Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса

После памятного разговора мы виделись очень редко. Он еще попытался вынуть голову из петли и отправил в сентябре отдыхавшему на море генсеку длинное письмо. В нем с позиций «рябины кудрявой» корил Горбачева за отвергнутую любовь. Но генсек не ответил. Так поступают эстрадные звезды с назойливы­ми фанатами.

А потом грянул октябрь, с его пленумом ЦК и речью на нем Бориса Николаевича.

На следующий после пленума день и пространство вокруг ельцинского кабинета, и даже весь «секретарский» этаж словно вымерли. Конца ждали, но стремительная развязка всех оглоуши­ла. Ельцин сам сдирает с себя погоны, он больше Никто!

В гостинице «Москва», еще накануне вечером, знакомые чле­ны ЦК из регионов пересказали мне выступление Бориса Николае­вича. Почти со стенографической точностью. Выходила какая-то невнятица: Ельцин просил отставки, потому что кто-то наверху ме­шает ему развернуться, и партия начала отставать от народа. Это звучало жалобой на судьбу, высказанной клочковатыми мыслями. ВИП-постояльцы гостиницы поиздевались надо мной. Мол, не мог написать своему шефу приличную речь. А я узнал о ней вместе со всей Москвой, когда покатился слух и затрещали все телефоны. Почему и помчался к знакомым в гостиницу за новостями.

По звонку Ельцина я пришел к нему по этому вымершему пространству — Борис Николаевич сидел бледный, подавленный. Он поинтересовался реакцией московской интеллигенции на вче­рашнее событие (он всегда спрашивал меня о мнении людей на происходящее). А какая реакция, если никто ничего не знает — одни слухи! Правда, рассказал о встречах в гостинице и спросил, как он мог подняться с такой неподготовленной речью?

— Не собирался выступать, — признался Ельцин. — Но си­дел, слушал похвальбы Горбачеву с его окружением — что-то на­катывало. Начеркал короткие тезисы на обшлагах рубашки. И ре­шил выложить все, что думаю.

Это нервы. Они у него не выдержали напряжения, которое нарастало с каждым днем. И получилось, что думает-то он мел­ковато. Убого. И никакой Ельцин не боец, а капризный политиче­ский недоросль.

Зная о приготовлениях неприятеля, он должен был сам гото­виться к генеральному сражению. Готовиться основательно, подтя­гивая крупнокалиберные идеи. И дать это сражение в удобный момент. А он, юнец, выскочил на поле раньше времени, да еще с обык­новенной хлопушкой. И не только подарил ненавистной бюрократии повод поизмываться над своей интеллектуальной несостоятельно­стью. Он плюнул на тех, кто поверил в него, и укрепил убежденность воровской чиновничьей шайки столицы в ее безнаказанности.

6

Как и сейчас, Москва соединяла в себе два непохожих горо­да. Один — это серые непричесанные кварталы для, как теперь говорят, рядовых москвичей. А удел рядовых — томиться в оче­редях за дряблой морковкой, за справками у приемных чинуш, за разрешением на копеечные льготы. Их никто не заковывал в цепи — они сами уступили свои права. И вместо того, чтобы вер­нуть их активными действиями, ждали мессию от партии. Но мес­сия вроде бы появился и вот уже шлет прощальный привет.

А другая Москва — это лоснящийся от самодовольства Воруй-город. В нем лучшие дома, лучше устроен быт и ломятся от изобилия закрома. Трудно очистить Воруй-город от скверны. У него — хозяева взяточники-чиновники самого высокого ранга. За ними идут их подельники, их прихлебатели, прикормленные преступные авторитеты. А еще из Воруй-города проложено мно­го тайных ходов — в Кремль и правительство, — по которым раз­носят воровскую долю влиятельным персонам. И вот чуть было пригорюнившийся Воруй-город засалютовал самоубийственной выходке первого секретаря. И схватил за грудки другую, нищую Москву: «Ну, кто тут тявкал, что нас можно победить?!»

Помнится, в тот же день Ельцина уложили в больницу, и я увидел его только одиннадцатого ноября, когда Бориса Николае­вича привезли прямо из палаты на пленум Московского горкома.

