взглянул на Сорочкина. Вид у него был серьезный, сосредоточенный. Вместо джинсовой куртки — широкий полотняный китель, как у пожарного.

— Что у вас под кителем? — спросил я. — Меховой жилет, что ли?

Сорочкин засмеялся и нажал на газ. Мы выехали с площади. В безлюдном переулке Сорочкин наклонился ко мне и сказал вполголоса:

— Я напал на след заговора.

— Какого заговора?

— Они хотят ровно в полночь бабахнуть по мэрии, ну, по горсовету. Как раз наступает двадцать пятое октября, понимаете? Годовщина по старому стилю.

Я не понимал: кто и из чего хочет бабахнуть?

— Ну, с крейсера, ясно же. — В голосе Сорочкина послышалась досада. — Корабль отбуксируют на рейд, и там Братеев подготовит одну из пушек к стрельбе.

— Какой Братеев?

— Бывший артиллерист. Кавторанг в отставке. Когда я служил срочную на БПК, Братеев был у нас командиром бэ-че-два. Красавец мужик!

— Валя, — взмолился я, — не говорите загадками!

— Да ну вас, Дмитрий, — отозвался он, сворачивая на широкую, обсаженную платанами улицу. — Неужели непонятно? Нашим коммунистам не нравится, что дело не доведено до конца. Что правительство Некозырева чешет себе задницу, когда заходит речь о полном восстановлении советской власти. Тут Анциферов вступил в сговор с Комаровским, ну, с начальником военно-морского училища, и тот выведет своих курсантов на улицы сразу после того, как с крейсера бабахнут. Или даже раньше — этого я пока не знаю.

— Кто это Анциферов?

— Бывший секретарь обкома комсомола и нынешний секретарь горкома компартии.

— Ну, выведут курсантов — а дальше что?

— Как что? У них давно подготовлены списки либералов, демократов, коммерсантов, будут хватать и свозить на стадион.

— Хм, на стадион. Как когда-то в Чили при Пиночете.

— Вот именно. Сейчас заедем за Давтяном, вы посидите минут десять в машине, я за ним сбегаю.

Машину он поставил возле палисадника одноэтажного дома. У палисадника, где росли густые кусты боярышника, сидели на скамейке, греясь на солнышке, три старухи. Все три вязали и одновременно разговаривали. Стекло в машине было опущено, и я невольно прислушался.

— А помнишь, — говорила одна детским голоском, — как Виктория рожала, а Энрике принял роды?

— Ты все перепутала, — возразила старушка, чье птичье личико было словно затянуто паутиной. — Виктория родила от Энрике, а роды принимал Альберто.

— А вот и не Альберто, а Адальберто! — прошамкала третья, с провалившимся ртом. — Сама все путаешь.

Прямо три парки, подумал я. Парки, прядущие судьбы людей. Тут одна из трех, с птичьим личиком, внимательно на меня посмотрела. Как их звали, парок этих, по-гречески мойр? Клото, Лахесис и, как ее, Атропос, обрезающая нить жизни. Которая же из них кинула на меня многозначительный взгляд? Уж не страшная ли Атропос? На всякий случай я сложил фигу и осторожно выдвинул ее из окошка. Но «парка» уже не глядела на меня. Она говорила весьма авторитетно:

— Уж эта Виктория! Как я возмущалась, когда она бросила мужа!

— Еще бы, — подтвердила старушка с детским голоском. — А помнишь, как переживала Алисия, когда появился Амадор?

— Ну да, считали, что она его убила, а он сидел в тюрьме.

— А как ее любил Диего! Ах, как любил!

— Разве Диего? А не Альберто?

— Нет, Диего!

Из-за кустов вышел Сорочкин, а за ним чернобородый молодой очкарик и худенькая девица, стриженная под мальчика, в серых брючках и серой же ветровке. Я познакомился с ними, это был Мартик Давтян и его жена Нинель. Они сели на заднее сиденье, и Сорочкин погнал дальше свой «Москвич». Давтяны наперебой принялись мне рассказывать, что в 1840 году, по дороге в штаб Тенгинского полка, Лермонтов провел три дня здесь, в Приморске — в ту пору город еще не существовал, а была казачья станица Трехверстная. Тут, а не в Тамани, как обычно считается, у Лермонтова произошла встреча с декабристом Лорером.