Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса

Национализация жизнеобеспечивающих отраслей экономи­ки и социальная справедливость — вот, на его взгляд, устойчивая база народного государства. Он считал, что, национализировав часть экономики, Рузвельт построил в Америке полусоциализм и вытащил страну из Великой депрессии. Как державник Сталин за­ботился об укреплении государства и создании вокруг него поя­са безопасности, а идеологическое оформление этого процесса шло по инерции ленинских лозунгов. Диктатор сам был непритя­зательным в быту и не давал разгуляться чиновникам: власть не должна выделяться!

Еще меньше был марксистом Никита Хрущев. Но по другим причинам. Марксизм для него был прикрытием собственной не­порядочности. В довоенные годы— он один из самых заметных активистов репрессий. По подсчетам доктора исторических наук М.Качанова, в 1935—1938 годах Хрущев подписал около 160 ты­сяч смертных обвинений в Москве и Киеве («ЛГ» № 48 06 г.) А долж­ность руководителя государства использовал для очистки своего окровавленного мундира, фальсифицируя историю и спекулируя марксистскими постулатами. Он под корень вырубил в стране ча­стный сектор («Коммунизм накормит всех»?), подтолкнул наступ­ление дефицита, но процесс огораживания номенклатуры особы­ми льготами еще сдерживал. Хотя из-за расхождения слова и дела блеск власти стал тускнеть в глазах общества.

Тотальное огораживание и чиновничью вольницу, как я упо­минал, разрешил генсек Брежнев. По натуре своей мещанин, он поднял мещанство в номенклатурной среде до уровня нормы жизни. Мир переживал потребительский бум, глобальная война уже невозможна — взаимное сдерживание ядерным паритетом. Никто не хотел сгорать в атомной топке. Но надо было говорить о природных напастях, чтобы народ не требовал большего. И на­до было зудеть по-прежнему людям о коммунизме — пусть наде­ются, как раньше, на завтра. А при этом надо было обустраивать собственное благополучие. И власть начала жить по своим осо­бым законам, все дальше отдаляясь от общества.

Уже выросло в этой власти новое поколение, которое с мо­локом матери — номенклатуры впитало в себя принцип бытия: Богу — богово, кесарю — кесарево. К черту равенство перед за­коном! Оно тяготилось своим двойственным положением в за­крытой стране: все у него в руках, а за бугор с собой ничего не возьмешь. И тут произошло явление Михаила Сергеевича— все ограничительные загородки для чиновников он срезал либераль­ной пилой. Человека в рамках приличия держат вера или страх. Первого у них не было, а от второго они освобождались. Идейная, да и моральная деградация власти достигла высокого уровня.

Людям из этой власти надоела боязнь потерять статус, а с ним и все блага. Надоело прятать лишние брюлики жен от глаз контролеров. Хотелось роскоши — открытой, наглой. При сохра­нении державы не утянешь лишнего за рубеж — возьмут за шта­ны. Система слежки и контроля отлажена. И надо порушить дер­жаву вместе с этой системой, чтобы в неразберихе сепаратизма и дележа территорий народы СССР еще долго таскали друг друга за волосы. Сразу они не побегут с ледорубами за предавшими их чи­новниками, а потом время покажет.

Только с каким капиталом давать прощальный гудок единству державы? Это главный вопрос и это должно быть тайной из тайн. Трудно определить персональные доли, на которые они рассчи­тывали или которые получили — многие документы уничтожены, а кое-что, очевидно, лежит в тайниках ФСБ. Но и осталось немало следов — по ним видны направления подпольной работы.

Как раз в 89-м началась активная фаза вывоза капитала из нашей страны. Ожили даже те каналы, которые были налажены Комитетом госбезопасности прежде, но по тем или иным причи­нам дремали. Еще в 1969 году решением Политбюро № П111/162 («Особая папка») был создан Международный фонд помощи ле­вым рабочим движениям. Долевой взнос КПСС составил 14 мил­лионов долларов, а годовые взносы колебались в пределах 16— 17 миллионов. В 89-м эта сумма почти удвоилась. Дополнительно валюта шла по адресным назначениям — якобы на покупки типо­графий, телеоборудования, спецтехники для товарищей по идео­логическим битвам. Битв уже не было, товарищи, преданные пе­рестройкой, сложили оружие, а деньги шли. Куда? Отчетов КГБ не представлял и даже шутил иногда по этому поводу.

Ирландской республиканской армии (ИРА) было выделено не­сколько миллионов долларов. Договорились, что спустят контей­нер с ними на плотике в назначенном месте, когда советское суд­но будет проходить у берегов Великобритании. Ирландцы ждали, корабль прошел, но никакого плотика не было. «Ищите лучше!» — ответили им из КГБ на запрос. Наверно, до сих пор ищут, а деньги превратились где-нибудь в виллу на Лазурном берегу.

По отработанной схеме сливал за рубеж богатство страны и Совмин. Вот он распорядился выдать Госбанку СССР 50 тонн чис­того золота. Гохран передал это золото Госбанку, а через трое су­ток возвратил в Совмин экземпляр его распоряжения. Все, следы вроде бы замели. Госбанк передал это золото во Внешэкономбанк СССР. Безо всяких сопроводиловок (опять для того, чтобы не на­следить). Курьеры с мандатами КГБ вывезли золото за рубеж и положили в хранилища совзагранбанков-филиалов Внешэкономбан­ка — в Лондоне, Париже, Женеве и Сингапуре. Официальная «кры­ша» операции — закупка продуктов питания для тех же шахтеров. Но в страну вернулось несколько мелких партий туалетного мыла.

