Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса

Не зря говорят, что благими намерениями дорога в ад вымо­щена. В поручении Горбачева вроде бы звучало одно, а исполне­ние последовало совсем другое.

Удивительная продуманность стала прослеживаться в эконо­мических шагах кремлевских властей. И их разрушительная по­следовательность. Что ни шаг, то новый капсюль-детонатор с гре­мучей ртутью, подсоединенный к еще дремлющему тротилу соци­альных проблем.

С января 88-го начал действовать закон о государственном предприятии, принятый Верховным Советом СССР с подачи Полит­бюро. Тогдашний Верховный Совет — это, в основном, чабаны и до­ярки, прибывшие взметать по командам ЦК на все согласные руки. Вроде бы долгожданный прыжок в демократию: всех достал диктат министерств, а закон давал предприятиям полную волю. Настоль­ко полную, что «Государство не отвечает по обязательствам пред­приятия. Предприятие не отвечает по обязательствам государства» (статья 2). Министерства отстранялись от влияния на хозяйствен­ную политику предприятий и реализацию их продукции.

А где предприятия должны брать сырье или комплектующие для своего производства? Как где — в тех же министерствах, из государственных источников! Ведь плановая экономика остава­лась незыблемой, сохранилось и централизованное распределе­ние фондов. Так что министерства по-прежнему должны снабжать предприятия всем необходимым, а те могут распоряжаться этим по своему усмотрению. Лафа! Экономика превратилась в улицу с односторонним движением.

Но, как говаривал душка-генсек Леонид Брежнев: «Ну и пусть воруют. Все же остается в стране, нашим людям». И здесь, казалось, не о чем говорить: для внутреннего рынка особой разницы нет — по командам сверху распределяют товары или предпри­ятия сбывают их советским потребителям по своему усмотрению. Но статья 7 закона бурила шурфы для закладки под экономику тротиловых шашек: предприятия получали право самостоятель­но создавать карманные компании с участием кооперативов и за­рубежных фирм.

Была такая система кооперации — райпотребсоюзы, облпотребсоюзы, Центросоюз, — где занимались сбором ягод и грибов, продажей за валюту меда, матрешек и кружевов. Система отла­женная. Не о ней ли речь в законе? Но для чего надо объединять­ся в компанию, скажем, Уралмашу с бригадой бортников-добыт­чиков таежного меда — тут что-то не то. Расставило все по местам в мае 88-го принятие Верховным Советом СССР закона «О коо­перации». За густым частоколом статей с общими фразами прята­лась суть: разрешалось создавать кооперативы при предприяти­ях, почти на условиях цехов — с правом использования центра­лизованных государственных ресурсов.

Только в отличие от цехов и даже в отличие от самих пред­приятий эти кооперативы могли по закону самостоятельно про­водить экспортные операции, создавать коммерческие банки, а за рубежом — свои фирмы. Причем выручка в иностранной валю­те изъятию не подлежала (ст.28), а за всю финансово-хозяйствен­ную деятельность кооперативы отчитывались только перед свои­ми ревизионными комиссиями.

А затем пошло и поехало. Весь 88-й и начало 89-го сходили, как с конвейера, постановления Совмина СССР (я насчитал 17 до­кументов)— отменявшие госмонополию на внешнеэкономиче­скую деятельность, запрещавшие таможне задерживать грузы кооперативов, разрешавшие оставлять выручку за кордоном и т.д. и т.п. Тропинка, проложенная властями, привела нас к намеченной ими цели: сначала освободили предприятие от обязательств пе­ред страной, затем передали активы этих предприятий в руки коо­ператоров и вот наконец распахнули настежь границы.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы предугадать тогда, как будут созданы кооперативы и чем они начнут торговать за границей, получив доступ к государственным ресурсам. Не авто­мобилями же «Иж-комби» и не обувью «прощай молодость»! За считанные недели при большинстве предприятий были зареги­стрированы кооперативы — присоски, хозяевами которых стали родственники директоров, секретарей обкомов, председателей облисполкомов и, конечно, влиятельных чиновников из Москвы.

Секретарям обкомов — главной опоре режима, наверно, в голову не приходило, что конвертируя в валюту свою личную власть, они роют могилу Системе в целом.

Из государственных фондов на фабрики и заводы по-преж­нему шли ресурсы для выпуска продукции, но теперь по закону директора были сами с усами. Они стали сливать эти ресурсы в собственность «семейным» кооперативам, а те отправляли их за рубеж на продажу. Началась, как тогда говорили, эпоха ВРГ— Ве­ликой Растащиловки Государства.

Цемент и нефтепродукты, металл и хлопок, пиломатериалы и минеральные удобрения, резина и кожа — все, что государст­во направляло предприятиям для переработки и насыщения внут­реннего рынка, пошло железнодорожными составами за рубеж. Через зеленые зоны на наших границах. И там, за рубежом, чи­новники стали складывать капиталы в кубышки, а вскоре иниции­ровали разрушительную реформу банковской системы СССР. Что­бы в час «X» легально, через свои банки, ввезти эти деньги, или, как называют экономисты, переходную ренту в страну для скупки обескровленных предприятий. Они уже тогда, задолго до 92-го го­да, готовились к приватизации. И, полагаю, уже тогда запланиро­вали выпускать чеки-ваучеры не персональные, а обезличенные. Так проще было стать хозяевами новой жизни.

А что дали нам с вами эти меры кремлевской власти? По­всеместный дефицит и остановку производства. Работая позже в президентских архивах, я обнаружил записку О. Шенина, О. Бак­ланова и А. Власова, адресованную Михаилу Горбачеву, «О сове­щании министров в ЦК КПСС». «Ситуация чрезвычайная, — сооб­щали они. — Обеспеченность сырьем и материалами в автомо­бильной и легкой промышленности и других отраслях составляет не более 30 процентов. Всего на две трети обеспечен материаль­но-техническими ресурсами оборонный комплекс. Строителям на жилье и объекты соцкультбыта приходит лишь 30 процентов ре­сурсов. Многие предприятия, по словам министров т.т. Паничева, Пугина, Давлетовой, встанут». И дальше: «Особенно остро ставил­ся вопрос о необходимости решительного пресечения разбаза­ривания сырья и материалов на зарубежных рынках, предотвра­щения хаоса во внешнеэкономических связях».

Горбачев, как всегда, поставил свою закорючку на полях до­кумента и спустил его в архив. Все они видели, все знали. Да и как не видеть, если на твоих глазах экономика проваливается в тарта­рары. Из других записок того времени с закорючками Горбачева и остальных членов Политбюро открывалась вся подноготная поло­жения страны. За год своего существования кооперативы вывезли из СССР треть произведенных у нас потребительских товаров, за второй год — еще столько же. Внутренний рынок обрушился. По­становлениями правительства на закупку импортной продукции бросили часть золотого запаса Советского Союза (за два года он сократился на полторы тысячи тонн). Золото текло за рубеж, а под видом «забугорного» нередко оформлялось «родное» продоволь­ствие — опять-таки с внутреннего рынка. И мясо и хлеб. К приме­ру, в портах Ленинграда, Риги или Таллина суда загружались де­шевым фуражным зерном, огибали по морю Испанию с Грецией и приходили в Одессу с «импортной» продовольственной пшени­цей по 120 долларов за тонну. Часть «добычи» уходила на взят­ки оформителям, а остальное складывалось на случай приватиза­ции экономики. При разрешенной Кремлем анархии дельцы ору­довали, не таясь. Народ стал выходить на площади с требованием прекратить разграбление страны. На митинге в Куйбышеве в сен­тябре 88-го собралось, например, около 70 тысяч человек. Заво­ды встали, хозяйственные связи между республиками разруши­лись. Там начали образовываться националистические Народные Фронты под лозунгом: «Спасаемся поодиночке!». И все стали сто­рониться Москвы, как проказы. Сначала в ноябре 88-го деклара­цию о суверенитете республики принял Верховный Совет Эстон­ской ССР, а за ним — Азербайджан.

По опыту знаю, что такие важные решения кремлевская власть не принимала второпях. Всегда создавались экспертные группы, в которые входили люди из аппарата Совмина и КГБ и, разумеется, ответственные работники заинтересованных мини­стерств и ведомств. И когда затевалось дело с подготовкой зако­нов о предприятии и кооперативах или готовились меры по отка­зу от госмонополии на внешнеэкономических направлениях при чрезвычайной ситуации, то обязательно привлекались «светлые головы» из МИДа, МВЭС да и других структур.

Давайте посмотрим, а кто обслуживал в то время кремлев­скую власть и мог иметь отношение к роковым событиям 88-го. Не встретим ли мы там знакомые лица? Что касается председате­ля Совмина СССР Николая Рыжкова, тут все понятно. Он был чле­ном Политбюро и мимо него в Совмине ни одна бумага не могла проскользнуть. Плачущий большевик, как его назвали на съезде народных депутатов СССР, сегодня восседает в Совете Федерации и, по слухам, весь в шоколаде. Были у него как у председате­ля Совмина верные замы — Иван Силаев и Юрий Маслюков. Они тоже не могли стоять в стороне от важных процессов. А мы, чле­ны первого правительства России 90-го года, все гадали, почему Ельцин взял в премьеры чужого для себя человека — Силаева?

Кто ему навязал или сосватал его? Значит, были люди, кто управ­лял тогда и Ельциным, и самой ситуацией! Не они ли держали в загашнике и Юрия Маслюкова, чтобы он стал при Ельцине позже вице-премьером правительства РФ?

Ну а ответственные работники МВЭС и экономических служб МИДа СССР той поры — разве могли без них обойтись в обос­новании цели перехода от порядка к анархии и не с учетом их мнений готовились документы? Разве не они были в составе экс­пертных групп, готовивших рекомендации для высшего чиновни­чества? Того чиновничества, которое в тяжелых схватках за крем­левские коридоры перенесло атрофию интеллекта, разучилось думать и готово только подмахивать принесенные им докумен­ты. Чем всегда пользовались недобросовестные клерки, протал­кивающие личные интересы.

Замом министра внешнеэкономических связей (МВЭС СССР) работал тогда Олег Давыдов. В январе 93-го он стал первым замом, в сентябре того же года министром внешнеэкономических связей РФ, а чуть позже — вице-премьером правительства. Давыдов про­плыл по политическому небосклону, стараясь не привлекать к себе особого внимания. Погромче вели и ведут себя Александр Шохин и Сергей Лавров — тогдашние начальник и замначальника управле­ния международных экономических отношений МИДа СССР. Один сегодня возглавляет адвокатскую контору олигархов под названи­ем РСПП, другой — министр иностранных дел России.

Ярче всех заблистала звезда Михаила Фрадкова — в 88-м пер­вого зама начальника главного управления координации и регу­лирования внешнеэкономических операций МВЭС СССР. В 92-м он стал замом у министра МВЭС РФ Петра Авена, затем сам перешел в министры, а при Путине поднялся до поста председателя прави­тельства России. Сегодня возглавляет службу внешней разведки.

Биографию Фрадкова нужно читать между строк. Безродный паренек из Куйбышевской области закончил Московский станко­строительный институт и сразу был направлен в Индию советни­ком Посольства СССР по экономическим вопросам. Затем кто-то запускал его, как из катапульты, все выше и выше.

Кто знаком с законами кадровой политики тех времен, согла­сятся со мной, что с бухты-барахты людей из ниоткуда в капстра­ны не посылали. И не парили над ними потом ангелами-храните­лями. Если такое случалось, за этим стояла могучая сила. Обычно такой силой, такой катапультой выступал КГБ — Контора Государ­ственного Беспредела. Возможно, и в случае с Фрадковым да и с другими известными ныне товарищами без этого не обошлось?

3

В умах наших людей все заметнее созревает вывод, что раз­вал страны— это не пьяная выходка трех бывших партийных функционеров. И рыдания пропагандистов нынешней власти при упоминании Беловежья — отвлекающий треп. (Будто бы не было у хозяев тогдашней державы сил специального назначения). Да и выкормыши КГБ— первые российские банкиры-олигархи ус­пели кое-что выболтать. Выстраивается такая следственная вер­сия: группка ушлых ребят (партийно-кэгэбистская мафия?) готови­ла страну к расчленению, чтобы прибрать к рукам богатую недра­ми Россию с населением, которому все до лампочки. Готовила под чью-то диктовку. Организовали хаос. В пыли и грохоте развала дали харизматическому Ельцину поуправлять осколком СССР, не ослабляя контроля за ним и заставляя брать все плевки на себя. А потом устроили тихую передачу власти своему человеку— он должен быть весь в белом и постепенно утверждать диктатуру спецслужб в открытую, якобы демократическими методами.

Я не ставлю целью определять свое отношение к данной вер­сии и распространяться на эту тему — мой рассказ о другом. Но по­лагаю, что в году этак 2017-м, когда Россию возглавит Комитет На­ционального Спасения, не карманная, а полновластная прокурату­ра займется разгадкой кремлевско-лубянских тайн. И хотя многие документы уже уничтожены, думаю, в сейфах таятся признания-ис­поведи тех, кого обошли, «кинули» при дележе собственности.

Не упомянул при перечислении имен я Михаила Сергееви­ча Горбачева. Но не по принципу: царь хорош, да бояре паскуд­ные. Для меня, как и для многих, Михаил Сергеевич раскрылся не сразу. Видно было, что он не хапуга, не цеплялся зубами за крем­левскую власть. И демократ Горбачев не показушный, а истинный. Лозунг «Свобода личности!» для него не пустой звук. И как раз в обертке свободы личности скармливали ему зарубежные «дру­зья русского народа» кашицу натовской корысти. И здесь в той же обертке свободы личности разные проходимцы несли Михаи­лу Сергеевичу на утверждение пагубные идеи, а он от удоволь­ствия закатывал глаза. Слишком много скучковалось вокруг него проходимцев и слишком верил Михаил Сергеевич им. Иногда хо­телось воскликнуть: «Прости его, Господи! Он не ведает что тво­рит». А какую ставил он перед собой тайную сверхзадачу, стали догадываться позднее.

На первом съезде народных депутатов СССР ему бросили в лицо обвинение в доведении страны до хаоса. А Михаил Сергеевич поднялся и торжественно произнес: «Ну и что! Из хаоса воз­родится порядок!» Уже шла гражданская война в Нагорном Кара­бахе, Узбекистане, загорался Кавказ. Какой из хаоса вырастает по­рядок, теперь знает каждый. Вроде бы не с моего шестка судить о такой личности, но скажу, тем не менее: он многого не понимал в большой политике. В глубинных процессах, которые отдавались наверху лишь толчками. Он не чувствовал жара подошвами ног.

Он попросту был юрист. А главное для юристов не содержа­ние, а форма. Эту угловатую жизнь они готовы утрамбовать в фор­му одной статьи закона, а эту — какой бы она ни была разнопла­новой — в форму другой статьи. Юристы любят громкие фразы, внешний эффект, а суть дела отводят на второй план. Юристы в большой политике непредсказуемы, как шаровая молния.

Народу России надо, кстати, быть осторожнее, двигая во гла­ву государства юристов. От них одни беды стране. Такая зако­номерность: был во главе государства юрист— Александр Ке­ренский — дело закончилось октябрьским переворотом. Потом был юрист Владимир Ульянов (Ленин) — он создал ГУЛАГ и уто­пил пол-России в крови. Потом был юрист Михаил Горбачев — он подвел страну к самороспуску. Потом был юрист Владимир Пу­тин — десятки миллионов обворованных россиян на себе испы­тали плоды его творений.

Другая закономерность с правителями-юристами: чередова­ние противоположных качеств их характеров. На смену юристу-либералу приходил юрист без нравственных тормозов— жес­токосердный, циничный. После безвредного краснобая юриста Керенского шел юрист Ульянов (Ленин) — государственный тер­рорист. После юриста-демократа Горбачева шел юрист Путин. Но о нем у меня еще будет подробный рассказ.

Выступать против тогдашних экономических реформ в прин­ципе — занятие ретроградов. Весь хозяйственный механизм ну­ждался в оздоровлении. Но Советский Союз не был нищим на па­перти, о чем врут сегодня телеприслужники олигархов. Держава прочно стояла на ногах. В 85-м у СССР практически не было внеш­него долга (а в 91-м он уже составил колоссальные суммы). Да, цена нефти в мире упала до десяти долларов за баррель (значит везде наблюдалась рецессия). Но страну еще не успели посадить, как наркомана, на две трубы — нефтяную и газовую. Всем тогда хотелось большего, хотя за экономические показатели стыдиться не приходилось: за 1981—1985 годы валовой национальный про­дукт СССР возрос на 20 процентов (США — только на 14, а Италии, Англии и Франции— меньше чем на 10 процентов). Даже в 87-м — по инерции — страна сохраняла стабильное положительное сальдо во внешней торговле: превышение экспорта над импор­том исчислялось многими миллиардами долларов. Шел выпуск продукции в многопрофильных отраслях — даже капстраны по­купали у нас силовые турбины, шагающие экскаваторы, механи­зированные комплексы для угольных шахт, станки, самолеты, кон­денсаторы, речные суда на подводных крыльях и многое-многое другое. И все это стало на глазах испаряться.

Помнится, все мы тогда ворчали: «Мало заботится о нас госу­дарство». Мы, журналисты, особенно и подзуживали читателей в своих публикациях.

Пять копеек стоил проезд в метро и автобусах, а хотелось ез­дить бесплатно. Получали бесплатные путевки в санатории, на ку­рорты и досадовали, что там не «все включено». За киловатт-час электроэнергии платили четыре копейки, на том же уровне с нас брали за квартиры и газ, а мы возмущались: почему не снижают цены! В бесплатной медицине мы требовали введения института семейных врачей, а в бесплатном высшем образовании — посто­янного повышения стипендий.

Просто мы привыкли с каждым годом жить лучше, и нас не интересовали проблемы властей.

Ворчать-то ворчали, но, поразмыслив, реально оценивали свой быт. Тогда не в моде были громкие социологические опросы. А вот служебные, закрытые замеры общественного мнения прак­тиковались. Так, в конце 1982 года— по горбачевскому летоис­числению, в разгар застоя — подразделения Института филосо­фии Академии наук СССР провели анонимное анкетирование в со­юзных республиках. Анонимное — значит наиболее объективное. Были опрошены десятки тысяч человек. Как оценивали свое поло­жение простые граждане по сравнению с тем, что было пять лет назад? Беру одну из самых «недовольных» республик — Украину. Вот что показало анкетирование (в процентах к ответившим):

 Можно делать скидку на «совковость» запросов тех лет, на то, как народ понимал «хорошие условия жизни». А можно и не делать. Наши люди всегда любили сытно поесть, красиво одеться, приятно отдохнуть. И хотели они от власти, чтобы она убирала с пути то, что давит идеологическим прессом, то, что мешает хоро­шо жить и работать.

Мешал предприятиям диктат Госплана и министерств? Безус­ловно. Вот и нужно было находить и устанавливать законами ба­ланс между интересами коллективов и государства, между инте­ресами личности и общества. А не опрокидывать с размаху все права на одну чашу весов, выдавая анархию за мать порядка.

То же самое с кооперативами. У частной инициативы был целинный простор — лесопереработка, пошив одежды и обуви, развитие прудовых хозяйств и сферы обслуживания... Продук­тов питания на душу населения производилось тогда значитель­но больше, чем сейчас. Из развитых стран по этому показателю мы уступали только Соединенным Штатам Америки. Даже благополуч­ная Англия на душу населения производила в год меньше России: пшеницы — на 61 килограмм, картофеля — на 118, мяса — на 2,5, молока — на 120, масла — на 3,9 килограмма, яиц — на 118 штук. Это доступные цены для всех не давали товару залеживаться на полках. Но проблема была и здесь— из-за нехватки хранилищ и перерабатывающих мощностей страна в цепочке «поле — прила­вок» ежегодно теряла до 1,5 миллиона тонн мяса, 8,5 миллиона тонн молока. Крупные мясокомбинаты и многие заводы пищевой отрасли были построены еще до Великой Отечественной войны. Нужна была разветвленная сеть современных убойных пунктов, перерабатывающих цехов. Со всем этим могли справиться коопе­ративы. Дали бы людям свободу, беспроцентные ссуды, помогли бы с оборудованием и техникой — заиграл бы наш рынок всеми цветами радуги. Но свободу получили другие кооперативы, оби­рающие страну.

Я уже упомянул о митинге протеста в городе Куйбышеве. На­чали показывать кулаки и рабочие других промышленных цен­тров. А в ЦК КПСС повалили телеграммы от местных партийных чиновников: «все больше членов партии заявляют о своем выхо­де из нее», «начался поток выхода из партии. Подают заявления кадровые рабочие»... Кремлевская власть понимала, что тротиловый эквивалент ее взрывчатой политики нарастает. Капсюли с гремучей ртутью заложены — может бабахнуть в любой момент. А быть сметенной этим взрывом — такое в ее планы, конечно же, не входило.

Мы не знали тогда, что на уме у инициаторов экономических изысков, что они думали делать дальше. Кое-что прояснилось, ко­гда я познакомился в архивах с Особой папкой совершенно сек­ретных документов. Вот строки из записки того времени в Полит­бюро ЦК КПСС: «В связи с осложнением политической обстановки в стране Комитет государственной безопасности СССР полагал бы целесообразным создать еще 5 региональных отделений Группы «А» (Альфа) по 45 человек в каждом с дислокацией в городах Кие­ве, Минске, Алма-Ате, Краснодаре и Свердловске». И решение По­литбюро (протокол № 182): «Согласиться с предложением Комите­та государственной безопасности СССР». Кто такая «Альфа» и для чего она создавалась, думаю, рассказывать не надо. Все, кто под­нимал голову против власти, были для Группы «А» террористами.

Но на «Альфу» надейся, а сам не плошай — так, наверное, при­кидывали в Москве. И в регионы ушла шифротелеграмма: «Общий отдел ЦК КПСС сообщает, что в соответствии с принятым решени­ем ЦК КПСС с введением в стране степени «Полная готовность» прием и передача шифротелеграмм осуществляется по системе шифросвязи Комитета госбезопасности СССР между запасными пунктами управления местных партийных и советских органов и пунктами управления страной» (Особая папка). Так зарываются в землю на случай войны. А поскольку внешние враги у нас к тому времени стали друзьями, оставался один супостат— свой народ. Впрочем, у наших властей перемирия с народом не бывает.

Готовились Погреба и для высшей знати страны. За подпи­сью Николая Рыжкова вышло распоряжение Совмина № 2833 рс о строительстве объекта «Волынское-3»— спецособняка с подзем­ными коммуникациями. В распоряжении говорилось: «Возложить на КГБ СССР функции генерального проектировщика по разработ­ке проектно-сметной документации объекта и функции заказчика; выполнить строительно-монтажные работа по обустройству моно­литных железобетонных конструкций, а также отделочные работы внутри объекта с применением изделий из красного дерева; Госпла­ну СССР и Минфину СССР выделить по заявкам управления делами ЦК КПСС необходимые валютные средства, а Минвнешторгу СССР произвести в 1988—1989 годах закупки специального технологиче­ского оборудования для строительства объекта «Волынское-3».

У них под Москвой и без этого было нарыто ходов, как у кро­тов на запущенном огороде. Воды не хватит, чтобы выкурить оттуда кого-то. Будучи вице-премьером правительства России, я из любо­пытства попутешествовал по этим подземным закоулкам. Там вож­ди недовольной нации могли прятаться от гнева неделями, подбадривая обкомы шифротелеграммами: «Держитесь, ребята. ЦК не вы­даст — народ не съест!». Но нет, им надо еще и еще. Умилительно в распоряжении место про «изделия из красного дерева». Не могли они без комфорта спускаться даже в потусторонний мир.

4

А что же Ельцин, чем был он озабочен в ту пору? Я вернулся из Нагорного Карабаха, командировка была непростой — потоки беженцев, перестрелки, представитель Москвы в Степанакерте Аркадий Вольский передвигался по автономной области исклю­чительно на бронетранспортере. Мой сосед по кабинету Альберт Сироткин опять сказал о многократных звонках Бориса Николае­вича. Уже состоялась XIX партконференция, где Ельцин просил о политической реабилитации: Уже прошли в столице первые ми­тинги Московского народного фронта.

Мы снова сидели с Ельциным в комнате отдыха — открытые краны в ванной и умывальнике. Он признался, что реакция людей на его выступление на XIX Всесоюзной партконференции была неожиданной. Не удосужились вникнуть в суть речи, а все заце­пились за просьбу о политической реабилитации. «Осуждают, — с горечью произнес Борис Николаевич, — говорят, опять Ельцин перед начальством задницей крутит».

Кто звонит ему из бывших товарищей по ЦК? Почти никто — все боятся навлечь на себя неприятности. Только позванивает Николай Иванович Рыжков как земляк земляку. Уговаривает не лезть в политику: «Тебя пристроили, будь благодарен! Займись своим делом». Не иначе как поет с голоса Горбачева. Ельцину это очень не нравилось. Ездить по стране не давали, чтобы не бала­мутил народ, встречи с коллективами срывали, запретами обло­жили со всех сторон. Он чувствовал себя, как медведь на цепи: в корыте корма полно, а в лес за забором, манивший запахом сво­боды, не сунешься.

В советской печати имя его было по-прежнему под запретом. А ему так хотелось высказаться не за рубежом, а в своей стране, перед своими гражданами и о выступлении на партконференции, и о текущей политике. Он почему-то думал, что у меня имеется влияние на редакторов центральных газет. И просил поднажать на них. Если бы все было так просто! Странно, но он все еще счи­тал редакторов самостоятельными фигурами. Я пообещал пере­говорить с Егором Яковлевым, главным редактором «Московских новостей». Хотелось помочь человеку, придавленному неспра­ведливостью и местью обнаглевших от вседозволенности чинуш.

Егор был заводным человеком и обожал популярность. А по­пулярность приносили острые публикации. «Московские ново­сти» официально представлялись газетой не партийной, а учре­жденной, как я уже говорил, общественной организацией АПН. В ней разрешались кое-какие вольности. И этим пользовались журналисты. Я предложил Яковлеву сделать с Ельциным большую беседу — это будет гвоздевой материал. Он сначала отмахивался, а через пару дней подошел ко мне и сказал: «Давай, делай!».

На даче в Успенке мы просидели с Ельциным половину суббот­него дня — я пытался выдавить из него как можно больше разумных идей. И с сожалением обнаружил, что Борис Николаевич застрял в прошлых обидах и что для него нет темнее зла на земле, чем Егор Лигачев. Мы долго жевали эту подпахшую тему, затем я сказал ему: стоп! Надо обсуждать перспективу. Нравится Ельцину обстановка в стране? Нет! Почему? Нравятся экономические реформы? Нет! По­чему? Что бы он делал сам на месте кремлевской власти?

Постепенно Ельцин разговорился — он как бы почувствовал себя на трибуне, перед толпой. Емко анализировал ситуацию, да­вал злые оценки не личностям, а действиям всей власти. Он, ви­димо, давно не спорил ни с кем, и родничок его мыслей засосало унылостью, как песком. А вот встряхнулся, добавил ярости, и про­била свежая струйка. Вернувшись домой, я расшифровал запись нашей беседы, подчистил кое-что— получилось две газетные по­лосы острого материала.

У Егора Яковлева был обычай складывать в папку подготов­ленные к печати статьи, если они грозили ему опасностью, са­диться в машину и ехать за советом на Старую площадь к чле­ну Политбюро, секретарю ЦК Александру Николаевичу Яковлеву. Этот Яковлев давал зеленый свет материалам о репрессиях Ста­лина в отношении соратников Ленина, о расстреле поляков в Катынском лесу, о сговоре Молотова с Риббентропом. А критиче­ский разговор о современной политике зачастую похеривал. «За­бодал» он и несколько моих материалов. Его можно понять: надо быть Иванушкой-дурачком, чтобы давать добро на подкопы под тебя самого и твою команду. И когда Егор отвез на Старую пло­щадь беседу с Ельциным, хорошего я не ждал.

И не ошибся. Из беседы вычеркнули несколько страниц цели­ком, по другим тоже погулял синий карандаш (почему-то любили цензоры синие карандаши!) — материала осталось на полполо­сы. Причем выброшенной оказалась самая суть. Но и это еще не все. Александр Николаевич разрешил напечатать осколки беседы только в номере на немецком языке (тогда «Московские новости» выходили на русском, французском, английском и немецком). Это было издевательство. Я повез Ельцину исчерканные страницы, он походил по кабинету взъерошенный, а потом сказал:

— Черт с ними, пусть печатают хоть это. Все-таки газета не иностранная;

Он ненавидел Александра Николаевича: и за его антиельцин­ское выступление на октябрьском пленуме ЦК, и за травлю в пе­чати, подконтрольной секретарю ЦК по идеологии. Я слушал его иногда и думал, вот прижучит он однажды Яковлева в темном углу и тихо придушит. Но непостижимое дело! Став президентом РФ, Борис Николаевич лелеял его и, хотя держал чуть в стороне, обеспечивал непыльными должностями. Мне до сих пор не ясна подноготная их мирного сосуществования после развала Союза.

Блокаду удалось прорвать поздней осенью, и то через ВКШ — Высшую комсомольскую школу. Под видом встречи со слушателя­ми — комсомолятами пригласили в школу редакторов молодеж­ных газет и редакторов многих партийных изданий из союзных республик. К тому времени в национальных образованиях на Мо­скву оглядывались уже меньше.

Встреча продолжалась около пяти часов— вопросы, отве­ты. Не сказать, что Ельцин искрил идеями и нырял в глубину про­блем, но злые слова о вседозволенности чиновников, о круговой поруке в коридорах власти людей задевали. Здесь он на всю ка­тушку использовал популистский прием, к которому впредь бу­дет прибегать постоянно. Газеты больше месяца печатали отче­ты о встрече — на читателей хлынул освежающий поток правды. О Ельцине снова заговорили.

И тут, в феврале, как раз начались окружные собрания по вы­движению кандидатов в народные депутаты СССР. В стране пред­стояли первые альтернативные выборы— люди выдвигали, кого хотели. На Ельцина был большой спрос. Его назвали своим канди­датом десятка два городов.

Все-таки силен был Борис Николаевич своей интуицией! Где ему баллотироваться, чтобы пройти наверняка? Я предлагал и Свердловск и Петрозаводск. А в Москву не верил, считал, что Воруй-город прокатит его на вороных. Но Ельцин стоял на сво­ем: только столица! Он должен доказать, что Воруй-город и Моск­ва — это не одно и то же. Что именно Москва его считает своим. Он будет полноценным депутатом от национально-территориаль­ного округа, а не приживальщиком в других городах. Мне каза­лось, что он глубоко заблуждается. Но ошибался, как позже выяс­нится, не он, а я. Он волчьим нюхом чуял добычу.

У меня тоже началась предвыборная пора. Выдвигая канди­дата от Союза журналистов СССР, коллектив АПН остановился на моей фамилии. Надо было пройти чистилище — поездки по стра­не, победы на региональных собраниях. Каждый кандидат высту­пал с персональной программой: с чем он идет во власть? У меня программа состояла из четырех «де» — демократизация, деидеологизация, демонополизация и дебюрократизация. Плюс обеща­ние пробить через Верховный Совет Закон о печати, позволяю­щий создать четвертую власть. Думаю, эта программа сегодня даже более актуальна, чем тогда.

Командировки для поездок не оформляли, надо было мо­таться по областям и республикам за свой счет. А у меня-то откуда такие деньги? В аппарате Союза журналистов СССР работал Гри­ша Берхин — пролаза и мастер войти в любой кабинет. Он и пред­ложил мне шабашку. Кандидатами в депутаты народ пошел кося­ками, а как составлять программы — мало кто понимал. Дело-то новое. Вот денежные люди и начали искать программистов, а Гри­ша Берхин — тут как тут! Мы наладили с ним конвейер: я писал, он размножал и поставлял заказчикам. Заработок делили попо­лам. Появилась возможность поколесить по стране без срочных редакционных заданий.

Средняя Азия еще находилась в дремоте. Хотя до ферганских событий оставались всего месяца три, ничто здесь не намекало на перемены. Импульсы из Москвы отскакивали от брони фео­дальных традиций — и два столетия назад правили баи и ханы и теперь тоже они, только под псевдонимами первых секретарей ЦК и обкомов. Перед автоповозками партийных баев с одинако­вой смиренностью склоняли головы люди и ишаки. А на Украи­не скандалил с властями Народный Рух, обзывал их пособника­ми москалей. Скандалил шумно, по-хохляцки. И Грузию не узнать. Чтобы организовать со мной встречу, уже бежали за разрешени­ем к Звиаду Гамсахурдиа. Хотя был он еще никто, и звать его было никак. А в Прибалтике корректны по-западному. Только мягко да­вали понять, что их интересуют лишь свои кандидаты.

И вправду, разный был по составу и содержанию Советский Союз: смесь керосина с компотом. И если не сепарировать эту смесь, а взбалтывать размашистыми реформами, мог получиться отвратный напиток для всех. Горбачеву страна казалась ровным газоном, где для косилки нужен общий режим и не должно быть рытвин и валунов. А Союз был не только многонациональным, но и многоцивилизационным. Он требовал дифференцированного подхода к назревшим проблемам. И когда в отношении хозяйственных специалистов Михаил Сергеевич прокричал в Краснояр­ске общий призыв: «Вы их давите снизу, а мы будем давить свер­ху» — к нему отнеслись совершенно по-разному. В одних респуб­ликах полезли под кровать за винтовками, в других стали крутить пальцами у виска. И возводить заборы повыше.

А в Москве ждали теледебатов. В конкуренты Борису Нико­лаевичу Воруй-город пытался выставить Андрея Дмитриевича Са­харова, но тот, естественно, отказался, пошел по списку Академии наук. Тогда номенклатура выкатила орудие в лице гендиректора «ЗИЛа» Бракова.

Мне позвонил «свой человек» из горкома и попросил сроч­ной встречи в укромном местечке. Мы встретились, и он расска­зал: Ельцин и Браков в прямом эфире будут отвечать на вопро­сы якобы избирателей. Но эти вопросы уже приготовлены в ЦК и горкоме, запечатаны в конверты, а фамилии и адреса «задаваль­щиков» взяты по лености исполнителей из телефонного справоч­ника. «Будьте бдительны» — сказал мой информатор. А как преду­гадаешь, что они там насочиняли.

В штаб Ельцина приехала тележурналистка из Казахстана Ва­лентина Ланцева со своей группой (потом Ланцева работала у Бо­риса Николаевича пресс-секретарем) и получила задачу: запи­сать теледебаты на «видик», отследить фамилии и адреса и сроч­но пройти по этим адресам с телекамерой.

А дальше-то что: поймаем жуликов за руку, но как рассказать людям об этом? Так хотелось воткнуть им занозу поглубже да с поворотом — сколько же можно терпеть беспардонность партий­ных чинуш! Но телевидение полностью в их руках.

Позвонил Грише Берхину: «Родной мой, выручай. Срочно ну­жен выход на «Взгляд». Эта программа была тогда самой попу­лярной, в ней молодые ребята иногда выдавали коленца. Гриша съездил в «Останкино» и вернулся довольный: ходы нашел, надо только подмаслить. Там уже тогда любили теплоту в отношениях. Надо, так надо — договорились.

Это не были теледебаты в прямом смысле слова. Ведущий программы «Добрый вечер, Москва!» сел между Ельциным и Браковым, стал вскрывать конверты и зачитывать кандидатам во­просы по очереди, называя фамилии и адреса авторов. Бракову шли вопросы в одном ключе, примерно такого характера: «Как вам удается добиваться больших успехов?» или «Как вам удает­ся совмещать в себе качества хорошего руководителя и хороше­го семьянина?». Гендиректор сидел вальяжно, отвечал с достоин­ством: ну как, работаю много. Я представил, как в кабинетах гор­кома режиссеры этого шоу подмигивали друг другу.

Ельцину вопросы били под дых, ниже пояса. В них были пе­репевы выступлений участников Московского пленума горкома. После четвертого или пятого наскока Борис Николаевич набы­чился и стал похож на боксера, пропустившего сильный удар. От­махивался несложными фразами, иногда невпопад. Обидно было смотреть, как он проигрывает аппарату, и крепнуть в убеждении, что Ельцин в словесных дуэлях мастак не большой. Сторонники его были разочарованы. Хотя и понимали, что кроется за всем этим какая-то подлость.

Утром группа Ланцевой порыскала оперативно по городу: трофей оказался великолепным. Многие названные в эфире из­биратели уже переехали на другую квартиру. Их нашли — они в камеру высказали свое возмущение. Другие тоже не знали, что они задавали пакостные вопросы и высказались в поддержку Ельцина.

Сейчас точно не помню, кто позвонил — Листьев или Мукусев и пригласил вечером в студию. А днем шел холодный ве­сенний ливень. Кассеты мне везла дочь Ельцина Таня Дьячен­ко. Я ждал ее под козырьком у входа в здание АПН, а она бежала по ливню от метро «Парк культуры», сняв с себя плащ и завер­нув кассеты в него. Вся мокрая, волосы слиплись. Я еще подумал тогда: «Какая у Ельцина хорошая дочь. Как она заботится о чести отца!». Когда слышу сейчас о ее алчных руках, всегда вспоминаю прилипшие к лицу русые волосы.

Вели программу Сергей Ломакин и Артем Боровик. До пере­дачи сели, выработали тактику. Я был журналист русской школы, и журналистский азарт во мне перебарывал боязнь за свое буду­щее. Как все было дальше, описал сам Ломакин: «На «Орбиту» по­говорили о демократии, а вечером выдаем всю эту историю по полному разряду. Я не помню такого количества «членовозов» около «Останкино», как после эфира с Полтораниным. Лысенко собрал партбюро, в результате меня на две недели отстранили от эфира». Я сказал ему назавтра: «Извини меня, Сережа, что оста­вил тебя без куска хлеба. Две недели приезжай ко мне домой, бу­дем вместе грызть сухари». Он понимает горькие шутки, но один раз мы все-таки собрались у меня на пельмени. Они ему понрави­лись. Артем Боровик не был штатным сотрудником телевидения. Репрессии его не коснулись.

А наутро после «Взгляда» у Моссовета собралась стихийная демонстрация. Все требовали расправы с гнобителями Ельцина. По Москве пошел шум недовольства. Вечером после программы «Время» на телеэкране несколько минут висела серая заставка, как перед объявлением войны, а потом проклюнулся диктор с со­общением Политбюро. В нем говорилось, что я сочинитель инси­нуаций, а они в Кремле и горкоме чисты, как агнцы. Ну что с ними делать, если у них сплошь божья роса. Если думают они не голо­вой, а каким-то закрытым от постороннего глаза местом. Ельцин выиграл выборы с разгромным счетом, набрав 90 процентов.

Мне предстояло избираться через несколько дней после вы­хода «Взгляда». Квота для Союза журналистов СССР составляла десять депутатских мест, а предварительное чистилище прошли 150 кандидатов со всей страны. Наиболее одиозные фигуры — апологеты партийных порядков не выдержали конкуренции: их срочно перебросили в «Красную сотню» — список депутатов от КПСС. Кто-то сам снял свои кандидатуры, не надеясь на успех. Из оставшихся выбрать «десятку» должен был пленум Союза журна­листов СССР.

Депутаты съехались в Москву— их поселили в гостинице «Украина». Вечером накануне главного действа в гостиницу зая­вилась большая группа работников отдела пропаганды ЦК во гла­ве с завсектором Зубковым и начала обходить номера. Чуть ли не в приказном порядке давили на делегатов, чтобы они голосова­ли против меня. Работали до полуночи, не покладая рук. Не ви­дел, были ли у них на лбах следы от граблей, на которые они на­ступали с упертостью носорогов. Но на следующий день при тай­ном голосовании на пленуме я получил самый высокий результат. И стал народным депутатом СССР. А во время работы съезда был избран членом координационного совета МДГ — межрегиональ­ной депутатской группы.

5

Весной и летом 89-го диверсанты от власти продолжали раз­возить гремучую ртуть по взрывоопасным участкам страны. На поверхности политической жизни царил оптимизм— крепи­ли единство СССР указами и постановлениями, шумели митинги, буйствовал 1-й съезд народных депутатов. На нем открыто спори­ли о путях выхода из кризиса. А в подвалах власти за тайными не­проницаемыми дверями шла другая работа, невидимая для наро­да — по углублению этого кризиса.

Я встретил в Москве старого знакомого Теймураза Авалиани — его избрали народным депутатом СССР от Кузбасса. (Свое имя и фамилию ему, русскому, дал грузинский солдат, который по­добрал его плачущим ребенком около убитых немцами родителей и отнес в детдом). А познакомились мы с ним еще в 80-м, ко­гда от «Правды» я приезжал в шахтерский город Киселевск. Там Теймураз Георгиевич, бывший директор шахты, взялся поднять обувную фабрику. И сделал ее лучшей в отрасли. Но приезжал я не по этому поводу. Авалиани написал письмо Брежневу, чтобы тот набрался мужества и ушел в отставку, поскольку уже не спо­собен управлять страной. Дерзость необыкновенная! Через облвоенкомат директора пригласили на плановое медобследование и хотели засунуть в психушку. Но он вовремя сориентировался. И его друг, собкор нашей газеты, попросил меня приехать и от имени органа ЦК припугнуть беспредельщиков.

Мы зашли с ним на заседание МДГ. Он послушал Гавриила Попова, Анатолия Собчака, Виктора Пальма из Эстонии и сказал: «Нет, это опять словоблудие!». И потянул меня на выход. Там и со­общил новость: кто-то стремится спровоцировать в Кузбассе соци­альный взрыв. С чего он это взял? Много признаков преднамерен­ного доведения шахтеров до бунта: задержка денежных средств, запрет на выдачу спецодежды и другое. Но особенно показатель­но исчезновение товаров с прилавков магазинов. Сначала не ста­ло мясной и молочной продукции, хлебных изделий. Народ загу­дел. Потом не стало постельного белья, носков, сигарет, лезвий для бритья. А потом исчезли с прилавков чай, стиральный поро­шок, туалетное и хозяйственное мыло. И все это в течение корот­кого времени. Шахтерам стало нечего есть и нечем умываться.

Опытный Авалиани заподозрил что-то не то. И с группой де­путатов проехал по кожевенным заводам. Склады забиты мылом, на отгрузку в шахтерские города— запрет. Приехал в Кузбасс председатель Совмина СССР Рыжков, посмотрел на все, пробур­чал: «Так жить нельзя!» И отбыл восвояси, ничего не решив. Ему сказали: «Если нет у правительства денег, разрешите нам продать часть угля в Японию или Китай — мы обеспечим шахтеров про­дуктами. На складах угля скопилось около 12 миллионов тонн, он самовозгорелся, уходит в дым. А местные власти решить этот во­прос не имеют права». Но и здесь Рыжков ничего не сделал. Где-то разрешили гнать все и вся за границу/а шахтерам подзаконны­ми актами самостоятельность наглухо ограничили.

Первыми с ультиматумом к власти обратились горняки шах­ты имени Шевякова — Авалиани показал мне их документ. Обра­тите внимание на уровень требований: «С десятого июля спец­одежду выдавать по установленным графикам; всем рабочим вы­давать полотенце и мыло из расчета 800 гр. на человека в мойке; выдавать телогрейки всем рабочим и ИТР; организовать работу столовой в течение 7 дней в неделю, вывешивать заработок ИТР шахты на доску; организовать питание шахтеров в ночные сме­ны бесплатно из расчета один рубль на человека; улучшить снаб­жение рабочих продуктами для дома»!!Г Даже для лагеря с заклю­ченными такие проблемы показались бы мелочью. Их можно ре­шить за один день. А здесь будто все сговорились сосать тянучку и доводить шахтеров до белого каления. Подняли проблему с те­логрейками до Кремля.

Прилетел министр угольной промышленности СССР Щадов, повертел ультиматумом в руках: «Этот пункт посмотрим. Ну, а этот вы загнули». Он и дальше отделывался шуточками и ничего не ре­шил. В назначенный день шахта встала. Примерно такие же тре­бования были у других горняков. И тоже остались без удовлетво­рения. Как тут не поверить в спланированные действия!

Авалиани улетел домой и Попал с корабля на бал. К середи­не июля уже бастовало 166 шахт— 181 тысяча человек. Теймура­за Георгиевича избрали председателем забастовочного комитета Кузбасса.

Недели через две я встретился с первым секретарем Кисе­левского горкома партии Юрием Торубаровым— тоже знако­мым по прежним командировкам. Киселевск был одним из глав­ных стачечных центров. Газета «Вашингтон пост» написала, что правительство Горбачева хочет руками шахтеров развалить СССР. Я спросил Юрия Дмитриевича, как он относится к этому заявле­нию. Мысли других он читать не умеет, ответил Торубаров, но рас­скажет, как все происходило.

Забастовки начались в Междуреченске, Киселевск пока не ка­чало. Прилетели иностранные журналисты — им рекомендовали поехать туда службы Александра Николаевича Яковлева. Распо­ложились в гостинице и стали ждать, как ждут намеченную посад­ку космонавтов. Торубарову позвонили из ЦК КПСС, распоряди­лись организовать митинги в поддержку междуреченцев, обеспе­чить транспорт и питание для забастовщиков. «Но забастовок-то еще нет!». «Будут, куда вы от них денетесь». Горком выполнил ре­комендации ЦК. Киселевск тоже встал.

— Что вы делаете?— сказал Торубарову корреспондент французской газеты «Монд». — Вы же страну разваливаете.

Так-то оно так, но партийная дисциплина превыше всего!

Горняцкие забастовки перекинулись на Воркуту, Караганду и Донбасс. Но все-таки эпицентром стачечного движения был Кузбасс.

Невозможно было не поддержать стремление горняков к нормальной жизни. В том числе и через забастовки. И мы болели за шахтеров. Бывая в Кузбассе, я видел, как живут многие семьи: в бараках-засыпухах постройки 30-х годов, перекошенных от вре­мени и проседания грунта на выработках. Водопроводы порваны из-за обрушения почвы, висят угольная пыль и газ. А тут еще очи­щенные жучками от политики полки магазинов.

Жадность власти часто толкала шахтеров на групповое са­моубийство. В 77-м году я был включен в правительственную ко­миссию, которая расследовала причины взрыва на шахте «Сокурская» в Караганде. Погибло 72 человека. Расценки низкие, и гор­някам надо было пахать без остановки, чтобы заработать на хлеб. А датчики автоматов все время реагировали на высокое содержа­ние метана и останавливали технику. Нужна была предваритель­ная дегазация угольных пластов— бурение шпуров-отверстий для выпуска газа из метановых мешков и проветривания забоев. Но это же для начальства лишняя трата денег — как-нибудь про­несет. И шахтеры, вспомнив о нуждах семьи и перекрестясь, зале­пляли датчики хлебными мякишами. Достаточно было одной ис­кры от удара металл о металл — и взрыв.

Это был типичный случай с катастрофами на высокопроиз­водительных участках угольных предприятий. Мы выяснили, что с внедрением мощных добывающих комплексов старая система проветривания забоев не справлялась с удалением метана даже при дегазации. А новую не придумали. И наша комиссия поре­комендовала отрасли уменьшить суточную нагрузку на лавы, то есть снизить производительность, подняв расценки, чтобы шах­теры не теряли в зарплате. Ради сохранения их жизней. В Кара­ганде и Донбассе пошли на это. А «самостийный» Кузбасс проиг­норировал рекомендации.

И когда сегодня показывают телесюжеты об авариях на шах­тах, чаще всего просматривается та же причина — жлобы-олигар­хи, завладев собственностью, плюют с колокольни как прежде на безопасность рабочих и думают только о своем брюхе. Как бы ни прикрывали их подельники-губернаторы неудобоваримыми объ­яснениями.

К чести шахтеров Кузбасса, они выбрали в стачкомы здра­вомыслящих людей, типа Авалиани. Приехала на переговоры ко­миссия ЦК, Совмина и ВЦСПС — Слюньков, Воронин, Шалаев, а с ними налетела из Москвы целая стая экспертов-стервятников. Все тех же, кто помогал Кремлю готовить концепцию экономиче­ских преобразований. Они стали рекомендовать усилить требо­вания шахтеров пунктами о создании при предприятиях коопе­ративов-посредников и праве шахтеров продавать весь уголь по своему усмотрению, прежде всего за рубеж. Это означало нанес­ти по внутреннему рынку новый удар — оставить без сырья теп­ловые электростанции и коксовые батареи на металлургических комбинатах.

Представители ВЦСПС хотели руками шахтеров урвать для себя пару домов отдыха на берегу Черного моря, чтобы поживить­ся ими при приватизации. Добавок к политическим требованиям не предлагали — их вполне устраивали порядки. Правда, звучали предложения об экономическом обособлении области.

Но шахтеры отмели поправки представителей кремлевской власти: они не рвачи. Хотят и будут работать на государство, но и государство должно давать им все, что положено. А положено — это безопасный труд, нормальные заработки, приемлемые усло­вия жизни. Обо всем договорились с московской комиссией, но мало что впоследствии получили. И не могли получить. Не с этой же целью раздувался шахтерский пожар и закладывалась новая порция динамита под основание единства страны.

Разными причинами объясняли тогда, мягко говоря, неаде­кватное поведение власти. Кто-то считал, что одни группы в КГБ и Политбюро решили с помощью шахтеров тряхнуть другие. Но стоило ли ради интриг ставить на уши всю страну. Это тупая по­литика. А тротиловый эквивалент тупости верховной власти тоже очень большой — может разнести вдребезги все вокруг.

А если не хватало запалов для достижения разрушительных це­лей, решили добавить Кузбасс, Воркуту, Донбасс и Караганду? Доба­вили — не получилось. Пока. Попробуют в другом месте. При сверх­доверчивом народе у наперсточников от власти широкое поле воз­можностей. Только для чего им это? И куда они собирались девать свои коммунистические идеалы? Наш социализм с человеческим лицом, который полагалось строить по призыву властей?

А их, идеалов, давно не было и в помине. Это марксисты Пле­ханов с Ульяновым и догматики в раннем советском правительст­ве грезили мировой революцией и верили в коммунизм. Начиная со Сталина, поклоны коммунизму приобрели значение ритуала, не больше— обязательного, но несущественного, как восклица­ние на чих приятеля: «Будь здоров!». Сталин уже не был догма­тиком и с марксистской теорией обращался вольно, без пиетета. Как вспоминал Милован Джилас, бывший вице-президент Юго­славии, он сказал однажды Иосипу Броз Тито: «Даже при англий­ской монархии возможен социализм».