Я не был членом горкома, но усиленная охрана пропустила меня на этаж, где шла подготовка к политической казни первого секретаря. На сцене-эшафоте трибуна и пустой пока стол для пре­зидиума. Первые пять пустых рядов зала отгорожены тряпичным бордовым канатом, вдоль него спинами к сцене выстроились кэгэбисты-синепогонники. В конце зала уже рассаживались кучка­ми статисты-члены горкома. А у дверей зала заседания бюро еще один строй синепогонников — за дверями Лигачев с Горбачевым собрали будущих выступающих. На октябрьском пленуме Ельцин заявил только о самоотставке с поста кандидата в члены Полит­бюро, а про Москву самоуверенно сказал: будет так, как решат столичные коммунисты. «Петух свердловский! — наверно думал о нем Лигачев. — Как мы прикажем, так и решат!» И теперь шла последняя накачка: кому что и как говорить.

Я поболтался по коридору и заглянул в кабинет секретаря горкома по идеологии Юрия Карабасова. Это был безвредный че­ловек, с хорошим чувством юмора. У меня с ним наладились до­брые отношения. Я спросил, собирается ли он выступать, и что ждать от пленума.

— Не собираюсь, но могут заставить, — сказал секретарь. — А что ждать, сам не знаю. Это как повернет Горбачев.

Тут он распахнул свой пиджак и показал рукой на бумаги сна­чала в левом, потом в правом внутренних карманах.

— На всякий случай, приготовил две противоположные речи, — улыбнулся и подмигнул Карабасов. — одна в поддержку, а другая с осуждением.

А мог ведь перепутать в суматохе дебатов — не приведи госпо­ди! Но на трибуну его не потянули. Все выступавшие были подобраны по особым лигачевским стандартам, как огурцы в супермаркетах.

Распахнулась дверь зала заседаний бюро и оттуда повели ко­лонну «поднакаченных» ораторов. С двух сторон колонну сопро­вождал строй синепогонников — это выглядело как конвой. Про­инструктированных рассадили на пяти отгороженных от всех ря­дах. Синепогонники остались в зале. Я пристроился на свободное место и вместе со всеми притих в ожидании.

Через какое-то время по рядам покатился шорох: «Ельцина привезли!» Так, наверное, катилось когда-то по Красной площа­ди: «Пугачева ведут!» Тут из боковой двери на сцену выплыло пар­тийное руководство страны — Горбачев, Лигачев, Зайков и Мед­ведев. Михаил Сергеевич вел под руку Ельцина, за другую руку первого секретаря поддерживал синепогонник. Все сели в прези­диум и поручили вести пленум второму секретарю горкома Юрию Белякову.

Несчастный Беляков! Его, приличного человека, сорвали из Свердловска с хорошего места, засунули в этот московский га­дюшник, где бюрократия относилась к Юрию Алексеевичу как к креатуре Ельцина и считала чужим. Он тащил на себе в послед­ние месяцы всю работу Бориса Николаевича, и теперь его выве­ли на эшафот распорядителем казни своего шефа. Не все выдер­живали высоковольтное напряжение партийных интриг, и вскоре Беляков ушел из жизни в возрасте пятьдесят с небольшим. А тут лигачевские шавки вручили ему список фамилий подготовленных выступающих — там были сплошь люди, которых Ельцин выгнал с работы. По этому списку Беляков весь вечер бубнил, не поднимая глаз: «Слово предоставляется... Слово предоставляется...»

Ни до, ни после этого я никогда не видел столько помоев, вы­литых на одного человека. Поднимались по списку из первых пяти рядов — и по бумажкам клеймили Ельцина. Он негодяй, он подо­нок (я не придумываю эти слова) и ходит с ножом, чтобы ударить партию в спину. Он утюжит руководящие кадры дорожным кат­ком. Он выгнал с работы за ничтожные взятки большого чиновни­ка, и тот стал приносить домой меньше денег, поэтому вынужден был выброситься в окошко. И так весь вечер. Досталось по пер­вое число и «Московской правде». Некоторые в зале не понима­ли, что сами разоблачают себя. Ельцин сидел с фиолетовыми губа­ми и опущенной головой, Поднимал ее, скосив удивленный взгляд на трибуну, когда кто-то предлагал судить его как преступника. Он помнил, как эти же люди еще недавно на пленумах говорили: по­везло Москве, что у нее есть Ельцин. И сейчас, наверное, скажи вдруг Горбачев: «Хватит! Мы доверяем вашему первому секрета­рю», и все пять первых рядов, порвав заготовленные тексты и рас­талкивая друг друга локтями, побегут к трибуне клясться в любви. Ведь принципы чиновников, насаженных на властную вертикаль, как на осиновый кол, были, есть и будут мягче куриного студня.