А где же наше золото высочайшей пробы? Тю-тю! Оно уже продано ювелирным фирмам, а деньги положены на анонимные счета определенных людей. Тех людей, которые морочили нам го­ловы о светлом будущем советского человека, а кое-кто морочит и сегодня. Счета находились под контролем у ЦРУ, и справки по ним контора давала только своему президенту. А уже президент США с этими справками на руках продавливал интересы своей им­перии и подлинных хозяев ее и всего мира — Нью-Йоркской фи­нансовой камарильи. В начале сентября 90-го супербанкир Лео­польд Ротшильд обратился к Горбачеву с «личным и конфиденци­альным» посланием из Лондона, где якобы сожалел об ухудшении советской экономики. И откровенно косил под дурачка, предла­гая раздеться догола: их «банкам требуется больше информации о золотом запасе Советского Союза и о масштабах его использо­вания в последнее время». Хотя на Западе и без того многое зна­ли. Как меня просветили специалисты, по описанной мной схеме с 89-го по 91-й ушло из страны около двух тысяч тонн золота.

Кто не помнит пустые магазины той поры, которые вроде бы должны были трещать от изобилия за проданный драгметалл! А рыжковский Совмин уже шел дальше. Совсекретным распоря­жением («Особая папка») он установил специальный (не для всех) курс валюты: одним продавать доллар за 6 рублей 26 копеек, а управделами ЦК — за 62 копейки. Эмиссия позволяла дельцам от власти брать рубли в Госбанке без счета и обменивать на валюту. Миллиарды долларов ушли за границу, а вместо них в подвалы Гохрана свалили советские «фантики».

Это позволило управделами ЦК Николаю Кручине начать масштабное освоение зарубежной целины. Из его совсекрет­ной записки в Политбюро «О развитии хозяйственно-экономиче­ского сотрудничества КПСС» (на ней резолюция: «Согласиться» и визы всего руководства, начиная с А.Яковлева) видно: создают­ся совместные акционерные общества с австрийцами, киприота­ми, поляками, финнами. С английскими фирмами будет использо­ван лом цветных и черных металлов с территории советских во­инских частей (какой там лом — вооружение?), расположенных в Польше и Венгрии. Даже к Нью-Йорку тянулась рука управляюще­го делами ЦК.

Он вовсю пахал по заданию партийно-кэгэбистского руково­дства и на это партийно-кэгэбистское руководство. И мне очень жаль моего старого знакомого Николая Ефимовича Кручину: не­благодарные товарищи в августе 91-го сбросили его из окошка квартиры , замаскировав преступление под самоубийство. Он не мог это сделать, но мог кое-что рассказать, поскольку был по-си­бирски человеком открытым.

Кажется, всем успели распорядиться кремлевские власти. Но болталась под ногами еще мелочевка — госдачи. И в конце января 89-го вышло совместное постановление ЦК и Совмина № 108-42 (Гриф «Сов.секретно») за подписями Рыжкова и Горба­чева. В нем комитету госбезопасности поручалось распорядить­ся госдачами, в том числе «Семеновское», «Заречье-6», «Вешки-1», «Вешки-2» и «Сосновка-3». Наверно, Михаил Сергеевич рассчиты­вал на передачу собственности в пользу «нищих». Но забыл, с кем связался. По каким промежуточным переулкам эти дачи гуляли, знать не так интересно. Но пристроились они в этой жизни непло­хо. «Сосновка-3», например, сначала попала к нефтяной компании «Эвихон», а потом очутилась у близкого к Кремлю олигарха Ми­хаила Фридмана. Рядом с ним другие олигархи. Черт возьми, они все, что ли, выросли из шинели Комитета госбезопасности!

Не берусь подсчитать, во сколько обошлась тогда нашей стране гремучая ртуть из Кремля. Из КГБ. Из Совмина. Из других центров легальной и тайной власти. Да и кто теперь за это возь­мется! Все только знаем, что очень дорого. Но ходили мы еще по цветочкам. А расплата по полной программе была и будет пока впереди.

И Ельцин, хотя сидел еще тихо, но уже расправлял подсох­шие крылья, счищая с себя последнюю номенклатурную шелуху. Он готовился к вознесению.

Он говорил мне потом, что к власти вел его бог. Если под бо­гом Борис Николаевич имел в виду Михаила Сергеевича Горба­чева с его окружением, с его политикой, тогда, безусловно, был прав. Не будь Ельцина, этот бог с ничтожно маленькой буквы дол­жен был вознести кого-то другого. С таким же умением апелли­ровать к недовольству народа, с таким же желанием положить в карман власть. Сверхблагоприятная среда была создана Кремлем для превращения вчерашних соратников в вождей протеста.

В стране начиналась большая игра на опережение. Опасная игра. И мне пришлось быть свидетелем того, как это происходило.

Глава III

КАК ПИЛИЛИ ДЕРЖАВУ

1

Неприятностей в моей жизни хватало. И в реке я дважды тонул, и били меня, а однажды чуть даже не подстрелили в тай­ге. Я еще пацаном ползал с дубинкой в густых зарослях шипов­ника, гоняясь за молодым глухарем, а подошедший охотник при­нял меня за росомаху и пальнул по кустам. Пуля порвала фуфай­ку и обожгла плечо. Позже в августе 91-го и октябре 93-го попал в расстрельные списки недругов — сначала у членов ГКЧП, затем у команды и.о. президента России Руцкого. И каждый находил для этого свои доводы.

А вот когда толпа волокла меня распинать на кресте, я не мог объяснить причину такой свирепости. Крест был сколочен на ско­рую руку: поперек ствола дерева прибит шершавый деревянный брус. И рядом люди — с молотками и гвоздями. А распинать на сельском стадионе в южной Грузии меня тащили по распоряже­нию Звиада Гамсахурдиа. Как я там оказался — история особая. С нее и начну.

