С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

Несколько слов о том, как делалась эта книга

Недавно ко мне пришел незнакомый товарищ и спросил:

— Вами написана книжка о советском Сахалине?

Я ответил утвердительно[1].

— Мне надо с вами потолковать, — сказал незнакомый товарищ. — Несколько дней назад я приехал оттуда в Москву. Моя фамилия — Быков. Работал на острове Сахалине. Заведывал отделом здравоохранения...

Через несколько минут выяснилась цель прихода ко мне товарища Быкова.

Проживая на Сахалине, он по поручению партии поехал к сахалинским гилякам с азбукой: Быкову дали трудное задание — ликвидировать неграмотность среди туземцев, живущих чуть ли не первобытной жизнью, не имеющих своей письменности, никогда не выезжавших за пределы острова.

Тов. Быков поехал в стойбища гиляков, жил там, вносил в отдаленные уголки зачатки культуры, наблюдал за бытом и обычаями народа, заносил свои впечатления в дневник.

— Вот он, виновник моего прихода к вам.

Быков вытащил из портфеля толстую, до конца исписанную тетрадь, положил на стол и начал объяснять, почему он вел дневник.

— С одной стороны — интересные наблюдения. Если их не записывать, со временем улетучатся из памяти. С другой — одиночество. Не с кем было делиться впечатлениями. Пришлось прибегнуть к записям. Образовался дневник. Как во всяком дневнике, в нем много личного, ненужного, но есть немало моментов, представляющих общественный интерес. Прочитайте, тов. Поляновский. Быть может, вам, побывавшему на Сахалине, видевшему жизнь гиляков, удастся соединить свои впечатления с моими записками и сделать книгу о том, как гиляки приобщаются к советской культуре.

Дневники Быкова давали отрывочные сведения о его поездке, его работе с гиляками и о наблюдениях над ними. В дневниках не было цельности, было много недоговоренности. Чтоб восполнить пробел, мы посвятили несколько вечеров разговорам.

Я тщательно расспрашивал, Быков подробно отвечал на все вопросы. Записи пополнились. Не было, кажется, ни одной детали, которую он мог бы добавить к материалу, накопленному для будущей книги.

— Теперь мне в Москве делать нечего. Надо снова ехать на окраину, — заявил мне Быков.

И укатил с путевкой Комитета Севера куда-то в Туруханск работать среди туземцев, оставив на мое попечение свои записки.

Присоединив к ним свои сахалинские блокноты, я принялся за книгу, которая начинается на следующей странице.

Макс Поляновский

«Кругом вода, в середине беда»

Из географии известно: часть суши, омываемая со всех сторон водой, называется островом.

Сахалин признали островом не сразу. Карты XVIII века изображали его в виде полуострова, соединяли узким перешейком с материком, и ошибка эта длилась столетие. Лишь в середине XIX столетия адмирал Невельской на своих судах проехал в том месте, где на картах изображали сушу перешейка. Ошибка стала очевидной. Установили, что Сахалин не полуостров, а остров.

Русские впервые посетили Сахалин в 1742 году, когда вдоль восточного берега проплыл один из участников знаменитой экспедиции Беринга. После исследований Невельского остров в 1849 году был занят Россией; через несколько лет на нем основали два военных поста. Правительство российской империи превратило Сахалин в место каторги и ссылки. Нетронутые богатства острова мало интересовали тогдашних правителей. Главная ценность Сахалина по их мнению заключалась в его отдаленности и оторванности от материка.

Бежать отсюда немыслимо: со всех сторон море, и потому сосланные на Сахалин дали справедливую кличку острову, где мучились. Его называли не иначе, как «кругом вода, в середине беда», или «вокруг море, а внутри горе».

Изнемогая от усталости и побоев, закованные в кандалы или прикованные к тачкам, каторжники добывали уголь, который нередко бросали здесь же никому не нужный.

Мимо ужасов царской каторги не мог спокойно пройти известный дореволюционный буржуазно-либеральный журналист Дорошевич, который, посетив остров, писал: «Не придумано еще такое преступление, какое заслуживало бы столь жуткого наказания, как сахалинская каторга». Чтобы получить яркое представление, во что превратил царизм остров Сахалин, надо прочитать о нем также очерки, написанные сорок лет назад А. П. Чеховым.

Из двух постов, основанных на острове, первую роль играл пост Александровский. В нем находился «централ» — главная каторжная тюрьма, где была сосредоточена «самая головка каторги».

Конец сахалинской каторге положила революция 1905 г.

Когда Сахалин перестал быть каторгой, царское правительство махнуло на него рукой. Даже разработка угля каким-то частным обществом прекратилась, потому что для работы в рудниках по договору с властями ему должны были доставлять ежедневно не менее 400 каторжников.

Позже выяснилось, что сюда на каторгу ссылали политических деятелей, которые в книгах и ведомостях числились уголовными, даже жили и работали наравне с теми. Найденные в архивах каторги тайные списки говорят о том, что здесь томились революционеры, но правительство, боясь, чтобы не узнали об этом массы, держало в тайне их пребывание на Сахалине.

Не стало каторги — замер Сахалин.

Население острова значительно сократилось, потому что из тридцати трех с лишним тысяч жителей двадцать тысяч приходилось на долю ссыльных, уехавших после разгрома каторги на материк. И вновь основными жителями Сахалина остались наиболее древние народы, населявшие его еще в XVIII веке: гиляки, айны и орочены.

Присоединение острова к империи принесло им мало радости.

Царские чиновники относились к «инородцам» не лучше, чем к грязной скотине, обирали их, угрозами заставляли принимать православие и без конца поили спиртом.

Царской власти выгодно было иметь таких первобытных подданных, пуще смерти боявшихся гнева начальства, безропотно исполнявших все его требования и отдававших за бутылку водки самые дорогие меха и породы рыб.

В феврале 1920 года Япония во время гражданской войны на материке завладела северной частью острова[2].

Японская оккупация длилась свыше пяти лет. Иностранцы, вторгшись на чужую землю, стали полными хозяевами богатств острова. Они хищнически выкачивали запасы нефти, угля, рыбы, леса, захватили всю торговлю, объявили все казенные здания и земли собственностью японской казны.

Это продолжалось до 1925 года, когда советское правительство заключило с Японией соглашение, и оккупанты вывели свои войска из северной половины Сахалина.

15 мая 1925 года над островом впервые был поднят красный флаг. Октябрьская революция пришла сюда с восьмилетним опозданием. Одна из самых далеких окраин советской республики — северный Сахалин — стала советской.

Александровск Сахалинский

Всего двадцать пять лет назад Александровск был столицей русской каторги. Самым главным зданием в нем считалась тюрьма, а затем уже дом сахалинского губернатора.

В те времена назывался он не город, а пост.

Дорошевич о нем писал: «Александровский пост — «столица» острова, где находится самая большая тюрьма. Сюда два раза в год пристает „Ярославль“[3] с урожаем порока и преступления».

Выглядел пост Александровский неказисто. Большинство построек деревянные. Неуклюжий бревенчатый порт, бараки строились руками каторжан, и никто, кажется, ни начальство каторги, ни сами заключенные, не был заинтересован в том, чтобы придать строившемуся центру подлинно городской, уютный облик.

Александровск на Сахалине. Общий вид города.

Всего двадцать пять лет прошло с тех пор, как не стало каторги, как сожжена была самая большая островная тюрьма.

Много воды утекло с тех пор, многое изменилось в облике Сахалина, особенно за последние пять-шесть лет, с того дня, когда советский флаг взвился над островом. На площади, где находился каторжный централ (кстати, назвали ее «площадью 15 мая 1925 года» — день советизации Сахалина), сейчас стоит скромная красная трибуна, откуда в дни советских торжеств говорят ораторы.

В будни площадь служит спортивным стадионом для местной молодежи.

На этой площади стоит дом, принадлежавший Сахалинскому губернатору, царскому чиновнику, управляющему островом. В доме этом ныне работают люди, руководящие перестройкой острова на советский лад.

Рассказывают, что местные туземцы даже мимо его дома проходили с опаской, чаще вовсе обходили, чтобы не навлечь гнева какого-нибудь чиновника. Как волки огня боялись гиляки или айны «самого большого начальства».

Так было.

Теперь же те, кого презрительно называли «инородцами», стали частыми гостями в бывшем губернаторском доме, иные работают в нем постоянно, став частицей советской власти.

Под крышей этого дома вы найдете и здравотдел, и переселенческое управление, и островной наробраз, и комитеты партии и комсомола, и бюро юных пионеров, — словом, Сахалин быстрыми шагами идет вперед, переделывает свое отсталое хозяйство, применяя при этом последние достижения науки и техники.

Из этого дома в отдаленные уголки острова выезжают экспедиции врачей. Они несут помощь туземному населению, до сих пор знавшему лишь шаманов. Шаманы «лечат» тем, что колотят в бубен, пляшут, и этим «изгоняют злого духа», вселившегося в заболевшего человека или животного. Отряды Красного креста, передвигающиеся по острову, имеют в своем составе врачей разных специальностей, в том числе и ветеринаров; постепенно они вытесняют шаманов, подрывают к ним доверие, потому что несут туземцу настоящую помощь.

До последнего времени никогда никто не учил туземцев грамоте.

При царизме не только туземцев, но и русских, держали подальше от «образованности». Прежний строй знал: чем культурнее станут массы, тем скорее положат они конец монархии.

На Сахалине школы появились в конце прошлого столетия, когда ссыльным и каторжанам разрешили выписывать к себе семьи. Преподавали в этих школах ссыльные поселенцы, несколько каторжников и главным образом духовенство.

Конечно, туземцы попасть даже в эти первичные школы и мечтать не смели.

Сейчас в наробразе, который под крышей бывшего губернаторского дома, вам расскажут поразительные вещи о том, как поставлено ныне дело учебы: сахалинские ребята охвачены школами почти полностью, в том числе и ребята туземцев.

Заведующий наробразом не жалуется на отсутствие учебников и письменных принадлежностей, гораздо труднее найти на далеком острове хороших советских работников просвещения.

Школ на советском Сахалине становится с каждым годом больше. Они появляются на богатой нефтью Охе, в заливе Чайво, в селах и в плотно населенных туземных стойбищах. Маленькие тунгусы, гиляки, якуты, айны и нигидальцы получают во многих пунктах острова начальное образование в школах-общежитиях, где им дают не только знания, но питание и одежду. Школы-пансионы завоевывают популярность среди стариков-туземцев, и гиляки, например, все охотнее посылают своих детей учиться в советскую школу.

Между тем первые шаги в этом направлении были далеко не легкими. Заведующий сахалинским отделом народного образования не забыл еще случая с гиляком Чуркой из стойбища Виски, которого он с большим трудом уговорил поехать учиться в ленинградский институт северных народностей.

— Пришлось мне переговоры начать со стариком, отцом Чурки. Ни сам Чурка и никто из его предков никогда за пределы Сахалина не выезжали и города больше, чем Александровск, в глаза не видели. Однако удалось кое-как уговорить старого гиляка. Но не даром. Свое согласие он дал лишь с условием, что за отъезд сына наробраз купит ему новое охотничье ружье.

— И купили?

— Пришлось. Конечно не за счет наробраза, — там по смете такие расходы не предусмотрены, — купил на свои средства. Однако не в том суть. Пример оказался заразительным. Молодой Чурка из стойбища Виски очутился в центре, и вскоре от него стали прибывать письма на родину. Интереснейшие письма. Вначале они были посвящены описанию впервые виденного поезда, затем цирка, которым островитянин увлекался, да так основательно, что сам задумал было сделаться циркачом. Но вскоре началась учеба, и письма Чурки стали еще интереснее. Он писал, что вместе с ленинградским профессором Штейнбергом изобретает гиляцкую азбуку.

— Чурка и сейчас пишет письма сюда, на Сахалин?

— Обязательно. И к каждому письму делает непременную приписку «Всем гилякам слушать», и гиляки честно выслушивают все его вести издалека. Прошлым летом он приехал сюда на каникулы и, представьте, назад вернулся не один. Вместе с ним в институт поехал еще один гиляцкий паренек, сагитированный рассказами Чурки. Заметьте, на сей раз дело обошлось без ружья...

В стойбище, где обитает семья Чурки, ныне работает школа-интернат; молодых гиляков учат здесь грамоте и умению культурно вести свое хозяйство. При этой школе открыта первая на Сахалине изба-читальня для туземцев.

На западном побережье Рыбновского района, в одном из гиляцких стойбищ, с первых же лет советизации организовали в жалкой хибарке школу, собравшую с самого начала существования около тридцати учеников. Прибывший с материка преподаватель первое время ютился здесь же, в хибарке, настолько тесной, что лежать в ней можно было лишь наискосок.

Есть в сахалинской тайге места, где легче встретиться с медведем, нежели с путником.

Помимо школ в самом Александровске, в районах, на нефтяных промыслах и угольных рудниках, в туземных стойбищах работает сеть пунктов, ликвидирующих неграмотность среди многообразного островного населения. Но есть в сахалинской тайге такие заброшенные и отрезанные бездорожьем стойбища, куда даже местная газета, издающаяся в Александровске, попадает при хорошей оказии через месяц.

Здесь нет ни школ, ни ликпунктов, ни кооперативные лавок, ни факторий, здесь легче встретиться с медведем, нежели с путником; на квадратный километр этих пространств иной раз не приходится и одного человека.

Прокладка железной дороги внутри острова, начатая летом 1930 года, — первый шаг к победе над бескультурьем глухой тайги. Поезд свяжет все концы большого острова с окружным центром — городом Александровском, и тогда будет сдан в архив непременный пока «собачий экспресс» — нарты, запряженные собаками, единственный способ передвижения по острову в зимнее время.

В глухие места сахалинской тайги летом не пробраться вовсе: дорог нет, лошади не пройти сквозь заросли густого леса, разве лишь упорному и выносливому человеку, умеющему лазать по деревьям и прорубать себе путь там, где лес стоит плотной стеною, под силу преодолеть почти непроходимые пространства.

Но нельзя ждать, пока поезд пройдет сквозь раскорчеванную тайгу и сразу принесет ее обитателям все блага цивилизации.

Это будет не скоро, а жизнь не ждет. И в окружном центре Сахалина островной комитет партии учел это.

— Надо послать по стойбищам, где ничего пока нет, отдельных товарищей, чтоб объясняли гилякам задачи советской власти, помогали им дельными советами вести свое хозяйство, по мере возможности объединяли их в коллективы и в первую голову чтоб ликвидировали среди них неграмотность, — так постановил сахалинский окружком.

И вскоре целый ряд советских работников острова выехал в разные концы его. Среди них находился командированный в стойбище Чирево организовать школу и ликвидировать неграмотность среди гиляков товарищ Быков, заведующий сахалинским здравотделом.

Захватив буквари, тетради, карандаши, различные подарки для туземцев — своих будущих учеников, он в феврале 1930 года выехал на оленях из Александровска к месту своей будущей работы — в гиляцкое стойбище Чирево.

Путь на оленях и собаках

Молодой орочон гнал своих рогатых животных, нарты неслись с чудовищной быстротой, и у человека, сидевшего на них и ехавшего на оленях впервые в жизни, с непривычки даже дух захватывало. Ему мерещилось, что нарты со всего разбега непременно налетят на дерево, и удар будет настолько силен, что и люди и олени разобьются вдребезги. Ничего однако не случилось. Орочон оказался прекрасным каюром, правил ловко и благополучно привез путника в Нутово.

Дав передышку оленям и напившись чаю, путник и его каюр решили ехать дальше, чтоб поспеть до ночи к сторожке, где останавливаются все едущие от Нутово до Хандузе. Олени вновь понесли по снежному раздолью с быстротой хорошего автомобиля, и не успела еще полностью показаться луна, как нарты подъехали к японской сторожке.

Подле нее стояли перевернутые нарты, возле них сладко спали, уткнув в пушистые животы свои морды, распряженные собаки, бродило, разрывая снег в поисках корма, несколько оленей, и молодой орочон по этим признакам сразу определил, что в сторожке «разный гости много приехали». Он не ошибся: в сторожке сидели уже остановившиеся на ночлег приказчик хандузской фактории и гиляк из стойбища Чирево, доставлявший на запряженных собаками нартах почту в район Охи, и кореец с женой, ехавший работать на промыслы.

Сторожка не отапливалась, ночлежникам предстояло померзнуть, холод давал себя знать, да так основательно, что у всех прибыших в сторожку появилось одинаковое желание выпить чаю. Сторож-японец не заставил долго ждать: он быстро развел огонь и над ним повесил котелок с чистым снегом, затем поставил на стол чашки и банку с консервированным молоком.

Быкова мучил голод, у сторожа не оказалось ничего съестного. Поэтому пришлось сделать вылазку в стойбище орочон, расположенное на расстоянии полукилометра от сторожки.

Вернулся Быков не с пустыми руками: орочоны продали ему лепешку и рыбу.

Гиляк-почтарь из Чирево, увидав рыбу, обрадовался и попросил Быкова подарить ее ему. Путнику пришлось расстаться с форелью, потому что он хорошо знал обычаи тайги. У гиляков не принято отказывать просящему; как бы дорога ни была вещь, они отдают ее тому, кто просит. Не дать — значит, прослыть навсегда злым человеком. И путник, ехавший в Чирево работать среди гиляков, многим рисковал бы, отказав чиревскому гиляку в первой же его просьбе.