С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

Тов. Быков (в белой шапке) среди гиляков, своих учеников.

Получив рыбу, гиляк не стал ее ни варить, ни жарить. Мелко нарезав, он принялся уплетать ломтики сырьем, всякий раз запивая чаем и заявляя, что очень вкусно. Так за несколькими чашками чая сырая рыба была им съедена пешком.

После чаепития стали укладываться. Приказчик из Хандузе, сторож и Быков устроились на японском помосте, покрытом цыновками, гиляк-почтарь улегся на полу, пожилой кореец с женой на возвышении, напоминающем полати.

Спать никому не хотелось, и люди разных наций и культур, прибывшие на остров с разных концов земли и неожиданно столкнувшиеся в тесной сторожке, попробовали затеять между собой беседу.

Вначале рассказывали друг другу, кто на чем приехал. Затем языки развязались, люди стали говорить о самих себе. Приказчик из фактории поведал свою биографию: он родился на Сахалине в семье каторжника, хорошо помнит каторгу и рассказывает о жутких днях, когда люди, чтоб избежать непосильной каторжной работы, рубили себе руки, добровольно подвергались порке, убегали, зная, что податься с острова все равно некуда.

Приказчик из Хандузе в те времена был мальчиком, но в детской памяти хорошо запечатлелись имена каторжных палачей, тюремных надзирателей и стражников, отличавшихся особой жестокостью. Он не забыл о существовавшей тогда кучке гиляков, которых начальство каторги приспособило для поимки беглых и за эту работу платило по установленной «таксе» за голову убитого беглого каторжника 1 руб. 50 коп., за доставленного «живьем» три целковых.

— Многие из этих ловцов умерли, а иные до сих пор живут здесь, на острове. Из уцелевших мне лично известны гиляки по имени: Ворон, Катька, Нырен и Верка, — сказал приказчик и после некоторой паузы добавил: — Нырен здесь, между нами.

Все недоверчиво поглядели на рассказчика, но никто не произнес ни слова.

— Верно я говорю, Нырен? — спросил приказчик человека, лежавшего внизу.

— Однако правильно. Нырен — это я, — равнодушно ответил гиляк, ехавший с женой на работу в Катангли.

И он ни на минуту не вздумал отпираться или скрывать этот факт. Даже сейчас, по прошествии 25 лет, ему непонятно, какую позорную работу заставляло его делать начальство.

Нырен добавил, что каторга окрестила его кличкой «Ванька Крученый», но почему дали ему это прозвище — не знает. Он охотно подтвердил все рассказанное приказчиком, даже добавил, что ему памятно людоедство среди ссыльных, когда каторжники прокладывали Тымовскую дорогу и голодали.

Ночь в сторожке прошла быстро. Утром в ней было еще холоднее, но никого это не тревожило так, как Быкова. Гиляк-почтарь, едва рассвело, запряг своих собак в нарты и пустился в дальний путь; другой гиляк, с женой, тоже готовился к отъезду; приказчик уехал несколько минут назад; не мог уехать лишь Быков, чей каюр, орочон Володя, вчера уехал к себе в стойбище и обещал вернуться сегодня утром.

Было уже не рано, но Володя не возвращался.

Быков знает: туземцы никогда не нарушают данного ими слова и обещания выполняют в точности. Вероятно, что-нибудь задержало Володю.

Жаль было уходящего дня. Здесь, на севере, дорожат каждым светлым часом короткого зимнего дня, выезжают пораньше, чтоб побольше проехать, между тем молодой орочон безжалостно расточал дорогое время.

Быков, потеряв терпение, пошел в стойбище орочон искать своего загулявшего каюра. В стойбище Володи не оказалось. Орочоны сказали, что пошел в тайгу искать своих оленей, отпущенных для подыскания себе корма.

От скуки Быков стал осматривать стойбище из семи палаток, в которых обитали шесть орочонских и одна тунгусская семья.

Палатки были из тонкой бязи, в каждой стояла железная печка с трубой, выходящей на улицу. Пол в палатках сделан из веток лиственницы, настланных тонким слоем. В каждой палатке, против входа, на стене висит карман и на нем крест, нашитый из красной материи. Вокруг стен лежат свернутые оленьи шкуры, одежда. Кое-где видны швейные машины.

Все остальное имущество туземцев находилось во дворе, в корзинах из березовой коры, обтянутых оленьей кожей.

Быков стал спрашивать, что означает нашитые кресты, но ответить никто не мог. На вопрос, веруют ли орочоны, последовал ответ:

— У нас бог нет, наша бога не знает.

Между тем орочонские дети носят на шеях различные амулеты — куски дерева, звериной кожи, иногда это бывают зубы оленей или небольшие оленьи челюсти.