В конце работы первого съезда, в июне 89-го, из нас, народ­ных депутатов, сформировали временные комиссии, которые ут­верждали структуру и членов правительства СССР. Все шло без сучка и задоринки, пока на заседании нашей комиссии не поя­вился министр газовой промышленности Черномырдин. Столько что назначенным на съезде премьером Рыжковым он согласовал проект преобразования союзного министерства в концерн «Газ­пром» и принес его на утверждение.

Мы попросили Виктора Степановича представить весь пакет документов и взяли таймаут для их изучения.

Биография отрасли была мне известна по журналистским ко­мандировкам. Все последнее десятилетие страна напрягалась до хруста костей, создавая газовую империю. Усекались бюджетные вложения на дороги, школы, больницы и жилье в центральной России — деньги шли на закладку северных городов Новый Уренгой, Ноябрьск, Ямбург, Пуровск... Открывались и обустраивались уникальные месторождения. Транспортные магистрали диамет­ром 1420 мм протянулись на 20 тысяч километров. Советский Союз по добыче газа вышел на первое место в мире. И последний аккорд: была создана инфраструктура для продажи сырья за ру­беж— газопроводы Уренгой — Помары — Ужгород (4500 кило­метров) и Ямбург— западная граница СССР (3473 километра).

И вот на все это богатство Черномырдин положил свой но­менклатурный глаз. Могущество империи создавал бывший ми­нистр Сабит Оруджев. А рыжковский выдвиженец Черномырдин сочинял справки, работая в аппарате ЦК. Теперь он попросту ре­шил приватизировать союзную отрасль.

По плану Виктора Степановича, министерство упразднялось и все его обязательства ложились на государство, точнее, на насе­ление, или еще точнее — на нас с вами. А всеми правами вместе с движимым и недвижимым имуществом одаривалась группа шу­стрых людей. За концерном сохранялись централизованные фон­ды, распределяемые Госпланом и Госснабом, а также функции со­юзного министерства во внешнеэкономической деятельности — экспорт, импорт. Он создавал свою сеть коммерческих банков, совместные предприятия за рубежом и посреднические структу­ры для торговли газом. И — сухой остаток проекта! — расходовал народные деньги по усмотрению группы директоров на принци­пах самоуправления.

Еще впереди были фокусы Черномырдина с рассовыванием России по сундукам олигархов — и нам такой замах показал­ся чересчур откровенным. Мы чуть не задыхались он неловкости и возмущения. В комиссии были депутаты из разных республик: прибалты смотрели на все с равнодушным спокойствием, но рос­сияне смело катили черные шары. И комиссия высказалась про­тив проекта. Черномырдин слушал наши резоны, краснея от не­довольства, молча встал и стремительно двинулся к выходу.

— Побежал ябедничать к Рыжкову, — съехидничал кто-то из депутатов. Мы все засмеялись, довольные результатом голосова­ния. И зря: рано пташечка запела.

Была еще одна попытка пройти через нас— неудачно. И то­гда тех, кто шумел громче всех, выражая свое несогласие, выдер­нули из состава комиссии — заменили на «тюбетейки». Так назы­вали опору цэковского аппарата — депутатов Туркмении и Тад­жикистана. Но выдернули нас под благовидным предлогом.

Меня вызвали в Кремль и назначили зампредом комиссии Верховного Совета по расследованию ферганских событий и обустройству турок-месхетинцев. Пришлось спешно паковать дорож­ную сумку и отправляться в Узбекистан. Других ершистых депута­тов разбросали тоже по дальним точкам Союза.

В Узбекистане мне и сообщили звонком из Москвы, что соз­дание «Газпрома» Черномырдин с Рыжковым пробили. В заявлен­ном варианте. Приватизация сверхдоходной отрасли состоялась. Ельцин потом еще добавит Чиновникам возможностей для обога­щения. И станет «Газпром» для проходимцев всех мастей дойной коровой. А кормить эту корову будет народ через скачущие вверх тарифы на газ.

Июньскую жару в Фергане усиливали пожары — горели дома месхетинцев, валялись трупы на улицах. Погромщики на грузови­ках и автобусах шныряли по городу — у всех в руках было ору­жие. Они гонялись за турками, но доставалось и русским. Разма­хивая зелеными полотнищами, недоросли-погромщики слали уг­розы «старшему брату». Милиция помогала бандитам.

Кто должен возглавить борьбу за порядок? Ферганский об­ком партии и облисполком — так полагали члены комиссии. И мы поехали на встречу с руководителями этих организаций.

В Узбекистане я бывал часто— как и в других республиках Средней Азии. И наблюдал за эволюцией поведения местной бю­рократии. Народ как был гостеприимным, приветливым и покор­ным, таким же и оставался. А вот чиновники в отношениях к Мо­скве и России менялись. С каждым годом в них поднимался уро­вень национального высокомерия и эгоизма.

Еще лет семь назад они кидались брататься с командиро­ванными из столицы Союза, а в последнее время стали встречать бурчанием о кознях России. Я уже отмечал, что разрушение эко­номических связей между республиками в 88-м сыграло негатив­ную роль. Но больше всего развращал местную бюрократию пофигизм Центра к искусственному раздуванию сепаратизма.

Народу было выгодно жить под общей крышей державы — всегда можно найти управу на своих чиновников-беспредельщиков. А местной знати очень хотелось избавиться от контроля Мо­сквы, чтобы побайствовать вволю. И ей нужны были аргументы для объяснения соплеменникам, почему надо уходить из Союза. С экономическими аргументами кремлевская власть помогла. Не поскупилась и на политические.

Идеологическая служба ЦК сама копалась самозабвенно в грязи советской истории. Трясла, разбрызгивая нечистоты, пактом Молотова-Риббентропа, выискивала и подавала тенденциозно за­бытые факты притеснения нерусских народов страны. Смотрите, в какой клоаке вы жили и продолжаете жить! Будто не было в тот драматичный момент более важных проблем. Эта служба пропо­ведовала политический мазохизм и поощряла в СМИ самобичева­ние и самоунижение представителей титульной нации. Стало хо­рошим тоном проходиться с трибун по имперским замашкам Мо­сквы и болтать об эксплуатации русским народом окраин Союза.

Какая эксплуатация?! Те же узбеки хорошо помнили ташкент­ское землетрясение 66-го, когда в городе было разрушено 36 ты­сяч жилых домов и общественных зданий. Прилетели Брежнев с Косыгиным, осмотрели руины и перебросили в Узбекистан все стройуправления России вместе с техникой и материалами. А Рос­сия сказала: «Потерпим!». Шесть лет возводили русские люди в Ташкенте микрорайоны, дворцы, спортивные комплексы. Были массовые переброски строительных армий в Киргизию и Казах­стан. Россия только вздыхала: «Потерпим!».

Мне пришлось быть однажды свидетелем спора между Ку­наевым и Рашидовым: в чьей столице больше отделанных мра­мором фонтанов — в Алма-Ате или Ташкенте. Рашидов, кажется, назвал цифру «130». Кунаев задумался и сказал, что Алма-Ата их скоро догонит. «А мы опять перегоним», — засмеялся Рашидов. Я видел часть этих фонтанов, на фоне дворцов — богатое зрели­ще. И видел утопающие в бездорожье деревни русских «эксплуа­таторов» — в Калининской, Вологодской, Псковской и Ленинград­ской областях. Избы, крытые осиновой щепой, в каких жили наши предки еще тысячу лет назад.

В Ферганском обкоме нас встретили очень недружелюбно. Там же сидели представители облисполкома. Они пили зеленый чай из пиал с изображением коробочек хлопка и всем своим ви­дом давали понять, что с представителями союзного Центра им разговаривать не о чем. Обращаю внимание: на дворе стоял толь­ко июнь 89-го. Председателем нашей комиссии был Леонид Алек­сандрович Горшков— бывший горный инженер и бывший пер­вый секретарь Кемеровского обкома, — интеллигентный, выдер­жанный человек. Он болел (и в начале 90-х ушел из жизни), и мы его потом оберегали от поездок в другие регионы. А здесь Лео­нид Александрович пустил в ход всю дипломатию, все свое обая­ние, но перед нами была каменная стена: месхетинцы не должны оставаться в Узбекистане. Стало понятно, что погромщики появи­лись не вдруг— операцию спланировала местная власть. Уме­стных властей тоже достаточно тротилового эквивалента, чтобы устраивать локальные взрывы.

— Мы приютили турок во время войны, — сказали в обкоме нам на прощание. — Теперь пусть убираются домой, в свою Грузию.

«В свою Грузию» — это в закавказскую местность под старым названием Месхет-Джавахети, откуда в 44-м 90 тысяч турок-месхетинцев были депортированы, якобы за сотрудничество с фаши­стами. Их расселили в Узбекистане, а часть в Казахстане и Кир­гизии. Притерлись с соседями — жили в мире и дружбе, но вот закружили над этой дружбой враждебные вихри. Убито было в столкновениях около 200 человек.

В приемной секретаря обкома меня познакомили с двумя мо­лодыми узбеками. Симпатичные рослые парни. Они представи­лись членами национального движения «Бирлик», образованного недавно. Что ребята делают в обкоме партии? «Услышали, что ко­миссия из Москвы, пришли на разведку». А чем занимается «Бир­лик»? «Освобождаем народ от советского колониального ига», — не без иронии сказал тот, что чуть помоложе. Теперь-то извест­но: «Бирлик» создавался с помощью органов госбезопасности для раскачивания ситуации. А как только Союза не стало, узбекская власть прихлопнула это движение, отказав в перерегистрации. Но тогда ребята должны были активно морочить головы легковерам.

Бежавшие из города месхетинцы расположились лагерем за летным полем Ферганского аэропорта — их было около 20 тысяч человек. Мужчины, женщины, дети. Подразделения Советской Ар­мии окружили лагерь оборонным кольцом, защищая беженцев от погромщиков. В одной из палаток мы собрали старейшин и обсу­дили ситуацию. Она была аховая.

Ни воды, ни еды. Делятся своими пайками солдаты. А нашко­дившая власть о людях забыла. Послали месхетинцы делегацию в Тбилиси на предмет своего возращения на историческую родину, но оттуда делегацию выпроводили нецензурными выражениями. Грузины дали понять, что их граница для турок закрыта навсегда.

И теперь беженцы требовали от комиссии Верховного Сове­та СССР применить державную власть и переправить их хоть на танках в Месхетию. «Кто-то управляет страной? Вы понимаете, что происходит?» — вопрошали старейшины. Мы кое-что понимали, но до полной ясности было еще далеко.

Я предполагал, какими трудными будут переговоры с грузи­нами, а ехать в Тбилиси все-таки надо. Но прежде нужно было сле­тать в Ташкент— почему не шевелится республиканская власть? Возможно, она предложит что-то разумное, попросит месхетин­цев перебраться в другие узбекские области.

А за палатками уже шумело людское море: тысячи женщин требовали обещаний от членов комиссии. А что мы могли им ска­зать? Пустых слов они уже наслушались вдоволь/Вышли к людям, начали говорить о своих намерениях. И вот сначала одна, потом другая, потом третья, четвертая поднесли к нам грудных младен­цев и положили у ног прямо в пыль.

— Забирайте себе, — кричали женщины, — нам нечем кор­мить их. И все равно их здесь убьют.

Когда старейшины обругали женщин на своем языке, они взяли детей назад.

К армейскому оцеплению на близкое расстояние подкатили два грузовичка с молодыми узбеками. У них в руках было оружие. Они стали орать непристойности и кривляться, кто-то приспускал штаны и поворачивался задом к солдатам. Солдаты молча смотре­ли на все это, прижимая к груди автоматы.

С нами были армейские генералы — чины Среднеазиатского военного округа. Это была их зона действия. И я по наивности сказал им:

— Уже над армией издеваются. Как вообще такое возмож­но — людей жгут, убивают, а наша армия не вмешивается.

— И не будет вмешиваться, — ответил военный в погонах гене­рал-лейтенанта. — После того, как политики предали армию в Тбили­си, никто теперь пальцем не шевельнет. Вы же нам законов не дали.

О каких законах он говорил, я не совсем понял. Скорее всего, о порядке использования Вооруженных Сил во внутрисоюзных конфликтах. Четкой регламентации до сей поры не было, хотя об­стоятельства требовали. А вот то, как кремлевская власть преда­вала военных, происходило на моих глазах.

2

Едва открылся первый съезд народных депутатов, как на трибуну выскочил латвийский депутат и предложил почтить вста­ванием память жертв 9 апреля 89-го. Он говорил о девятнадца­ти погибших грузин во время разгона солдатами тбилисского ми­тинга. Я плохо знал прибалтов-депутатов— они кучковались от­дельно от всех. С ними по очереди хороводились то Александр Яковлев, то Михаил Горбачев. И фамилию латвийского выступав­шего я не запомнил. Мы все поднялись, помолчали минуту — свя­тое дело помянуть погибших.

Но на каждом очередном заседании съезда выходили на трибуну представители Грузии или других союзных республик и возвращались к тбилисской истории. Говорили подолгу, ри­суя страшные картины имперского насилия, обвиняли в зверст­вах советских солдат. Получалась такая картина: на площади собрались почтенные граждане— пели, танцевали, читали стихи. А Советская Армия в лице воздушно-десантного полка ворвалась в гуляющую толпу и учинила побоище. Руководил карательной операцией командующий Закавказским военным округом гене­рал-полковник Родионов. Он сидел с нами в зале, и лицо его вы­ражало полное недоумение.

Кто Родионову давал команду из Москвы? Этот вопрос депу­таты задавали неоднократно. Михаил Горбачев отвечал: «Не я!» Он вроде только что вернулся из Англии и не был в курсе собы­тий. Председатель Совмина: «Не я!». Министр обороны: «Не я!» И так по цепочке все кремлевское руководство. Вопрос: а можно ли было обойтись тогда без военных, вообще не звучал. Выходи­ло, что Пиночет-Родионов чуть ли не с бодуна самовольно решил потренировать армию на мирных грузинах. Многие в зале не зна­ли деталей тбилисских событий и в перерывах пытали друг друга: что же произошло?

А в Грузии лопнул нарыв. Эта республика была в Советском Союзе на особом положении — островок развитого феодализма в море заскорузлого социализма. Здесь всегда правили не законы, а кланы. Еще Сталин щадил грузин по-землячески по части нало­гов и разных поборов. Хрущев их старался не трогать. А приятель Брежнева Василий Мжаванадзе, руководивший республикой до 72-го, открыто покровительствовал подпольным «цеховикам» и фруктовой мафии. Он очистил хлебные должности от клана гурий­цев, расставил повсюду мегрелов — и те взяли под контроль весь легальный и криминальный бизнес. Высшее руководство респуб­лики, естественно, ходило «в долях». Абхазия при этом была, как Золушка — она снабжала фруктовую мафию дешевым сырьем.

Гуриец Эдуард Шеварднадзе, сменив ушедшего на пенсию приятеля Брежнева, стал очищать хлебные должности от мегре­лов и возвращать на их места людей из своего клана. Работы было невпроворот: Эдуард Амвросиевич успел выгнать с работы толь­ко 40 тысяч чиновников — мегрелов и посадить 30 тысяч чело­век. Контроль над легальным и нелегальным бизнесом перешел к тому, кому надо. Абхазия при этом по-прежнему считалась Золуш­кой и оставалась под игом фруктовой мафии.

Михаил Горбачев перетянул в 85-м Шеварднадзе в Москву, сделал членом Политбюро и руководителем МИДа. Московский гуриец оставил в Грузии вместо себя гурийца Джумбера Матиашвили. Но тот не оправдал надежд клана — стал сдавать одну по­зицию за другой. Начали активно поднимать голову мегрелы во главе со своим вождем неистовым Звиадом Гамсахурдиа. Им хотелось вернуть контроль над легальным и особенно нелегальным бизнесом. И пошарить в абхазских сусеках.

В середине 88-го горбачевская команда озвучила, походя, план реформирования Союза ССР на либеральной основе. Задумы­валось отказаться от иерархического принципа построения СССР и предоставить всем автономиям равные права с союзными респуб­ликами. Для многонациональной страны такая политическая бом­ба в тротиловом эквиваленте была повыше, чем бомбы Хиросимы и Нагасаки, вместе взятые. Я еще вернусь к этой теме. А тогда люди вздрогнули: будто черт дергал кремлевскую власть за язык.

Они ляпнули без серьезного обсуждения и на время забы­ли. А национальная элита автономий радостно возбудилась. Ка­кая перспектива! В СССР было 20 автономных республик и восемь областей с округами. Это сколько же появится новых министер­ских и других престижных должностей! И первой зашевелилась Абхазия. Она решила сработать на опережение и сразу направи­ла Горбачеву письмо с требованием «вернуть Абхазии статус Со­ветской Социалистической республики, каковой она являлась в первые годы Советской власти (1921—1931 гг.)». Кремль никак не отреагировал. Но копия письма оказалась в штабе Гамсахурдиа. 18 марта 89-го абхазы на съезде «Аидгылара» приняли повторное обращение к Михаилу Сергеевичу и попросили присоединить их автономию напрямую к СССР.

Компания Гамсахурдии решила тоже идти на опережение. Там прикинули, сколько появится союзных республик на терри­тории современной им Грузии — Абхазская, Аджарская, Югоосетинская и Грузинская. И везде надо делить землю с боем. Сначала в партийной прессе Грузии, подконтрольной, кстати, секретарю ЦК КПСС Александру Яковлеву, пошла волна статей откровенно расистского характера. Журналы «Критика» и «Молодой комму­нист», газеты «Ахалгазда ивериели» и «Ахалгазда комуниси» пест­рели заголовками «Грузия для грузин» и грозили: «Возьмем в руки оружие и гостям укажем дорогу туда, откуда они прибыли пару веков назад». Это про русских людей. И про московских полити­ков, которые провоцировали Абхазию. Вам, читатель, не видится в этом схожесть с нынешними событиями?

А в начале апреля Гамсахурдиа организовал на площади Тби­лиси запрещенный митинг с требованием выхода Грузии из соста­ва СССР. Были созданы отряды из спортсменов и крепких мужи­ков, вооруженных металлическими прутьями, цепями и камнями. Здесь же шел сбор средств для покупки огнестрельного оружия. Ну а вокруг боевых отрядов расставили женщин, подростков и стариков. Все как полагалось у настоящих кавказских мужчин.

Не случайно депутаты от Грузии прикидывались на трибуне съезда овечками — было что скрывать. Лозунги митинга говорили сами за себя: «Давить русских!», «Русские! Вон из Грузии!». «Долой прогнившую Российскую империю». «Долой автономию!» и другие в том же духе. Это было сборище грузинских фашистов. Они вы­двинули в первые ряды детей и старух, а из-за их спин швыряли в солдат из оцепления камни. Началась подготовка к погромам.

Ранним утром 9 апреля к толпе с призывом мирно разойтись обратился Католик Грузии Илия II. Организаторы митинга броси­ли свой призыв: держаться! И в то же утро генерал-полковник Ро­дионов приказал начать вытеснение людей с площади. Работали около тысячи человек — воздушно-десантный полк с саперными лопатками вместо щитов и дубинок и мотострелковый полк Внут­ренних войск. Началась паника. От сдавливания грудных клеток в толпе погибли 18 человек и один — от саперной лопатки. От уда­ров камней и металлических прутьев получили ранения 152 во­еннослужащих. Прилетевший в Тбилиси Шеварднадзе сказал по­сле этих событий на совещании, что ему непонятно, «как могли лидеры неформалов совершенно сознательно вести доверивших­ся им людей на заклание и из корыстных целей втягивать в ряды демонстрантов даже школьников младших классов — наших де­тей и внуков— и ставить их в первые ряды противозаконной ак­ции». Он-то хорошо знал всю подоплеку произошедшего.

На съезде так и остался открытым вопрос: кто давал отмашку Родионову. Все свалили на него. Осудили самочинство генерала и Советской Армии. Только позже под давлением Анатолия Собчака Егор Лигачев признался, что решение принимали члены Политбю­ро под председательством Горбачева. А зачем было напускать ту­мана и прятать головы в песок, словно страусы? Или они совсем потеряли ориентиры в потемках своей замысловатой политики и стали считать защиту целостности страны греховным делом?

У наших вождей было и остается какое-то детское представ­ление о существе и формах большой политики: надо выскочить незаметно из подворотни, пульнуть чем-то в прохожего и так же незаметно обратно нырнуть — я не я, и хата не моя! Это от при­вычки жить в бесконтрольном режиме, где мозги зарастают салом. Попробуй удержаться у власти с таким поведением в нормальном государстве! И политикам, взошедшим на Олимп не в результате закулисных интриг, а в конкурентной среде, тоже приходится при­нимать серьезнейшие решения. Но ответственность за них они не­пременно берут на себя, не перекладывая на стрелочников.

Если на улице появляется лозунг: «Россия для русских!», ны­нешние телеподручные питерских олигархов (ТПО) начинает пугать народ русским фашизмом. Если где-то кричат: «Долой рус­ских!», ТПО шепчет о росте национального самосознания. Все смешалось в моральных критериях! Для меня, как и для других русских людей, повидавших прелести межрасовых столкновений, эти лозунги смердят одинаково.

И в Тбилиси, и в Фергане были, как ни крути, фашистские вы­лазки! Национал-экстремисты прощупывали на прочность цен­тральную власть и в целом Советский Союз. Даст власть им по зу­бам — отступят. Заскулит, покажет слабину — пойдут дальше. Гор­бачев повторял, как молитву: «Действуем только политическими методами». И доводил ситуацию своими зигзагами до критической точки. Но политические методы предназначены для политической борьбы. А к погромщикам, поднявшим руку на целостность много­национальной страны, во всех государствах иной подход.

Спустя несколько лет в разговоре с Горбачевым я напомнил ему о Тбилиси и Фергане и спросил, как он оценивает уровень демократии в США. Михаилу Сергеевичу вопрос показался стран­ным и с каким-то подвохом. А какой в нем подвох! Он не раз от­мечал устойчивость принципов американской демократии, да и мир принял ее чуть ли не за эталон государственного устройства. Там во главу угла ставят защиту конституционных прав граждан и придерживаются только политических методов борьбы.

И когда весной 92-го толпы чернокожих и латиноамерикан­цев вышли в Лос-Анджелесе с призывами: «Громить белых!» и на­чали жечь их имущество, демократия не побоялась показать мус­кулы. Потому что нависла угроза над целостностью страны. Не прячась за армию, президент США объявил о своем решении по­гасить межрасовый пожар, чтобы сохранить государство. В Лос-Анджелес были брошены около десяти тысяч национальных гвар­дейцев и около пяти тысяч военных с агентами ФБР. Они убили в столкновениях 15 человек и арестовали 12 тысяч погромщиков.

Всем было жаль погибших. Но абсолютное большинство гра­ждан страны поддержало действия власти. Оно понимало, что иначе и быть не могло. Если люди из команды президента не оз­вучивали планов о повышении юридического статуса графств (counties) и муниципалитетов до уровня штатов, значит с головой у них все в порядке. Значит, им можно доверять.

Если власть давит силой социальный бунт своих граждан, или антиправительственные акции, это воспринимается всеми как тягчайшее преступление. И так должно восприниматься все­гда. Но если жестко останавливает уничтожение людей за другой цвет кожи или за принадлежность к другой национальности, ре­акция совершенно иная. Поэтому ни одна страна в мире не сказала об ущемлении свободы личности лос-анджелесских погром­щиков. И их подстрекателей-толстосумов.

Это у нас демократию власть трактует как право на вседоз­воленность распоясавшегося меньшинства. Иную точку зрения считает крайне реакционной. Хотя новая Россия и «содрала» у США Конституцию, как двоечник в школе у соседа-отличника, но преднамеренно налепила столько ошибок, что превратила разум­ного Павла в однобокого Савла.

3

Но вернусь в Узбекистан. С большой группой генералов мы прилетели в Ташкент из Ферганы на встречу с хозяином респуб­лики, первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана Исламом Каримовым. Позже он станет несменяемым президентом, а тогда Москва только-только утвердила его на главную партийную долж­ность, вытащив из кашкадарьинской глубинки. Вот еще одна но­менклатурная «гусеница» из многих на политпространстве СССР, взращенных Кремлем и переживших со временем качественное перерождение.

Каримов встретил нас, не вставая, лишь кивнул и указал ру­кой на длинный ряд стульев вдоль стены кабинета: рассаживай­тесь! Десять многозвездных генералов во главе с командующим военным округом и командующим Внутренними войсками МВД СССР молча сели, я как руководитель комиссии-делегации при­двинул свой стул поближе к хозяину и спросил: «Как будем ре­шать проблему с турками-месхетинцами?» 20 тысяч месхов ждали ответа у аэропорта Ферганы, еще 40 тысяч заняли глухую оборо­ну в соседних городах и поселках, защищаясь с помощью солдат Советской Армии от узбекских националистов. У погромщиков, очевидно, был единый организационный центр.

Под Каримовым было кожаное зеленое кресло, которое из­давало при вращении тихий писклявый звук. Хозяин кабинета по­вернулся в нем несколько раз, заполняя тишину кошачьей музы­кой, и сказал примерно следующее: месхи трудолюбивый народ, но они занимают хорошие узбекские земли, которые нужны ко­ренным жителям. Они хитрые, прилипли к плодородной Ферган­ской долине. Пусть люди сами разбираются, кому что принадле­жит. Разве нет для турок других мест, кроме Узбекистана? Если нам их жалко, мы можем забрать беженцев в Россию.

— А к нам со своими порядками больше не лезьте, — заклю­чил Каримов. — Нечего вам здесь делать. Кончилось время Мо­сквы.

У человека еще не высохло на губах молоко кремлевских назначителей, а он уже фонтанировал таким антироссийским презре­нием. Хороша же была кадровая политика горбачевско-лигачевского Политбюро. Оно смещало партийных деятелей брежневской поры — кого на улицу, а кого переводом в столицу на второсте­пенные должности, — нередко выплескивая ребенка вместе с во­дой и отдавая важные регионы на откуп националистам. Так было с Украиной, Прибалтикой, Средней Азией и другими. За некоторы­ми смещенными ходила слава сукиных сынов, но, как говаривал вечно живой учитель членов Политбюро, это были «свои сукины сыны»— державники. А вместо них пришли сплошные «сукины сыны», но совсем чужие для Советского Союза. Случайно ли?

Генералы слушали хозяина кабинета молча, обмениваясь ко­роткими взглядами. У некоторых из них играли на щеках желваки.

Каримов тоже был народным депутатом СССР— от Кашкадарьинской области. В перерывах работы первого съезда мы пару раз сидели с ним в кремлевском буфете за одним столиком — ели куриный бульон с пирожками и пили кефир из стеклянных буты­лок. И я сказал на правах «собутыльника»:

— Уважаемый Ислам Абдуганиевич! Вы согласитесь, что мы находимся на территории Советского Союза, где действуют зако­ны СССР...

— И что из этого? — недовольно напрягся первый секретарь ЦК.

— А то,— разразился я монологом,— что на этой террито­рии совершаются массовые преступления. И должностные лица, и Вы в том числе, не только не пресекают эти преступления, но и потворствуют им. Нашей комиссии Верховного Совета даны боль­шие полномочия. Вот сидят генералы — руководители всех сило­вых структур нашей страны. Вот среди них первый замминистра внутренних дел СССР, командующий Внутренними войсками, ге­нерал-полковник товарищ Шилов. Все они ждут распоряжений от комиссии...

Генералы согласно закивали, не то соглашаясь, не то подыг­рывая. А я продолжал:

— Их подразделения готовы сегодня же загрузить виновных чиновников в самолет и препроводить в Генеральную прокурату­ру, в Москву. Кончилось время не Москвы, а время шуток с ней...

Никто нам не давал никаких полномочий — об этом даже речь не заходила в Кремле. Я блефовал от безысходности ситуа­ции и боязни потерять окончательно в глазах военных лицо поли­тической власти. Но надо знать азиатских чиновников — их спеси обычно хватает до первых крутых поворотов.

— К чему такой тон — нетерпимый тон, — скривился Кари­мов и примирительно сказал, — Мы все коммунисты и болеем за общее дело.

К выражению «мы— коммунисты» функционеры прибега­ли чаще всего в моменты большого душевного напряжения, ко­гда к ним подступала растерянность. И я окончательно понял, что секретарь не выставит меня за дверь как держиморду, а нач­нет предлагать компромисс. И он действительно стал рассуждать: Ферганская долина для месхов закрыта — там уже мира не бу­дет. Но погромщиков местная власть приструнит. А вот в южные области Узбекистана, почти на границу с Афганистаном, пересе­лить семьи беженцев можно. Правда, там климат палящий и пес­ки. Возможно, это был заранее рассчитанный ход: кто согласится из оазиса — цветущего сада перебираться в пустыню! Но стоять на возвращении турок на пепелища комиссия не могла.

В приемной секретаря результатов наших переговоров дожи­далась группа месхов-старейшин. Мы сообщили им о предложе­нии Каримова, но они наотрез отказались. «Только в Месхетию, на родину, — твердили старейшины. — Мы же получили реабилита­цию. А временно согласны разместиться в соседних республиках.» Мы оставили генералов в Ташкенте заниматься вместе с узбекской властью своими делами — бороться с погромщиками, а сами поле­тели сначала в Казахстан, потом в Киргизию и Азербайджан. Везде была одна реакция: «У нас своих турок хватает!» Только Азербай­джан согласился принять несколько тысяч беженцев при условии, что Совмин СССР перепрофилирует у него два или три хлопковод­ческих совхоза в овощеводческие. Для создания рабочих мест. Что и было сделано позже. А комиссия полетела в Грузию.

В Тбилиси сразу трудно было разобраться, где центр власти и с кем вести переговоры. И в президиуме Верховного Совета рес­публики, и в Совмине нам сказали, что они ничего не решают. Мы прилетели втроем: члены комиссии Александр Горбачев, бывший директор рисосовхоза из Дагестана, Геннадий Шипитько, бывший корреспондент «Известий» в Киргизии, победивший на выборах первого секретаря ЦК, и я. После тбилисских событий вся респуб­лика будто притихла в ожидании новых событий.

Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Гиви Гумбаридзе, сменивший по воле Кремля Джумбела Патиашвили, еще вчера ра­ботал председателем Комитета госбезопасности. Молодой, цвету­щий гуриец — ставленник Шеварднадзе сидел в затененном ка­бинете один и откровенно сказал нам, что он в республике ноль и тоже ничего не решает. О переселении месхетинцев разговаривать с ним вообще бесполезно — такие проблемы он тем бо­лее не решает. «А кто решает?» — «Люди Гамсахурдиа и, конечно, сам Звиад, без его воли теперь ничего не делается». — «Где мож­но встретиться с ними?» — «Не знаю». Прочную опору нашло себе в Грузии Политбюро ЦК КПСС!

Лучше вчерашнего председателя КГБ знал обстановку Зураб Церетели — нынешний украшатель Москвы железными монстра­ми. Мы приехали в его феодальный замок на окраине города — большая охрана, свора цепных псов вдоль высоких заборов. Он устроил сначала экскурсию по винному погребу, показал свою жи­вопись, а потом соединил нас с другим Церетели — сподвижником Гамсахурдиа. А уже через того мы вышли на самого Звиада. Нас пе­редавали по цепочке, как завзятые конспираторы, хотя никто, ко­нечно, не прятался — от кого было прятаться им, хозяевам Грузии!

Ухарская политика кремлевской власти , просигналившей на­ционалистам державных окраин: «Гуляйте. Вам все дозволено!», подняла на поверхность массу людей с затаенными чувствами мес­ти. Звиад был одним из них. Сын классика грузинской литературы Константина Гамсахурдиа, он доказал на себе, что природа иногда отдыхает на детях: не выделялся никакими талантами, его съедали только безмерное тщеславие и жажда власти. В 79-м Звиада аре­стовали в Москве в момент передачи секретных документов рези­денту американской разведки. И посадили в тюрьму. Вернувшись домой, он вел себя тише воды и ниже травы. А в конце 80-х вдруг стал бить себя в грудь, будто сидел за антисоветскую деятель­ность, и требовать прав вождя. В принципе он не врал: предатель­ство Советского Союза хоть и с натяжкой, но все же можно квали­фицировать как антисоветский поступок. И противники гурийцев, этих жадных сотоварищей Москвы, приняли его игру.

Большие глаза Звиада, немного навыкате выражали недо­вольство учителя непонятливыми учениками. Он даже пристыдил нас: такие хорошие люди, а занимаемся недостойным делом рас­селения турок. Мы сидели с ним в помещении драмтеатра, и Гам­сахурдиа декламировал: