Помоги проекту - поделись книгой:
— Комаровский… — Родриго задумчиво фыркнул носом. Конечно, мы знаем, каких взглядов он придерживается, но — вывести училище…
— По моим сведениям, которым вы все равно не верите, курсанты морского училища готовятся разоружить местный полк и произвести в городе аресты по списку. Он у них уже составлен. Выстрел с крейсера послужит сигналом.
— И кто же в этом списке значится?
— Откуда мне знать? Сами подумайте… Местные демократы, коммерсанты… Может, даже вы состоите в списке, Родриго Ибаньесович.
— Ценю ваш юмор, — без улыбки заметил мэр и ткнул сигарету в пепельницу.
— Извините, что лезу не в свое дело, но на вашем месте я бы отдал полковнику Недбайлову необходимые распоряжения.
— Это действительно не ваше дело, Дмитрий Никифорович, — с непререкаемостью руководителя изрек Родриго и встал, давая понять, что прием окончен.
С походной сумкой через плечо я шагал в редакцию «Приморского слова». Мне не нравился разговор с «нашим Ибаньесом», не нравился несимметричный полковник милиции Недбайлов, вообще не нравилось все, что происходило тут, и страшило то, что еще произойдет.
Я почти достиг угла, за которым была редакция, когда увидел: в угловой гастроном прошмыгнула Настя. Вот так-так! Устремившись вслед за ней, я сразу попал в беспокойную шумную толпу — выстраивалась очередь за чем-то, суповым набором, что ли. Я озирался, поднявшись на цыпочки. Вон мелькнула рыжая грива. Я стал проталкиваться, преодолевая упругое сопротивление толпы и не отвечая на обидные замечания.
В рыбном отделе, над которым висел плакат «Навстречу 100-летию Октября!» с изображением счастливой семьи за хорошо сервированным столом, я едва не настиг Настю. Но тут мне преградил дорогу толстощекий человек в зеленой шляпе. Я оттолкнул его, но он ухватил меня за локоть, и пока я вырывался и препирался с ним, Настя исчезла окончательно.
— Какого черта вы в меня вцепились? — гаркнул я на толстощекого. Я узнал его: в толпе у дверей мэрии он вытирал свои полуботинки о брюки соседа. — Убирайтесь!
— Прошу прощения, — заворковал тот с приветливой улыбкой. — Вы ведь корреспондент «Большой газеты»? У меня огромная к вам просьба…
Я рысью несся по гастроному, все еще высматривая рыжую гриву, но толстощекий не отставал от меня.
— В вашей газете две недели назад промелькнула заметка… э-э… информация насчет нашего представителя Аэрофлота в Гвинее-Бисау.
— Ну и что?
— Его арестовали по подозрению в шпионаже…
Нет, нигде не было Насти. У пустого прилавка «Кофе» я остановился и перевел дух. Тут же толстощекий гражданин приблизился ко мне и попытался достать мою ногу своим копытом.
— Держитесь от меня подальше! — сказал я зло. — Я не чистильщик ваших сапог.
— Извиняюсь! — Зеленая шляпа выразила смущение. — Понимаете, Огарок мой сын, и я убежден, что мальчика просто подставили…
— Что за Огарок?
— У нас такая фамилия. Витюша с отличием окончил МГИМО, он с португальским языком, и его направили в Гвинею-Бисау представителем Аэрофлота…
— Слушайте, что вам от меня надо?
— Понимаете, обвинение Витюши в шпионаже в пользу Гвинеи абсолютно смехотворно. Просто он очень общительный. У нас, Огарков, у всех общительный характер. Там, в Бисау, в ресторане, ну, выпивали с тамошними, мальчик, видно, разговорился, а кто-то из его коллег донес. Витюшу тут же выдворили из страны. А какие у него могли быть секреты? Да и просто смешно подумать, что Гвинея-Бисау ведет против нас разведывательную работу.
— Совсем не смешно. — Я слегка отпихнул его: мерзавец снова осторожно подбирался к моим брюкам. — Бисау ведет колоссальную подрывную деятельность против России.
— Не может быть, — пробормотал он несколько растерянно. — Я бы хотел через вашу газету дать опровержение… Я готов заплатить вам…
— Какое опровержение? — Я был очень, очень раздражен. — Мы дадим отклики трудящихся, требующих самого сурового наказания для вашего Огарка.
Редакция «Приморского слова» занимала три комнаты на четвертом этаже дома, напичканного всевозможными конторами. В одной из комнат я разыскал Валентина Сорочкина. Он и еще несколько сотрудников газеты сидели кто на стуле, кто на столе, спорили, перебивая друг друга. Сорочкин познакомил меня с коллегами, один из которых показался мне похожим на старого бульдога.
— Дмитрий Сергеич, — не удержался и съязвил Сорочкин, — жалеет, что его в детстве не назвали Лопе де Вега.
Компания разразилась смехом.
— Послушайте, Лопе де Вега, — сказал Сорочкин, раскачиваясь на стуле, — внесите ясность. Мы тут спорили, какой был курс доллара до «сентябрьского вердикта». Ребята говорят — шестьдесят семь рублей, а я помню, что семьдесят четыре.
— Семьдесят два, — уточнил я. В свое время «сентябрьский вердикт» Федерального собрания, упразднивший пост президента федерации и сильно изменивший конституцию, привел к власти левую оппозицию. Были остановлены реформы и взят так называемый ННК — «новый национальный курс». Ожидали от него скорого улучшения жизни. Увы, этого не произошло. Менялись правительства, формируемые парламентским большинством, и каждое обещало, обещало… Вот уже и столетняя годовщина октябрьской революции наступает, а обещанного процветания все нет и нет.
— Можете полюбоваться на первого секретаря КПРФ Анциферова, — кивнул Сорочкин на раскрытое окно. — Ровно в полпятого он по-еле сытного обеда выходит на балкон переваривать пищу.
Я выглянул в окно. В доме напротив, на втором этаже, на балконе, сидел в соломенном кресле миниатюрный человечек с лысой остроконечной головкой.
— Какой маленький, — сказал я. — Прямо недомерок.
— Зато страшно деятельный, — добавил Сорочкин.
На балконе появился полный человек в желтой, словно надутой куртке и зеленых спортивных штанах. Ветер шевелил его темные волосы. Он стал так, что мы видели его спину и мощный загривок.
— Сиракузов, — узнал его Сорочкин. — Специалист по штроблению стен, а по совместительству председатель «Трудового Приморска». У него батальон крикливых старух, и сам он ужасно речист орет в мегафон, науськивает на евреев и демократов.
— Что такое штробление стен? — спросил я.
— Черт его знает… Кажется, он получает указания у Анциферова. Судя по всему, будет сегодня большой шум. — Сорочкин снял трубку тренькнувшего телефона и некоторое время молча слушал. — А милиции нигде не видно? — спросил он. — Ну, ясно. Кто из наших фотографов здесь? Котелков? Скажите ему, пусть готовится, поедет со мной.
Положив трубку, Валя обвел нас помрачневшим взглядом.
— Кажется, началось, — констатировал он. — Двадцать минут назад из морского училища вышла колонна курсантов. Куда идут — пока неясно, но похоже, что по направлению к Устьинским казармам. — Поедете со мной? — спросил он меня.
Я кивнул.
Устьинским казармам лет сто пятьдесят, если не больше. Давно высохла (или ушла под землю) речка, в устье которой и было заложено мрачное кроваво-красное здание. А оно стоит, приземистое, словно придавленное воспоминаниями об удалых временах. Три довольно глупых зубца украшают вход в казарму.
Когда мы подъехали, на плацу, поднимая пыль, топали взад-вперед два или три взвода молодых солдат.
— С утра до вечера у них строевая подготовка, — сказал Сорочкин, остановив машину напротив казарм, возле решетки — тут начиналось ограждение морского порта. — Пока все спокойно, — добавил он, закуривая.
— Валя, — попросил я, — пока есть время, давайте съездим на судостроительный. Я хотел бы взглянуть на крейсер. Это ведь недалеко?
— Недалеко. — Сорочкин подумал с полминуты, потом выбросил окурок в окошко и решительно заявил: — Поехали.
— Знаешь что? — сказал фотограф Котелков, спрятавший юное лицо в густой черной бороде. — Подъедем со стороны Собачьего переулка, оттуда лучше крейсер снимать. Эффектнее.
Не доезжая до этого Собачьего, мы увидели идущую навстречу толпу мужчин и женщин, почти все были в белых курточках и белых брюках.