С лица Лигачева не сходило выражение торжества. Лицо Гор­бачева менялось по мере того, как нарастал поток помоев с три­буны. К концу пленума генсек сидел красный, задумчивый, устре­мив взгляд в дальнюю точку зала. И мне показалось, что мыслен­но он уже не здесь. Мысленно он видит, как точно так же когда-то партийные подхалимы топчут его. Топчут грубо, до хруста костей, не соблюдая приличий.

И покаянные слова своего политического крестника он поч­ти не слушал. Не слышать бы их и нам, переживающим за Ельци­на. Это был лепет морально раздавленного человека. Это было обращение к «Воруй-городу» с просьбой простить его за времен­но причиненные неудобства столичной мафии.

Ельцина увезли в больницу, а первым секретарем горкома сделали Льва Зайкова. К Москве он отношения не имел, родился в Туле. Но ближе к ночи лигачевские службы передали во все га­зеты по ТАССу биографию Зайкова, где, черным по белому было написано: родился в Москве. Да еще подчеркнули: обязатель­но дать в этой редакции. Деталь незначительная, но говорила о многом. Для рабочего люда столицы нет разницы, кто где родил­ся или крестился. А «Воруй-городу» из Кремля был подан сигнал: «Мы человеку даже документы подделали, чтобы его приняли за своего». А свой своему в этом городе, как ворон ворону...

Зайков принял мою отставку, но попросил какое-время еще поработать, пока в ЦК не подберут нового редактора. Пошли пустые дни, мы все выскребали из души, как грязь, впечатления от московского судилища. Академия общественных наук собрала как раз на семинар редакторов партийных и молодежных газет всех областей Советского Союза. Они захотели встретиться со мной — и как с редактором, и как с секретарем Союза журналистов СССР. Я приготовил выступление о жизни столицы и вышел было с ним перед коллегами. Но какое там! Они сказали: «Брось валять дура­ка! Расскажи, что тут за грохот вокруг имени Ельцина!» Его высту­пление на октябрьском пленуме так и осталось секретом, а гру­бая ругань по поводу Бориса Николаевича на московском поли­тическом шоу была опубликована повсеместно. Редактора хотели понять, почему такое бешенство номенклатуры на речь Ельцина. Не из-за пустяков же! Знали бы они, что именно из-за пустяков, что именно из-за больного самолюбия партийных вождей, заде­того только мизинцем. Но как Vimобъяснить?

Кровь из носу, но я должен достать стенограмму выступле­ния — чего тогда стоит работа в Москве! Такое коллективное ре­шение вынесли мои коллеги. Я загорелся вместе с ними, еще раз вспомнил перекошенные хари на московской трибуне и сказал: хорошо, буду стараться! Тем более, что редактора молодежных га­зет пообещали найти лазейки и напечатать текст. У них отноше­ния с комсомольским начальством либеральнее.

А дома я сел и задумался: что сейчас народ волнует больше всего? Да то же, что и нас в редакции. Кругом трескотня об успе­хах, а жизнь все хуже и хуже. И я стал писать. Болтовня о пере­стройке — это дымовая завеса, за которой прячутся истинные на­мерения высшей номенклатуры. Она не думает о людях, а только обустраивает свою жизнь. Вместо школ и детских садов, воздви­гает на берегу моря дворцы для себя. Вместо того, чтобы улуч­шать обеспечение народа, забирает у него последнее для своих спецраспределителей. Лигачев создал в ЦК удушающую атмосферу подхалимажа и лепит из Горбачева нового идола. Слово правды в партии под запретом. А именно партия доводит страну до ручки. И если партия не начнет внутри себя срочное очищение, народ вынесет ей приговор. И дальше в таком же духе почти на четыре страницы. Не ахти, какая смелость по сегодняшним временам, но пережимать тоже не стоило.

Этого не было в выступлении Ельцина. Но это рассчитывали от него услышать многие люди. Я знал, что стенограмму в ЦК мне никто не даст, да и не нужна она никому в том состоянии. И офор­мил свою писанину как выступление первого секретаря МГК. То­гда становится понятным взрыв бешенства в рядах номенклату­ры. Она сама играет без правил, как преступное формирование, и не заслуживает рыцарского отношения к ней. И в выступлении — все правда. Просто одна фамилия будет заменена на другую. А в общем, это теплый привет родному ЦК.

На ксероксе с друзьями мы изготовили больше ста экземп­ляров. Я передал их редактору молодежки из Казахстана Федору Игнатову, и он «одарил» ими коллег. Знаю, что выступление было опубликовано в прибалтийских газетах, на Украине и даже на Дальнем Востоке. Текст пошел по рукам. О Ельцине заговорили. Позже стали гулять по стране еще два или три «выступления». Бо­лее радикальные. А потом партократы спохватились и напечатали речь в журнале ЦК. Но ее-то народ и посчитал за подделку.

С женой Ельцина Наиной Иосифовной и мамой Клавдией Ва­сильевной мы поехали к нему в больницу на Мичуринке. Я поки­дал «Московскую правду», переходил политическим обозрева­телем в Агентство печати «Новости» (АПН) и хотел сказать про­щальное «спасибо» за совместную работу. Жена и мама Бориса Николаевича сделали свое дело и уехали. А мы остались одни. В центре холла журчал фонтан, мы сели на скамейке под декора­тивными пальмами. И долго говорили про жизнь.

Выглядел он получше — чувствовалось, что поправляется человек. И лицо у него стало злее, и кулаки сжимались чаще. Он о многом передумал здесь, на больничной койке, и, видимо, многое переосмыслил. В нем происходили заметные, качественные изме­нения. Вроде бы обсуждали постороннюю тему, вдруг он перево­дил разговор на партию — вихрь возбуждения рождался внутри него и поднимался вверх. Злость, если не сказать злоба, сипела сквозь стиснутые зубы, как пар из перегретого чайника.

На скамейке под пальмами, на свежие впечатления, я еще не готов был делать для себя какие-то выводы. Но вот мы прости­лись — я по дороге перебирал в памяти наш разговор, вспоминал выражение лица Бориса Николаевича и многое понял.

Именно на моих глазах, под пальмами, на скамейке, прохо­дил или продолжался процесс трансформации человека. Превра­щение партийной гусеницы в еще непонятное существо. Оболоч­ка красной гусеницы начала шелушиться, трескаться и осыпаться. Изнутри, как черные иголки, стали высовываться мокрые лапки — но что появится оттуда завтра, было еще непонятно ему самому.

Ельцин писал в своей книге, что в бане смыл с себя предан­ность партии. Это метафора. Мне кажется, он определился там, на больничной койке. Раньше у него было деление: Он и горком. Те­перь взята новая высота: Он и партия. (Потом будет еще одна: Он и народ!)

Как всякий функционер, Ельцин отождествлял партию не с миллионами рядовых коммунистов — шахтеров, металлургов, строителей, которые своим трудом позволили ему получать бес­платное образование, жилье. Наконец вывели его, прораба, на ру­ководящую орбиту. Он отождествлял партию с аппаратом КПСС, с кучкой ее высших руководителей. И теперь Он и Они, олицетво­ряющие собой всю партию, будут по разные стороны баррикад.

Они его вышвырнули. Они его предали, отдали на поругание «Воруй-городу». Они унизили его показательной поркой на своем партийном шабаше.

Он должен мстить. Но как, если ты за бортом политики? Надо думать. Искать и искать варианты. Он будет теперь хитрее, ковар­нее. Если придется просить, притворяться немощным, даже заис­кивать перед сильными — пойдет и на это. Сама бескостная кон­струкция номенклатурной гусеницы придумана для выработки в них эластичности поведения. И не нужно больше ложиться на ам­бразуру, а надо начать пользоваться этим «даром», как используют гибкость своего тела гимнастки для достижения крупных побед.

Если удастся добиться цели, он воздаст им сполна. А что­бы добраться до цели, готов объединиться с самим Сатаной. Он вдруг почувствовал, что в душе у него оказалось много места для ненависти. Для презрения к людям.

Поражение от «Воруй-города» его многому научило. Он ис­пользует для своего утверждения опыт, блатные законы, мафиоз­ные схемы этого города. И создаст для себя неповторимое государ­ство по имени Воруй-страна. Потом передаст его для доработки ко­луном и рашпилем другой гусенице, другого колера — по цвету гэбистских погон. Но до этого еще долгий путь борьбы. И я, как сви­детель, хочу пройти его в своем рассказе вместе с вами, читатель.

Рассказ будет не столько о самом Ельцине как о человеке. И эволюции его личности. Навряд ли кого-то интересуют воспоми­нания о нем — теперь это совсем не актуально. Был Борис Нико­лаевич, отжил свое — и нет его. Все люди, к сожалению, смертны.

Но всегда будет привлекать наше внимание ельцинское явле­ние и та обстановка, в которой оно стало возможным. Мне само­му важно понять: где, кем и на каких поворотах подбрасывались «арбузные корки», чтобы поскользнулась страна. И грохнулась так, что до сих пор мы потираем ушибы. Ведь не с бухты-барахты лег на общинную Россию ельцинский олигархат — бесчеловеч­ная, людоедская система. Лег и держится на штыках по сей день. Все более укрепляясь, наглея и дожевывая страну.

Глава II

ПОЧЕМ РТУТЬ ИЗ КРЕМЛЯ?

1

Была тогда мода у власти надевать камуфляж на конторы. Смотришь на вывеску — какая-нибудь фабрика по пошиву бюст­гальтеров. А из цехов по ночам вывозили военную амуницию. Все привыкли: надо вводить противника в заблуждение. И даже сей­час к этому относишься с пониманием.

А еще были замаскированные пропагандистские центры. Среди них особое место занимало Агентство печати «Новости» (АПН). Для простодушных иностранцев его именовали обществен­ной организацией — формально так это и было. Поскольку учре­дителями АПН выступали союзы журналистов и писателей СССР, а также общество «Знание». И цель провозглашалась что надо — нести свет добрых идей в темные уголки планеты. АПН издавало 60 газет и журналов на 45 языках, в том числе «Московские ново­сти», имело свой телецентр.

На самом деле это была контора, привязанная к спецслуж­бам нашей страны. Среди замов председателя правления АПН были генералы КГБ, а корпункты в западных столицах укомплек­тованы кадровыми разведчиками. Все делалось по образцу идео­логических центров ЦРУ США.

На полиграфических мощностях агентства могли печатать фальшивые номера зарубежных изданий и вбрасывать их во враж­дебные страны для «наведения шороха». А еще работала сверх­секретная группа специалистов, которая сочиняла всякие гадости про внутренних оппонентов нашей системы, за деньги покупала согласие известных западных журналистов ставить подписи под этими материалами (в архивах сохранились их имена) и за деньги же пристраивала написанное в зарубежной прессе. А потом эти пасквили перепечатывали газеты Москвы— как мнение миро­вого сообщества. Советские люди читали и думали: если уж там про них пишут такое, значит, они действительно негодяи.

Правда, были в агентстве редакции, где освещали внутрен­ние проблемы нашей страны. Статьи готовились для региональных изданий, но покупали их и газеты капстран. Туда и сосва­тал меня политобозревателем Егор Яковлев. Он был тогда глав­ным редактором «Московских новостей» и одновременно замом председателя правления АПН Валентина Фалина.

Я виноват перед Валентином Михайловичем — по своей по­литической молодости в 90-е годы необдуманно попенял ему, будто он развел в этом ведомстве синекуру для бездельников-кэ­гэбистов. А он, бывший посол СССР в ФРГ, просто не отступал от принятых правил и по-своему стоял на страже интересов держа­вы. К тому же Фалин был большой либерал: позволял группе обо­зревателей достаточно объективно отражать в прессе поступки наших властей.

После жизни-молотилки в «Московской правде» работа в АПН казалась подарком судьбы. Командировки по стране и за рубеж, знакомства с журналистами ведущих изданий мира. Была специ­альная служба, которая организовывала для иностранных делега­ций поездки по городам и весям. К ее работе по просьбе гостей нередко подключали и меня — им надо поболтать в пути о мос­ковских событиях, а мне-то получалась не лучшая трата времени.

Запомнилась только сверхэмоциональная группа журнали­стов из Токио. Мы везли ее поездом на Кубань — в одном месте шел ремонт железнодорожного полотна, и состав медленно полз по участку. В окно было видно, как женщины в оранжевых жиле­тах таскают шпалы на плечах. Японцы глазели и о чем-то спорили между собой. Переводчица пояснила: удивляются. Потом мы еха­ли на микроавтобусе и тоже напоролись на ремонт. Самосвал вы­сыпал на дорогу кучу горячего асфальта, а женщины в таких же жилетах разбрасывали его лопатами. Картина для нас более чем привычная. Но опять заплескался галдеж.

Громче всего затараторили гости на чайной плантации, куда нас привезли посмотреть на уборку краснодарского чая. Тогда в магазинах он лежал повсеместно. Вдоль кустов по дорожкам гро­мыхало два зеленых комбайна. Они срубали чайный лист вместе с ветками — пыль поднималась столбом и плыл запах березовых веников. Я спросил переводчицу: что же так возбудило японцев?

— Изумляются самураи,— засмеялась она. — Говорят, что мы странный народ. Там, где мир использует механизмы, у нас женщины пашут вручную. А там, где все работают только руками, на той же уборке чая, у нас — комбайны.

Да, мы такие, нас не свернешь. Всегда выбирали и по сей день выбираем свой, особый путь для России.

Весной 88-го я вернулся из такой же командировки, а сосед по кабинету Альберт Сироткин встретил новостью: уже трижды звонил Борис Николаевич, просил, как вернусь, сразу же с ним связаться. Мы не виделись после того больничного разговора. Я думал, что после московского пленума Горбачев отошлет Ельци­на послом Советского Союза куда-нибудь в Данию или Бельгию. Не лобное место в политике, да у Бориса Николаевича и не было других вариантов. Дергаться бы не стал. Но Михаил Сергеевич, назначив его первым замом председателя Госстроя СССР в ранге министра, оставил на всякий случай бойца возле себя, как остав­ляют у постели ружье в тревожную ночь. Ельцин долго отдыхал на курортах Прибалтики и вот теперь объявился.

Я не забыл нашу последнюю с ним встречу в больнице — впечатления от нее остались малоприятные. Будто дьявол вы­сунулся наружу из человека — не со злым лицом, а со злобным мурлом. Неужели он всегда сидел и сейчас сидит, притаившись, в душе Ельцина? Чур меня и других! Зачем винить весь мир в своем поражении, не взыскивая с себя. Мы с ним проиграли Москву (я и себя относил к неудачникам), но эта победа партаппарата может быть пирровой. И нельзя терять чувства достоинства.

Но стоял у меня перед глазами и другой Ельцин. Тот, который возвысился в своем кабинете с телефонной трубкой в руке и за­дирал всесильного Лигачева: «Да, это я направляю редактора! Да, это я даю ему поручения! Что вы хотите услышать еще?» Прикры­вая меня, он подставлял свою грудь, хотя желающих «выстрелить» в нее было немало. Какая внутренняя причина толкала его на та­кие поступки? За время совместной работы я наблюдал много­кратно, как эта пружина работала безотказно. Особенно тогда, ко­гда Ельцин был убежден, что творит правое дело. Конечно, с ним надо встречаться и поддерживать в нем азарт борьбы с всесили­ем партократии.

У меня для него было кое-что припасено. Собкор в Совет­ском Союзе газеты «Каррера дела Сера» долго приставал ко мне с просьбой дать интервью о московской истории Ельцина. Я отне­кивался, не желая возвращаться в политическую муть, но настыр­ный итальянец все-таки дожал, и мы проговорили с ним в пресс-центре МИДа около четырех часов. Газета дала материал на це­лую полосу под убойным заголовком: «Как они казнили Бориса Ельцина». В нем рассказывалось не только о конфликте перво­го секретаря с Воруй-городом, но и о раскладе сил в Политбюро. Не поскупился я и на характеристики горбачевского окружения. На Западе не любят журналистские блюда второй свежести, там предпочитают эксклюзив. Но тем не менее материал из «Каррера дела Сера» перепечатали газеты и журналы пятнадцати стран. Как раз накануне моей последней командировки. Все это я собрал в портфель и, созвонившись, поехал к Ельцину.

В доме, где сейчас схрон уголовников под маскировочной вы­веской «Совет Федерации», у него был целый отсек. Мы прошли в комнату отдыха, и Борис Николаевич открыл краны на всю мощь в умывальнике. До зубов вооружился человек! Вода хлестала, по ра­дио кто-то бубнил про весенне-полевые работы, а мы говорили.

Ельцин, оказывается, уже прочитал интервью. А издания с пе­репечатками добыл его помощник Лева Суханов. На Суханова же обрушились после этого и звонки иностранных корреспондентов с просьбами устроить встречи с Борисом Николаевичем. А зачем встречаться, что говорить и как себя позиционировать — вот что Ельцина волновало.

Он понимал: будешь долго сидеть в тени — позабудут. На­род переключит внимание на других резвачей. Но опасен и фаль­старт — положение шаткое. Я прямо спросил его: разобрался ли он в себе самом, просчитывает ли варианты развития событий и как думает влиять на них. Политическое мальчишество: сначала рвать на себе грозно рубашку, а потом лепетать: «Простите, боль­ше не буду!» — бесперспективно. Мы всегда говорили с ним от­кровенно, без оглядки на должность. Только в конце 92-го, ко­гда гайдаровская команда убаюкала его подхалимством, он стал морщиться от критических слов. Как-то на заседании президиу­ма правительства стали облизывать его до неприличия, и я не вы­держал: «Перестаньте врать! Плохо мы все работаем и президент в первую очередь». «Борис Николаевич, это что же он себе позво­ляет!» — почти вскричал Геннадий Бурбулис.

— Михаил Никифорович все еще хочет учить меня, — со зло­стью произнес Ельцин. — И забывает, что я Президент. Повторяю: Пре-зи-дент!

Он до ужаса полюбил произносить это слово — президент. И к месту, а чаще и не к месту.

Но до 92-го еще было далековато. И мы обдумывали стратегию поведения. Я высказал свое мнение, что на контакты с зарубежны­ми журналистами надо идти. Но не выставлять себя противником Горбачева — на Западе к этому относятся настороженно. И вооб­ще, если быть объективным — мы все политические дети Михаила Сергеевича. Он дал нам дорогу своей начальной политикой. Нуж­но выглядеть союзником Генсека, но сожалеть при этом, что тот за­путался в сетях консервативного крыла ЦК. А значит опасно для перестройки топтаться с ним вместе, следует в интересах общест­ва попытаться уйти в отрыв. Надо также трясти перед носом корреспондентов пакетом позитивных идей, на которые Ельцин наме­рен в будущем опираться. Поскольку для него вся наша пресса за­крыта, придется использовать метод отраженного света. Так оно и вышло потом. Почти все интервью Бориса Николаевича, опуб­ликованные позже на Западе, передавались на русском по «вра­жеским» голосам. А советские люди по ночам прилипали к при­емникам, сквозь треск и шум выискивая в эфире «Голос Америки» или «Свободу». Лейтмотив всех интервью был один: народ досто­ин лучшей жизни, и мы обязаны делать для этого все.

Как «это все» делать в сложившейся ситуации, навряд ли знал он сам. Но уже то хорошо, что фальшивые голоса аллилуйщиков стал перебивать трезвый голос критики.

На прощание Ельцин еще раз поблагодарил за публикацию в итальянской газете, но, подумав, сказал:

— Они вам этого не простят. И как в воду глядел.

Дня через два мне позвонили из КПК — Комитета партийно­го контроля при ЦК и предложили явиться по распоряжению Соломенцева. Ничего хорошего такие вызовы не предвещали. Угрюмый Михаил Соломенцев, член Политбюро и председатель КПК, был из­вестен стране как инициатор повсеместной вырубки виноградни­ков. И как соратник Лигачева по желанию заставить народ ходить по струнке, а также по борьбе за клановость номенклатуры.

В назначенный час меня встретили на Старой площади в при­емной Соломенцева, но повели к управделами ЦК Николаю Кру­чине. Он был заместителем председателя КПК на общественных началах. Не хватало еще, чтобы обозревателем АПН занимался сам член Политбюро! Но это меня лишь ободрило. На столе у Кру­чины открытая папка, а в ней газета «Каррера дела Сера» и пе­ревод моего интервью, отпечатанный на машинке, испещренный красным и синим карандашами.

— Статью, — сказал тихо Кручина, показав пальцем на интер­вью, — обсуждали на заседании Политбюро. Возмущались. И нам поручили вызвать тебя и исключить из рядов КПСС. За клевету на руководство партии. Соломенцев перепоручил это дело мне.

Исключение из партии в идеологическом цехе влекло за со­бой освобождение от работы. С волчьим билетом в зубах. И я уже чертыхнулся про себя: опять придется искать, где добывать для семьи кусок хлеба.

Было видно, что поручение это для Николая Кручины, как в горле острая кость. Он не смотрел мне в глаза, а молча переби­рал в папке бумаги.

Мы с ним давно знали друг друга. Николай Ефимович был пер­вым секретарем Целиноградского обкома партии, когда два го­да подряд мы проводили на целине читательские конференции. Я работал ответсекретарем «Казахстанской правды» и возглавлял журналистские десанты в Целиноград. А после встреч с читателя­ми Николай Ефимович приглашал нас на ужин и там говорили «за жизнь». Затем я наезжал в Целиноград из «Правды», и мы с ним ближе сошлись, найдя общие алтайские корни.

— Я недавно в Новосибирск летал, — круто свернул от темы нашей встречи Кручина. — Сразу поехал на могилу сына. Она ухо­жена — друзья следят. Хороший там народ.

Он посмотрел на меня, в глазах его стояла тоска. Душевная рана сильно болела в Целинограде, кровоточила и теперь.

— А может, ты не давал интервью, просто с кем-то поговорил, а они все придумали, — нехотя вернулся он к теме. Ему не хоте­лось меня топить, и он бросил первый спасательный круг. — На­пишем это в справке для Политбюро и делу конец.

— Ну как не давал? Давал,— отодвинул я спасательный круг. — Отпираться — грязное дело.

— Конечно, — согласился Кручина. — А вот ты будто бы назвал Лигачева конвоиром демократии. Или не называл? Егор Кузьмич об­вел это место синим карандашом и вопрос поставил большой.

— У него что, другого занятия нет? — сдерзил я не к месту. — Называл. И другое о нем говорил. Могу же высказать свое мнение.

— Зря ты так, — беззлобно сказал Кручина. — Я с ним вме­сте в Сибири работал, там его все уважали. Это в Москве не уго­дишь никому.

Он еще бросал спасательные круги, но они проплывали мимо.

— Вот здесь ты будто бы говоришь о московском пленуме, — сказал Кручина почему-то с усмешкой, — читаю по тексту: «Горба­чев сидел в президиуме красный, с испуганным взглядом. Мыс­ленно он видел, как партийные подхалимы будут завтра топтать его точно так же, как Ельцина». Михаил Сергеевич подчеркнул это место трижды красным карандашом. Ведь ты же не мог это гово­рить — они придумали сами?

— Ну почему не мог,— пожал я плечами. — Говорил. Я сам видел это из зала.

— Глаза бы тебе завязать, — рассердился Кручина. — Мне бы меньше было мороки.

Он о чем-то задумался, потом спросил:

— А ты свой текст визировал? У нас такое правило: тексты интервью обязательно приносят на визу.

— Нет, не визировал, — признался я. — У западных журнали­стов это не принято.

— Принято — не принято, — как-то обрадовано передраз­нил Кручина. — А у нас принято. Вот и напишем: интервью давал, но для визирования газета материал не представила — попра­вить текст не имелось возможности. Ты обещаешь быть бдитель­нее, а мы ограничиваемся беседой с тобой и списываем дело в архив.

На том и сошлись.

Николай Ефимович пошел проводить меня до лифта и в ко­ридоре негромко сказал:

— Слушай, не трогай ты их. Они на тебя злые, как черти. А нам не хочется рубить головы.

Видимо, не было уже прежнего лада внутри верхушки КПСС, если командный рык Политбюро воспринимали как бурчание привередливого начальства.

Да и за что было уважать Политбюро, когда оно целенаправ­ленно работало против своей страны. Обдуманно или по недо­мыслию — суть не меняется. И это не оговорка. Это, можно ска­зать, установленный факт — свидетели ему многие документы.

2

88-й был самым роковым годом в послевоенной истории СССР. В нем нашей стране были нанесены раны, несовместимые с жиз­нью государства. Не зря блуждающие по власти либералы-боль­шевики усиленно кивают сегодня на 91-й год. Тогда, мол, рухнул Союз, а они пришли склеивать из обломков Россию. Их с удоволь­ствием поддерживают партократы, сидевшие в роковое время в Кремле или около него, а сейчас гуляющие с членскими билетами «ЕдРосов». Но это обманка для простоватых окуньков-патриотов. 91-й — только последствия. Слом хребта Советскому Союзу состо­ялся в 88-м. И добивали неподвижное тело в 89-м и 90-м.

Чтобы поставить на колени любую державу, чтобы рассыпать ее на бесформенные кусочки, не обязательно наносить по ней ядерные удары. Достаточно дезорганизовать систему управления экономикой и обрушить финансовую базу. Не десантом зарубеж­ных коммандос, а руками властей этой державы. Изнутри, под ви­дом назревших реформ.

Горбачев понимал: задуманное им дело буксует, надо идти на прорыв. Запретительные инструкции брежневского аппарата по-прежнему висели удавкой на шее хозяйственников. Как бы снять эту удавку?

В конце 86-го председатель КПК при ЦК Михаил Соломенцев передал генсеку записку о результатах проверки инцидента в Ир­кутской области с руководителями объединения «Радиан» Мини­стерства электронной промышленности. Объединение передо­вое, но успехов добивалось в обход запретительных инструкций из Центра, а по сути — в обход закона. За это прокуратура облас­ти арестовала хозяйственников и даже поместила в психушку.

Использовав записку как повод, Горбачев продиктовал пору­чение Предсовмина Рыжкову и члену Политбюро Зайкову: «До ка­ких пор действующие в стране инструкции будут ставить инициа­тивных руководителей в положение лиц, нарушающих закон. Мы не раз говорили, что нужны новые нормативные документы, отве­чающие духу и требованиям съезда. Следует подготовить на этот счет предложения для рассмотрения на Политбюро ЦК». И подго­товили. И рассмотрели.