Вскоре приехал каюр Володя, запряг оленей и, желая повидимому наверстать время, погнал животных. Через два часа примчал в Хандузе, откуда назавтра предстояло выехать в Ноглике. Расстояние в 75 километров на этот раз предстояло покрыть на собаках.

На «собачьем экспрессе» Быков никогда еще не ездил. Он с опаской впервые уселся на нарту, запряженную десятью собаками, и все осведомлялся у своего нового каюра, молодого гиляка по имени Онюнь, из стойбища Чайво, не очень ли тяжело «лающим коням» тащить двух человек с некоторым багажом. Онюнь доказывал, что мог бы захватить еще двоих пассажиров — для собак это не представило бы большого труда.

«Собачий экспресс» оправдал свое название. Нарты летели по снежному пустырю с быстротою стрелы, пущенной из лука. В пять часов вечера Быков сидел уже в культбазе, недавно выстроенной в Ноглике, и расспрашивал о работе медицинской части базы.

Здесь было о чем потолковать.

Благодаря тому, что работа медицинской части базы оказалась на должной высоте, шаманы в этом районе получают полную отставку. Когда кто-то из русских задал заболевшему гиляку вопрос, почему он не приглашает шамана, последовал ответ:

— А дохдор сачем?

О том, как велико становится в этой глуши влияние врачей, можно судить по нескольким запискам, присланным начальнику экспедиции врачей доктору Я. Р. Рабину ликвидировавшими неграмотность гиляками.

К примеру записка гиляка Мылкина, переданная через земляков, гласит дословно следующее:

«Пиритай дохдору таварус дохдор бырхачи (приходи) я очин былной бырхачи и ликарства собой хачи (бери)».

Другой гиляк прислал записку, в которой не только приглашает врача, но разъясняет, какие надо принести ему лекарства. Оказывается, с собою нужно взять иод, потому что это «очин хоросу охт», т. е. очень хорошее лекарство.

Узнав на базе, что недалеко от Ноглике, на промысле Катангли, не ладится дело с постройкой больницы, Быков немедленно выехал туда, добился отвода места для постройки промысловой больницы, обследовал санитарное состояние промысла и урегулировал вопрос о помещении фельдшера. Закончив медицинские дела, он собрался в дальнейший путь, который на этот раз предстояло проделать по замерзшей реке Тымь. До стойбища Чирево — конечного пункта поездки Быкова — ехать предстояло двое суток.

В Ноглике ему рекомендовали столковаться с каюром Ифтом, гиляком, чьи ездовые собаки славились в этих местах. Быков последовал совету и, едва кончилась длинная зимняя ночь, выехал на нартах, управляемых Ифтом.

Был последний день февраля, нарты мчались десять часов по льду замерзшей Тыми.

Останавливались лишь за тем, чтобы подкормить собак юколой и китовым салом. В этот день прошли девяносто километров. На одной из остановок Быкову удалось подстрелить рябчика, он пошел взять свою добычу, но провалился в снег выше пояса, так что едва выполз. Гиляк объяснил ему, что в тайгу зимой ходить без лыж нельзя.

На пути из Ноглике в Иркир Быкову пришлось познакомиться с неизвестной ему особенностью гиляцких собак, заключающейся в том, что они набрасываются на все, встреченное ими на пути, и рвут на части. Если торчащий вдали пень они примут за живое существо, немедля помчатся к нему во весь дух, но по мере приближения уменьшат свой пыл, поняв ошибку.

В дороге встретили нарты какого-то военного отряда. Впряженные в них собаки были измазаны кровью: выяснилось, что они разорвали встреченную на пути свинью.

1 марта прибыли в Иркир. Здесь у Быкова оказался знакомый крестьянин, у которого он остался на ночевку. Крестьянин предложил Быкову отпустить каюра Ифту обратно, пообещав отвезти его в Адатымово, откуда совсем близко к стойбищу Чирево. Ифту распрощался с Быковым и уехал к себе в стойбище.

На утро следующего дня, когда покидали Иркир, стоял сильнейший мороз. В Адатымово оба — Быков и его знакомый — приехали обледенелыми, но Быков забыл об усталости и холоде. Отсюда до стойбища Чирево, где ему предстояло начать трудную просвещенческую работу, осталось всего тридцать километров.

На тысячекилометровых пространствах Дальнего Востока такое расстояние рассматривают как небольшую прогулку.

Стойбище Чирево

Быков приехал к месту своего назначения — в стойбище Чирево — и через несколько дней после приезда, освоившись с новой обстановкой и людьми, начал писать дневник, точнее — записывать свои впечатления о делах и днях, проведенных в сахалинской глуши.

5 марта, в половине одиннадцатого ночи, в его тетради появились первые строки о пребывании в Чирево.

«Мы, то есть я и знакомый крестьянин, прибыли в Адатымово 2 марта. С помощью одного из местных комсомольцев мне удалось в тот же день попасть в Чирево, где обитают будущие мои ученики.

Как все гиляцкие стойбища, расположенные на берегу Тыми, Чирево отличается своей разбросанностью.

Первые же впечатления подтверждают, что некоторые гиляки занимаются сельским хозяйством: кое-где встречаются возле юрт лошади и коровы, обычно редкие на Сахалине, но есть среди гиляков бедняки, имущество которых заключается в одной собаке.

Председатель чиревского туземного совета гиляк Пимка в момент нашего прибытия в стойбище находился на реке. Он стоял на льду и энергично молотил на нем овес. Узнав о моем приезде, он немедленно пригласил меня с комсомольцем к себе в юрту и там стал подробно расспрашивать о причине моего появления.

Я сказал, что приехал обучать гиляков грамоте и политграмоте, но тут же заметил, что слово политграмота ему непонятна.

Стал расшифровывать, что вот буду учить людей читать, писать и рассказывать им подробно про советскую власть. Пимка меня повидимому понял. Он тотчас же взял ключ и повел нас к игрушечно-маленькой юрте, построенной на опушке тайги.

Когда вошли внутрь, он стал говорить, и из слов его было понятно, что эта юрта предназначена под школу и жилище учителя.

Юрта состояла из одной комнаты, грязной и пустой. Осмотрев ее, мы втроем, адатымовский комсомолец, Пимка и я, решили, не теряя времени, обойти юрты обитателей Чирево и других стойбищ, чтобы произвести запись желающих заниматься в школе!

Ходили, объясняли, рассказывали и в первый же день навербовали девятнадцать человек.

В тот же день вернулся в Адатымово: оставаться в холодной, грязной, нетопленной юрте не хотелось, к тому же надо было кое с кем потолковать. В Адатымове вечером собрались партийцы и комсомольцы, выслушали план моей работы по ликвидации неграмотности среди чиревских туземцев, дали ряд советов и постановили:

— Адатымовские комсомольцы должны побелить и вымыть юрту-школу, перевезти в нее столы и скамьи, придать ей соответствующий вид.

Не откладывая дела в долгий ящик, комсомольцы выполнили обязательство, и на другой же день мне удалось начать занятия со своими учениками.

Должен заметить, что для гиляков мой приезд — явное событие. Редко, все же появляется здесь новый человек. Они ни на минуту не оставляют в юрте меня одного. Ребята и взрослые приходят запросто, как к себе домой, долго сидят, внимательно ко всему приглядываются, особенно к развешанным по стенам плакатам. Председатель тузсовета Пимка, увидав на одном из плакатов паровоз, торжественно заявил гилякам, что на таком самом он ездил из Владивостока в Хабаровск на туземный съезд. Это было сказано с гордостью: остальные гиляки никуда за пределы острова не выезжали и паровоз даже на картинке увидели впервые.

Занятия начались в день моего переезда из Адатымово в стойбище и, против ожидания, успешно. На занятия явились тринадцать учеников из ближайших стойбищ, и среди них была одна мамка (так гиляки называют женщин). Азбуку и счет все они усваивают довольно быстро, но основы политграмоты растолковать им оказалось не легко. Как объяснить им, что означает слово «рабочий», если они отроду не видели в своей глуши ни одного рабочего. Приходилось подыскивать наиболее простые слова и примеры, которые были бы понятны для всех.

Метод, по которому я начал заниматься с гиляками, вероятно отсутствует в системе преподавания. Занимаемся так: показываю им две-три буквы, затем предлагаю повторить. После этого вручаю им ножницы и азбуку, чтоб, глядя в нее, вырезывали буквы. Вырезывают гиляки хорошо, и то, что ими было вырезано, они могут уже начертить на бумаге. Бумажные буквы их собственного производства я смешиваю, достаю одну из усвоенных уже ими, предлагаю назвать ее, после этого учу писать.

Кстати, одно из впечатлений первого дня занятий: двое моих учеников не умывались повидимому с самого рождения. Выдав каждому из них по куску мыла «Пионер», предложил им основательно помыться, затем прийти на занятия. Оба ушли и вскоре вернулись умытые, но не очень-то добросовестно. Пришлось домывать их самому.

Что еще можно сказать о первом дне занятий нашей стойбищной школы? Уже поздно, скоро одиннадцать часов ночи, но один из моих учеников сидит и старательно рисует праздник медведя.

Сторож школы — молодой гиляк — вступил в состав учеников. Он пришел из стойбища, расположенного в 15 километрах отсюда, и поселился вместе со мною в юрте. Грязен он, как и все почти гиляки. Завтра придется его основательно вымыть. Имя его я разобрал не сразу, хотя оно коротко. Зовут его — Офть.

Стойбище спит. Протяжно воют гиляцкие собаки. Ученик, рисовавший медвежий праздник, ушел, пообещав закончить свою работу завтра.

На этом пока закончу запись о первом дне в Чирево.

6 Марта

Второй день моего пребывания в Чирево начался незаурядно.

Рано утром в юрту-школу вошла молодая гилячка, молчаливо уселась на одну из скамей и опустила голову. Она не произносила ни одного слова, не смутило ее то, что я был полуодет, меня же поразило украшение на ее ушах: две серьги, сделанные из серебряной проволоки, каждая весом примерно в сто граммов. Эти серьги так оттягивали ей мочки, что они доходили до половины щеки.

По ее виду можно было предположить, что пришла она к нам в юрту не из простого любопытства, а по какому-то делу. На вопрос о цели прихода, возможном ее желании заниматься и тому подобном последовало молчание.

Офть пояснил, что по-русски она ничего не понимает. Женщина продолжала сидеть, не меняя положения, напоминая восковую фигуру в музее.

С трудом я догадался, чем вызван был ее визит. Дело в том, что, записывая желающих заниматься в школе гиляков, я старался навербовать женщин, и для этого некоторым гилячкам мною были розданы привезенные с собою стеклянные бусы.

Не иначе, как за ними явилась и эта модница. Порывшись в вещах, достал и подал ей бусы.

Схватив их, она, не проронив ни звука, стремительно выбежала из юрты.

Сахалинская гилячка с ребенком.

Я подумал: из этих вот дикарок надо вербовать учениц в нашу школу. Учить их труднее, чем заведывать учреждением, как было со мною до сих пор.

Между прочим среди моих учеников преобладают парни. На занятия является всего одна девушка. Даже бусы не помогли привлечь гиляцких женщин к учебе. Причина здесь кроется в том, что туземцы считают женщину существом нечистым, относятся к ней немногим лучше, чем к животному, и не считают нужным ее обучать.

Морской зверь — нерпа. Мясо его гиляки едят, из шкуры шьют теплые вещи.

Даже к маленькому ребенку, если это мальчик, гиляки относятся с большим почтением, чем к женщине, пусть хоть и пожилой. Это я проверил на факте: вчера в юрту одного гиляка приехал из соседнего стойбища гилячонок лет двенадцати. Гиляцкая «мамка» тотчас же стала готовить гостю угощение — чай, рыбу, нерпий жир и соленую воду: Все это она поставила на маленький столик рядом с нартой прибывшего.

Мальчик сидел со старшими, курил табак и беседовал с с ними как равный. К детям мужского пола гиляки относятся как ко взрослым, между тем женщина не имеет права сидеть за одним столом с мужчинами. Она должна есть отдельно то, что остается после мужчин.

Кое-что узнал о своих нынешних учениках. Записываю, потому что это касается гиляцкого быта и нравов.

Четырнадцатилетний Типан, сын председателя тузсовета Пимки, не может пожаловаться на одиночество: отец еще два года назад купил ему жену. Другому ученику — Чхаурну, едва насчитывающему семнадцать лет, родные тоже купили «мамку». Покупка и продажа детей — среди гиляков нередкое явление.

Недавно в Чирево произошел интересный случай: один гиляк, разошелся с женой и взял к себе дочь, девочку пятнадцати лет, которую немедленно продал другому гиляку, очевидно в качестве жены для сына.

«Покупатель» немедленно увез свою «покупку» в далекое стойбище, на западный берег Сахалина. Мать проданной девочки обиделась, но лишь по той причине, что муж не поделился с нею деньгами, вырученными за продажу девочки. Она даже ходила к председателю Пимке жаловаться, и тот сообщил о происшедшем в Ноглики.

Чем вся эта история окончится, пока неизвестно, но факты, подобные этому, здесь, к сожалению, пока еще часты. Правда, советские законы ведут борьбу с продажей детей, но Сахалин стал нашим всего пять лет назад. Здесь нужно еще много и долго работать.

Занятия в школе постепенно развертываются. Уже составились две группы — дневная и вечерняя. Трудно заниматься с первобытными учениками, но делаю это охотнее, чем обычную работу в учреждении. Гиляцкая молодежь очень способная и быстро усваивает все, о чем мы говорим на уроках. Поэтому не жаль энергии, затрачиваемой на уроки.

Сегодня, во время занятий, пришел ко мне ближайший мой сосед, гиляк Локзаин, попросил оказать медицинскую помощь его ребенку.

Освободившись, пошел к нему в юрту, очень большую, составленную из кольев, покрытых соломой, поверху засыпанную землей. Посредине в потолке отверстие: в него проникает свет, из него же выходит по трубе дым от железной печки, установленной в юрте.

Жилище моего соседа на метр врыто в землю. Вокруг стен устроены широкие нары, под ними сладко спят собаки. Грязь в юрте неимоверная.