— Ага, мукомолы и хлебопеки идут, — прокомментировал Сорочкин. — Молодец Мартик, расшевелил их. Все-таки, — добавил он, помолчав немного, — нормальным людям, имеющим прилично оплачиваемую работу, совершенно не нужно возвращаться в «развитой социализм».
Несколько дюжих парней возглавляли шествие. Один из них, рыжеусый толстячок, поигрывая палкой (или скалкой), пел нарочито отчаянным голосом:
Нестройный хор подхватил:
Рыжеусый повел дальше:
И опять хор:
Я спросил:
— Будет драка, Валя?
— Если курсанты полезут в этот… цейхгауз… ну, в арсенал за оружием, то, наверное, будет, — ответил Сорочкин. — А вот милиции что-то не видно.
Я рассказал о своем разговоре с «нашим Ибаньесом» и полковником Недбайловым — как они осмеяли «заговор».
— Этот Недбайлов, — внес ясность Сорочкин, — работает под грубоватого, но усердного служаку. Но никто не знает, что у него на уме.
Мы свернули в тенистый переулок, почему-то прозванный Собачьим, и вскоре въехали в порт, на территорию судостроительного завода. К нам неспешно направился пожилой мрачнолицый охранник со старым ружьем на ремне. Сорочкин сунул ему под нос редакционное удостоверение.
— Из газеты? — просипел охранник. — Давай, давай напиши, как его от стенки ташшат.
— Ты о чем? — насторожился Сорочкин, но в следующий миг, не дожидаясь ответа, припустил вдоль длинного и словно бы мертвого заводского цеха.
Мы с фотографом побежали за ним. Свернули за угол цеха — и замерли.
Громадный корпус недостроенного крейсера, словно веснушками, покрытый рыжими пятнами сурика, косо стоял на темной воде заводской акватории — да не стоял, а подталкиваемый двумя буксирными пароходиками, прилепившимися к носу и корме, медленно отодвигался от заводской — так называемой достроечной — стенки. Буксиры усердно пыхтели. На мостике крейсера высокий морской офицер в мегафон отдавал команды. Несколько матросов (или курсантов?) возились на крыльях мостика. А по стенке беспокойно бегал взад-вперед строитель Шуршалов в своем берете — он грозил офицеру кулаком и орал, срывая голос:
— Братеев! С левого борта кингстоны плохо задраены! Тебя судить будут, когда корабль потонет!
Котелков щелкал затвором — такие снимки!
А я думал себе: «Братеев, опять Братеев! То он Настю в постель затаскивает, то крейсер от стенки оттаскивает». Мне захотелось убить этого наглого офицера.
— А где тут телефон, служивый? — спросил Сорочкин у охранника.
Головань назначил митинг на шесть часов. Он без митингов не мог обходиться: геополитика, бушевавшая в его государственном мозгу, непременно требовала выхода. Тем более — в своем избирательном округе. Тут еще было дело большой важности — крейсер «Дмитрий Пожарский». Уже несколько лет Головань в парламенте и правительстве затевал скандальные дискуссии о судьбе крейсера, требовал включить в бюджет специальную строку о его, крейсера, достройке. С высоких трибун обращался и к населению с предложением «пустить шапку по кругу». Население, однако, не торопилось отваливать деньги на крейсер: другие заботы жизни — о хлебе насущном прежде всего — сдерживали патриотической порыв.
Ровно в шесть машина с Голованем въехала на площадь, сохранившую при всех постсоветских режимах имя Ленина. В сопровождении телохранителей Головань поднялся на трибуну. Из других машин взошли на трибуну наш Ибаньес и прочие отцы города.
Народ собирался, не сказать, чтобы уж очень активно. Расположились вокруг трибуны профессиональные зеваки, не пропускавшие ни солнечного затмения, ни столкновения автомобиля с автобусом, ни стихийной собачьей случки. Заявился на площадь взвод старух во главе с мастером штробления стен Сиракузовым. Они энергично пели, кивая в такт головами: «Мы кузнецы, и дух наш молод! Куем мы счастия ключи! Вздымайся выше, наш тяжкий молот…» Подтягивались мукомолы — но не все, большая часть оставалась близ Устьинских казарм, в трех кварталах от площади Ленина — на тот случай, если появятся курсанты морского училища и полезут в арсенал.
Была тут и известная в городе Хана Пугач — маленькая, толстенькая, с плаксивым выражением некогда миловидного лица. Всхлипывая, она рассказывала окружающим свою историю, даром что все в городе эту историю знали.
— У меня же все, все на руках, вот паспорт, вот виза, вот билет. Почему не пускаете в самолет, что это такое? А они говорят: постановление. Какое постановление?! Вот вам виза, вот билет! За билет, они говорят, получите деньги обратно. Зачем обратно, вот же вам живая виза… Они говорят: постановление…
— Да, да, — кивали окружающие. — Как раз вышло постановление, и вас не пустили… такое безобразие…
— Я к нему! — Хана Пугач указала пальчиком на Голованя, надувавшего щеки на трибуне. — Слушай, помоги, что же это такое? А он знаете, что ответил? Правильное, говорит, постановление. Нельзя, чтоб народ разбегался. Сиди, говорит, и не рыпайся.
Тут Головань, с шумом выпустив воздух из надутых щек, начал речь:
— Сограждане! Дорогие мои избиратели! Я рад, шо вы пришли повидаться со мной. Хочу прежде всего сказать, шо я не покладаю рук, шобы выполнить ваши наказы. Двери моего московского кабинета всегда открыты для земляков-приморцев…
Затем Головань оседлал любимого мустанга — геополитику. Мелькали страны — Индия, Иран, Турция, Соединенные Штаты, Перу, где томился в руках врагов России «бедный брат Вениамин, кровиночка…».
— Вот наглядный пример, как враги пытаются изолировать Россию от общей жизни, вот почему нам нужны сильная армия и флот… нельзя жалеть деньги на поддержание боеготовности…
Мы подъехали на площадь в разгар голованевской речи, вылезли из машины и стали проталкиваться поближе к трибуне. Кто-то из толпы выкрикнул:
— Игнат Наумыч, я за хурму хочу спросить. Почему запретили ее вывозить?
— За хурму поговорим потом. А сейчас — за крейсер. Вы хорошо знаете, я всегда отстаивал достройку крейсера. Я и сейчас придерживаюсь этой… этого пункта нашей жизни. Но, дорогие сограждане! Мы вынуждены считаться с реальным положением. Государственный кошелек казны — пустой. Так не лучше ли продать крейсер за приличные деньги, чем оставить его тут гнить без всякой надежды…
Я толкнул Сорочкина в плечо:
— Слышите, Валя? Головань изменил позицию.
— Главный редактор мне сказал по телефону, что к Голованю вошел какой-то человек с чемоданчиком в руке…
Говоря это, Сорочкин проталкивался к трибуне, я за ним, но нас обоих опередил Шуршалов, которого мы привезли из порта. Он лез, расталкивая людей; остановившись под трибуной, сорвал с головы берет и, размахивая им, как флагом, заорал дурным голосом:
— Эй, начальство! Пока вы тут шлепаете языком, крейсер увели!
— Как увели? Кто увел? — перегнулись через перила отцы города.
— Товарищ! — крикнул Головань. — За безответственное распространение слухов вы будете привлечены…
— Да заткнись ты, трепач! — Шуршалов нервно дернул ногой. — Два буксира тащат крейсер к воротам гавани. На мостике распоряжается офицер Братеев!
Дальше события развивались в резко ускорившемся темпе. Отцы города и Головань сбежали с трибуны и бросились к своим машинам — видимо, мчаться в порт, — но тут раздался оглушительный выкрик: — «Комары» окружают Устьинские казармы!
Мукомолы немедленно ринулись к казармам. За ними устремились и другие горожане. Один из них тащил плакат «Свободу Сундушникову!». Старушки Сиракузова развернули полотнище «Трудовой Приморск» и с песней «Мы в бой поедем на машинах и пулемет с собой возьмем…» двинулись следом.
Отправились и мы Сорочкиным. Машину он припарковал на полукруглой площади напротив гостиницы «Приморская». На плацу перед казармами сошлись, что называется, нос к носу мукомолы в белых куртках и курсанты в синих фланелевках и синих воротниках. На подножке джипа стоял коренастый контр-адмирал в огромной фуражке, посаженной на бритую голову, и кричал отрывистым начальственным голосом, обращаясь к мукомолам и хлебопекам:
— Разойдитесь! Не мешайте нам исполнить! Патриотический долг! В наших общих интересах! Восстановить народную советскую власть! Не мешайте нам! Разойдись!
В ответ контр-адмиралу Комаровскому кричали:
— Долой! Уведи своих «комаров»! Не нужна нам советская власть!
Поделиться книгой: