С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

Осмотрев ребенка, вступил с Локзаином в беседу: толковали о гиляцкой нищете. Главная причина по его мнению кроется в том, что «юколы мало, дом построить не могу, заработку нету, охота плохой, казна не помогает, потому гиляки бедный».

Гиляки узнают азбучные истины

Идут дни, подвигаются вперед занятия, и гиляки относятся к ним очень хорошо, исправно посещают школу, прекрасно усваивают уроки, — словом, ребята способные, такие могут выйти в люди, если ими хорошо руководить.

Лучший показатель внимательного отношения туземцев к школе — то пополнение, которое прибыло. Прибавилось немного, всего три ученика, но нельзя ни на минуту забывать, что это всего лишь гиляцкое стойбище, заброшенное в дебри глухой сахалинской тайги. Здесь вообще-то каждый обитатель на счету.

Двадцать с лишним человек из народа, не имеющего своей письменности, никогда не бывавшего за пределами острова, учатся у меня азбуке, чтению, письму и еще кое-чему такому, что трудно объяснить в нескольких словах.

На каждом уроке рассказываю своим ученикам о переменах, происшедших в огромной стране со времени Октябрьской революции, о том, как видоизменяется жизнь и взаимоотношения людей, как переделывается труд, какие формы он принимает и должен иметь.

Ученики внимательно и с любопытством слушают политграмоту в самой примитивной моей передаче, когда я замечаю, что то или иное место моего рассказа им недостаточно понятно, начинаю говорить об этом же снова, еще проще, еще популярнее.

Гиляки мне определенно нравятся. У них есть своя культура, первобытная, но заслуживающая поощрения. Гиляки не знают воровства, обмана, никогда не совершают преступлений из корысти, не убивают людей. Пускающийся на обман или кражу гиляк редок, как белая ворона.

Царское правительство, чтобы держать «инородцев» в полном себе подчинении, спаивало их водкой и спиртом. А пьянство, как известно, порождает и другие пороки. Такова была культура, насаждавшаяся в прежние годы царизма в сахалинской тайге.

Не желая организовать гиляков, не принимая никаких мер для их просвещения, старый строй делал все возможное, чтобы туземцы пребывали в постоянной нищете. Организованный гиляк был страшен правительству каторги так же, как сознательный рабочий.

Не получая никакой поддержки и помощи, гиляки жили древними таежными способами, которые иначе, как первобытными, не назовешь.

Поймал рыбу, наелся — сыт.

Подстрелил зверя, сменял ценную шкуру на водку — пьян.

Не удалось раздобыть того и другого — значит, голод. Гиляки, предоставленные в своем промысле воле стихии, знают, что если нет юколы, — значит, беда. А в чем кроется причина недостатка юколы? В недолове рыбы. Отчего происходит недолов? Оттого, что отстающий от жизни не меньше чем на век туземец вынужден ловить рыбу древними способами. У него нет современного снаряжения, он даже не знает толком о его существовании.

Почему же казна не помогает? Разве советская казна не поддерживает в первую голову бедняков? Конечно поддерживает, отвечал я сам себе на вопрос, но для этого им надо соорганизоваться в коллектив и всем вместе заявить ходатайство о поддержке со стороны государства.

«Коллектив» — это слово по-иному звучит в дьявольски далекой глуши, где люди живут первобытным укладом. Но почему бы гилякам не организоваться в коллектив? У них достаточно много для этого предпосылок. Не они ли делятся друг с другом всем, что имеется у них в юрте? Не у них ли крепок обычай ни в чем не отказывать человеку, который просит?

Наконец, не у гиляков ли чрезвычайно развита взаимопомощь решительно во всем? Разве не заслуживает внимания их способ преодоления беспризорности? Здесь, в тайге, не знают этого слова. Если дети лишаются родителей, они ни на минуту не остаются сирыми. Их немедленно распределяют по юртам, и ни один самый бедный гиляк не откажется взять к себе ребенка покойного соседа. Больше того: относятся к чужим детям ничуть не хуже, чем к собственным, это я сам могу засвидетельствовать.

Обсудив все это, еще больше пришлось мне призадуматься над словом «коллектив». У нас, в Советском союзе, трижды доказано, что коллектив — единственный выход из нужды, что он переиначивает и труд и жизнь. Но как объяснить это туземцам, отстоящим так далеко даже от островного центра?

Уже давно доказано, что на Сахалине возможно земледелие. Здесь, в Чирево, им занимаются, но такими способами, какие применялись тому назад несколько столетий. Лучшим примером может быть случай с картофелем. Русские крестьяне, живущие в недалеких от стойбища деревнях, предложили гилякам научиться выращивать картофель, и дали им некоторое количество этого овоща для посадки.

Гиляки вняли совету: взяли картофель, засадили в землю и назавтра же явились к месту посева, чтобы снять урожай. Выкопали засаженную накануне картошку и были немало удивлены тому, что ее не прибавилось. Никак не могли понять, почему русские получают от каждой засаженной картофелины много, а у них ничего не уродилось.

Итак, меня одолевает мысль о необходимости создать в Чирево туземный сельскохозяйственный коллектив. Чтобы поскорее претворить ее в жизнь, я написал подробное письмо в районный исполнительный комитет, запросил разрешения совета и инструкций.

Позавчера оттуда прибыл ответ.

Разрешили, одобрили, прислали все необходимые сведения и инструкции для организации гиляцкого колхоза.

Теперь надо созвать на собрание всех обитателей стойбища Чирево и хорошенько потолковать с ними. Поехал за подкреплением в Адатымово, получил в подмогу трех тамошних комсомольцев, и все вместе двинулись в Чирево.

Мои дневные ученики дожидались в школе возвращения своего учителя. Они были в полном сборе, и на этот раз занимался с ними не я один; трое адатымовских комсомольцев, не теряя времени, занялись преподаванием. Урок получился насыщенным и очень содержательным. Один преподаватель хорошо, а четверо лучше.

Вечером созвали чиревских гиляков в школу на собрание по вопросу об организации сельскохозяйственного коллектива.

Никто из них не понимал толком, для какой цели созывается собрание, но явились все.

Комсомольцы и я очень подробно и просто объясняли цель, для которой созваны нами чиревцы. Были прочитаны и детально разъяснены инструкции, рассказано о превосходстве коллектива над слабым нищенским хозяйством отдельных гиляков.

Туземцы единогласно выбрали меня секретарем собрания. Не теряя времени, я начал проводить с ними беседу том, что будет сделано для улучшения жизни коренных жителей Сахалина — туземцев.

Я рассказал им о возможностях, которые открывает острову наш пятилетний план строительства, объяснил, что пятилетка покажет подлинное лицо Сахалина.

Мне кажется (комсомольцы это подтверждают), чиревские гиляки были заинтересованы тем, что я им сообщил. Моя беседа имела целью показать Сахалин недалекого будущего тем, кто живет в нем и меньше всего об этом знает.

Когда я толковал о перспективах рыбного дела на острове, как оно представлено в пятилетке, гиляки слушали, точно интересную сказку. Они, не знающие другого лова, кроме берегового, услыхали о том, что теперь специальные суда будут выходить навстречу рыбе, что на смену жалким юкольникам идет высококачественный засол, строятся консервные заводы, рефрижераторы (долго приходилось пояснять им, что это за штуки), что рыбы будет выловлено в двадцать раз больше, чем сейчас ее добывают на Сахалине, и для этого государство (гиляки имеют об этом слове самое отдаленное понятие, им больше говорит слове «казна») вкладывает в рыбную промышленность острова около 38 миллионов рублей.

Рассказал им, как будет в пятилетке развернута добыча леса, угля и нефти, сколько комбинатов, заводов, фабрик, рудников и вышек прибавится за эти несколько лет. Говорили о сельскохозяйственных и рыбацких коллективах на Сахалине, об их достижениях, о том, как много выиграли люди променявшие свое единоличное хозяйство на колхозное, потому что казна советская пошла им навстречу, дала и машины, и семена, и снасти, и наживу, и людей, которые обучают работать по-новому.

Гиляки слушали внимательно, но когда я предложил им создать у себя в Чирево такой же вот коллектив, большинство ответило вежливым молчанием. Гиляки привыкли работать бессистемно или вообще не работать, их не пугает даже нищета, и тот факт, что в коллективе надо работать не покладая рук, просто пугает их, привыкших удовлетворяться куском юколы, а затем лежать весь день брюхом вверх.

Но адатымовских комсомольцев, также и меня, не смутило молчание гиляков. Ответили мы тем, что стали еще упорнее агитировать, на этот раз не безуспешно. Пятеро гиляков изъявили желание вступить в коллектив.

Может быть где-нибудь в центре нашей страны такой результат сочли бы ничтожным, но здесь, в глухом стойбище, и это было большим достижением. Мы решили для начала организовать коллектив из пятерых записавшихся, будучи уверены, что впоследствии найдутся желающие пополнить колхоз.

Важно было другое: одновременно с азбукой туземцы узнавали азбучные истины. Мои ученики уже начинали читать по складам. Спустя несколько недель они будут читать свободно. Так и в этом деле, с коллективом: на собрании гилякам была преподана азбука, появление колхоза можно будет приравнять к чтению по складам, а затем, если он привьется и притянет еще и других, о, тогда можно будет смело сказать, что гиляки научились при советской власти читать свободно.

Пусть не покажется смешным тем, кто будет читать впоследствии мой дневник, тот факт, что наше серьезное собрание закончилось несколько легкомысленно: когда закрылось собрание и в моей юрте, то есть в школе, остались ученики, все они пристали с просьбой научить их танцовать по-русски. Мы не отказали им в этой просьбе.

Вместе с комсомольцами, как умели, показывали танцевальные приемы, затем учили петь «Интернационал». Так вот, между пляской и песней, мы научим туземцев кое-чему другому: научим их перестроить на новый лад свой труд, быт, всю свою жизнь.

Рисунки моих учеников

Первые двенадцать дней моего проживания в Чирево заслуживают того, чтобы сделать некоторые выводы.

Учениками я доволен. Они уже усвоили азбуку, понемногу разбираются в складах, скоро будут недурно читать и лучше усваивать беседы по политграмоте.

Два ученика — Офть и Неоргун — никак не могут заучить пять букв — Б, В, Д, Т и П. Все время они их путают и никакими силами не могут их приучить к этим согласным Но удивительное дело: читая по складам, они все эти не дающиеся им буквы произносят совершенно правильно.

Дни сейчас переуплотнены еще больше, чем в первое время. Вначале приходилось вербовать гиляков лишь в школу, а сейчас прибавился еще и коллектив. Вопрос об его организации отнимает у меня очень много времени. Несколько раз ездил в Адатымово толковать с ячейкой о делах будущего колхоза, звонил оттуда по телефону в окрисполком, столковывался о некоторых деталях, просил прислать будущему колхозу сельскохозяйственные орудия. Обещали помочь.

Адатымовская ячейка выделила одного опытного крестьянина, чтобы инструктировал вступивших в коллектив чиревских гиляков в вопросах сельского хозяйства. Кроме того столковались с иркирским колхозом, пообещавшим запахать и засеять землю нашему нарождающемуся коллективу.

Этот колхоз находится в дюжине километров от Чирево, и мы решили устроить экскурсию вошедших в чиревский коллектив гиляков в село Иркир, на реке Тыми. Пусть на опыте иркирского колхоза убедятся в преимуществах коллективного труда перед единоличным да еще первобытным.

Мне удалось завербовать еще одну гиляцкую семью, две другие попросили о принятии их сами. Таким образом в «Первый сахалинский туземный колхоз» вошло восемь гиляцких хозяйств.

Колхозу решено придать огородно-полевой уклон, но будут сеять и хлеб — овес, пшеницу.

Адатымовские комсомольцы в связи с созданием гиляцкого колхоза частые гости в Чирево. Они — верные помощники во всем; помогают и мне в школьных делах.

На-днях комсомольцы принесли моим ученикам приглашение адатымовской школы посетить ее спектакль. Они отправились очень охотно, и лишь позже мне удалось узнать, что их не столько интересовал спектакль, сколько гармошка, на которой играл после спектакля тамошний гармонист.

В Адатымове издавна принято, что после спектакля непременно играет слепой гармонист, а собравшиеся пляшут под его музыку. Комсомольцы использовали приподнятое гармонией настроение, затеяли игры и умудрились втянуть в них моих учеников, которые вскоре так разошлись, что даже в пляс пустились. И, надо сознаться, это было уморительно. Русские танцы в исполнении гиляков получаются занятной карикатурой.

Веселье в адатымовской школе длилось до четырех часов утра.

Возвращались назад в стойбище пешком.

___

Сегодня устроил соревнование между двумя учениками: кто больше и лучше перепишет из книги, кто сделает больше примеров по арифметике и кто лучше будет читать. Ребята из кожи лезут, стараются превзойти друг друга.

Никогда еще переписка не делалась так чисто, как сегодня.

Писать стали недавно. До сих пор вырезывали буквы ножницами из бумаги. Это получалось у гиляков очень неплохо. Вырезывать они большие мастера. У меня скопилась целая коллекция разных рисунков, вырезанных ими.

На рисунках они изображают все то, что видят вокруг. Рисунки поэтому так же однообразны, как все окружающее их. Из куска бумаги гиляк без всякой предварительной наметки быстро вырежет оленя или оленя вместе с всадником, нарты, запряженные собаками, медведя, иной раз еще и дерево или юрту.

Достаточно было мне дать кому-нибудь из моих учеников ножницы и бумагу, чтобы через несколько минут получить ряд прекрасных рисунков-апликаций. И никогда бы я не поверил, что так быстро и точно делают эти художественные произведения не специалисты-художники, а молодые сахалинские туземцы.

Едва ли самый опытный художник может так быстро и правильно рисовать карандашом, как гиляки ножницами. Взяв их в руки, они начинают резать бумагу с неуловимой быстротой и не отнимают от нее ножниц до тех пор, пока не закончат свою работу.

На этих страницах вы увидите работы моих учеников.

Знайте, что каждый рисунок из помещенных здесь делался без всякой подготовки. Карандаш в этом деле не участвовал. Только ножницы.

Помимо рисунков-апликаций я вывез на память о своих учениках их рисунки и письменные работы, сделанные карандашом, но они резко отличаются от рисунков, сделанных ножницами. Люди, впервые взявшие в руки карандаш, не умеют владеть им с такой же уверенностью, как давно знакомыми им ножницами. Карандашные рисунки молодых туземцев много слабее, но несомненно представляют интерес.

У меня есть зарисовка всего процесса медвежьего праздника, сделанная учеником Чхаурном из стойбища Чирево. Он подробно изобразил все моменты, из которых состоит этот весьма почитаемый гиляками праздник.

Мне пришлось однажды, еще до приезда в Чирево, присутствовать на таком торжестве, и о нем я могу рассказать подробно.

В один из январских дней 1930 года в Александровске, на Сахалине, возле клуба и на базаре появилась афиша, сообщавшая, что в стойбище Арково (находящемся поблизости от города) состоится медвежий праздник, на который приглашаются все граждане.

Всякий побывавший на Дальнем Востоке слышал о празднике медведя. Кое-что знал о нем и я. Поэтому в назначенный день вместе со многими жителями Александровска поехал в Арково, чтобы лично увидеть гиляцкое торжество.

В этот день по направлению к Арково ехало множество людей. Гиляки из самых отдаленных стойбищ, нисколько не считаясь с расстоянием, целыми семьями ехали полакомиться медвежатиной.

Но и помимо туземцев нашлись сотни любопытных, подобно мне стремившихся попасть на праздник.

Верхом на олене. Вырезано из бумаги гиляцким мальчиком.

Первое, что бросилось в глаза по приезде в Арково, — обилие зелени. По случаю праздника все стойбище было украшено елками. Возле юрты, где проживал хозяин медведя — виновника сегодняшнего торжества, стояли елки: три с одной стороны двери и три с другой. Против дверей в наклонном положении стояли еще две ели, украшенные деревянной стружкой. К этим двум елям подвесили очищенное бревно, толстый конец которого заострили и перевязали такими же стружками.

Гиляцкие мамки, выстроившись в ряд, били по этому бревну, каждая двумя палками. Делали они это очень старательно и выбивали такт.

От сруба, в котором помешался медведь, шла дорожка к месту его казни. С обеих сторон дорожки обсадили елками. Плетень из елок длиною около двух метров был поставлен на том месте, где предстояло убить медведя. На плетень натянули кусок китайского шелка, а вокруг него прямо в снег натыкали рыбу разных сортов — горбушу, навагу, кету, форель.

Елки были и здесь. Они стояли по бокам плетня, украшенные лентами из стружки, и вокруг двух заостренных столбов, к которым должны были привязать медведя. На него был надет ремень, проходивший через спину; от ремня шли две цепи, к концу каждой привязали по веревке.

Когда стойбище наполнилось народом, к клетке подошли две группы гиляков, человек по пятнадцати в каждой и взялись за концы этих веревок. Двое из группы разобрали крышу клетки, другие двое, взяв колья, стали толкать ими медведя в живот, чтобы он выкарабкался из клерки. Медведь стал вылезать. Вылезть — вылез, но пойти не мог ни вправо ни влево — только вперед. Веревки, за которые держали его гиляки, не давали ему возможности свернуть в сторону.

Медведя водили по стойбищу, дразнили, потом стали опутывать петлями, затем свалили с ног, закрутили морду, надели на него круг из соломы и прошили уши соломенными сережками.

Потом развязали и водили косолапого шесть раз вокруг юрты хозяина, который стоял у входа, держал в руках елку и ломал кончик ее о тушу медведя. Мамки во время этой церемонии оглушительно стучали по бревну, а старики сидели в юрте и готовили стрелы.

Когда гилякам наконец надоело водить зверя по стойбищу, они погнали его к месту расстрела и привязали накрепко к столбам. Хозяин и два близких родственника подвезли к медведю на нартах всю пищу, заготовленную для празднества, и с ложки, к которой приделали длинную ручку, стали кормить его.

Предварительно гиляки отогнали подальше от медведя всю публику. Во время кормления зверя его хозяин все время стоял на коленях.

Вдоволь накормив медведя, родственники отправились разбирать стенку в юрте хозяина. Эта нелепость вызвана тем, что закон запрещает мужчинам выходить через дверь перед убоем медведя.

Наконец разобрали стенку, и в отверстие вышли сопровождаемые хозяином стрелки. В руках каждого был лук и стрелы.

Между стрелками началось состязание: у кого рука сильнее, чья стрела попадет дальше, тот удостоится чести убить медведя. Молодой, здоровый, коренастый гиляк оказался победителем в состязаниях.

Он спокойно и хладнокровно стал подготовлять свое первобытное оружие, внимательно осматривал стрелы; видно было, что для него убить медведя не диковина, а самое заурядное дело, тем более привязанного медведя.

Толпа собравшихся напряженно ожидала момента казни.

Неожиданно перед публикой выступил сам хозяин, снял с головы шапку и обратился к зрителям с коротенькой речью:

— Граздане. Нас гиляк — бедный циливек истратиль на медведь праздник все. Помогите кто цем мозет. Кто мозет дай двадцать копеек, а кто мозет и больсе...

Монеты тотчас обильно посыпались в шапку гиляка. Сбор денег окончился, публика хлынула ближе к медведю, хозяин стал дразнить его, чтоб зверь повернулся боком к стрелку.

Медведь повернулся, и стрелок, натянув тетиву, пустил первую стрелу с наконечником. Стрела вонзилась в ремень которым был перевязан медведь, не причинив ему никакого вреда. Второй выстрел оказался более метким: стрела попала медведю прямо в сердце; он заревел, поднялся на дыбы, стал испражняться и тут же свалился замертво.

Не прошло и пяти минут, как тушу зверя окружили гиляки, начали свежевать его, снимать шкуру и резать на части медвежье мясо, которое теперь предстояло съесть. Медвежатину поставили варить.

Но у гиляков принято во время медвежьего праздника заедать мясо убитого зверя мясом собаки. Поэтому, прикончив медведя, гиляки придушили пару собак, освежевали их и сварили собачье мясо.