Безумная песня.
Перевод Л. Парина
В клоках небосклон, Студеный и лютый. Коснись меня, Сон, Печали распутай! Но щурится заря, Восток животворя. Щебетание утренних птах Занялось в небесах. И в полог угрюмый, В шатер небоската Летят мои думы, Печалью чреваты, Смущая ночи слух И взоры солнцу застя, И вселяют безумную ярость В бушеванье ненастья. Как морок, плыву И в туче рыдаю. Я ночью живу — Наутро истаю. К востоку спиной повернусь, Приманкой его не прельщусь, Ибо свет обжигает мой мозг, Как расплавленный воск. То the Muses
То the Muses
Whether on Ida's shady brow, Or in the chambers of the East, The chambers of the sun, that now From ancient melody have ceas'd; Whether in Heaven ye wander fair, Or the green corners of the earth, Or the blue regions of the air Where the melodious winds have birth; Whether on crystal rocks ye rove, Beneath the bosom of the sea Wand'ring in many a coral grove, Fair Nine, forsaking Poetry! How have you left the ancient love That bards of old enjoy'd in you! The languid strings do scarcely move! The sound is forc'd, the notes are few! К музам.
Перевод В. Потаповой
На склонах Иды затененных, В чертогах, что Восток воздвиг, — В покоях, солнцем напоенных, Где песнопений смолк язык, Вы обретаетесь, богини, Иль в небесах, среди миров? Иль в тех слоях, где воздух синий Рождает музыку ветров? Или под лоном вод зеркальных Вы, девять богоравных дев, Средь рощ коралла, скал хрустальных Сошлись, поэзию презрев? Как вы могли забыть о чудной Любви к певцам ушедших лет? Ослабли струны, звуки скудны, Нот мало, искренности нет! Blind Man's Buff
Blind Man's Buff
When silver snow decks Susan's clothes, And jewel hangs at th' shepherd's nose, The blushing bank is all my care, With hearth so red, and walls so fair; 'Heap the sea-coal, come, heap it higher, The oaken log lay on the fire.' The well-wash'd stools, a circling row, With lad and lass, how fair the show! The merry can of nut-brown ale, The laughing jest, the love-sick tale, Till, tir'd of chat, the game begins. The lasses prick the lads with pins; Roger from Dolly twitch'd the stool, She, falling, kiss'd the ground, poor fool! She blush'd so red, with side-long glance At hob-nail Dick, who griev'd the chance. But now for Blind man's Buff they call; Of each encumbrance clear the hall— Jenny her silken 'kerchief folds, And blear-eyed Will the black lot holds. Now laughing stops, with 'Silence! hush!' And Peggy Pout gives Sam a push. The Blind man's arms, extended wide, Sam slips between:—'O woe betide Thee, clumsy Will!'—But titt'ring Kate Is penn'd up in the corner straight! And now Will's eyes beheld the play; He thought his face was t'other way. 'Now, Kitty, now! what chance hast thou, Roger so near thee!—Trips, I vow!' She catches him—then Roger ties His own head up—but not his eyes; For thro' the slender cloth he sees, And runs at Sam, who slips with ease His clumsy hold; and, dodging round, Sukey is tumbled on the ground!— 'See what it is to play unfair! Where cheating is, there's mischief there.' But Roger still pursues the chase,— 'He sees! he sees!' cries, softly, Grace; 'o Roger, thou, unskill'd in art, Must, surer bound, go thro' thy part!' Now Kitty, pert, repeats the rimes, And Roger turns him round three times, Then pauses ere he starts—but Dick Was mischief bent upon a trick; Down on his hands and knees he lay Directly in the Blind man's way, Then cries out 'Hem!' Hodge heard, and ran With hood-wink'd chance— sure of his man; But down he came.—Alas, how frail Our best of hopes, how soon they fail! With crimson drops he stains the ground; Confusion startles all around. Poor piteous Dick supports his head, And fain would cure the hurt he made; But Kitty hasted with a key, And down his back they straight convey The cold relief; the blood is stay'd And Hodge again holds up his head. Such are the fortunes of the game, And those who play should stop the same By wholesome laws; such as all those Who on the blinded man impose Stand in his stead; as, long a-gone, When men were first a nation grown, Lawless they liv'd, till wantonness And liberty began t' increase, And one man lay in another's way: Then laws were made to keep fair play. Игра в жмурки.
Перевод С. Маршака
Только снег разоденет Сусанну в меха И повиснет алмаз на носу пастуха, Дорога мне скамья пред большим очагом Да огнем озаренные стены кругом. Горою уголь громоздите, А поперек бревно кладите. И табуретки ставьте в круг Для наших парней и подруг. В бочонке эль темней ореха, Любовный шепот. Взрывы смеха, Когда ж наскучит болтовня, Затеем игры у огня. Девчонки шустрые ребят Кольнуть булавкой норовят. Но не в долгу у них ребята — Грозит проказницам расплата. Потом оправила наряд, На Джона бросив томный взгляд. Джон посочувствовал девчурке. Меж тем играть решили в жмурки И стали быстро убирать Все, что мешало им играть. Платок сложила Мэг два раза И завязала оба глаза Косому Виллу для того, Чтоб он не видел ничего. Чуть не схватил он Мэг за платье, А Мэг, смеясь, к нему в объятья Толкнула Роджера, но Вилл Из рук добычу упустил. Девчонки дразнят ротозея: «Лови меня! Лови скорее!» И вот, измаявшись вконец, Бедняжку Кэт настиг слепец. Он по пятам бежал вдогонку И в уголок загнал девчонку. — Попалась, Кэтти? Твой черед Ловить того, кто попадет! Смотри, вот Роджер, Роджер близко!. И Кэтти быстро, словно киска, В погоню кинулась за ним. (Ему подставил ножку Джим.) Надев платок, он против правил Глаза свободными оставил. И, глядя сквозь прозрачный шелк, Напал на Джима он, как волк, Но Джим ему не дался в руки И с ног свалил малютку Сьюки. Так не доводит до добра Людей бесчестная игра!.. Но тут раздался дружный крик: «Он видит, видит!» — крикнул Дик. «Ай да слепец!» — кричат ребята. Не спорит Роджер виноватый. И вот, как требует устав, На Роджера наложен штраф: Суровый суд заставил плута Перевернуться трижды круто. И, отпустив ему грехи, Вертушка Кэт прочла стихи, Чтобы игру начать сначала. «Лови!» — вертушка закричала. Слепец помчался напрямик, Но он не знал, что хитрый Дик Коварно ждет его в засаде На четвереньках — шутки ради. Он так и грохнулся... Увы! Все наши планы таковы. Не знает тот, кто счастье ловит, Какой сюрприз судьба готовит... Едва в себя слепец пришел И видит: кровью залит пол. Лицо ощупал он рукою — Кровь из ноздрей бежит рекою. Ему раскаявшийся Дик Расстегивает воротник, А Сэм несет воды холодной. Но все старанья их бесплодны. Кровь так и льет, как дождь из туч, Пока не приложили ключ К затылку раненого. (С детства Нам всем знакомо это средство!) Вот что случается порой, Когда плутуют за игрой. Создать для плутовства препоны Должны разумные законы. Ну, например, такой закон Быть должен строго соблюден: Пусть люди, что других обманут, На место потерпевших станут. Давным-давно — в те времена, Когда людские племена На воле жили, — нашим дедам Был ни один закон неведом. Так продолжалось до тех пор, Покуда не возник раздор, И ложь, и прочие пороки, — Стал людям тесен мир широкий. Тогда сказать пришла пора: — Пусть будет честная игра! Gwin, King of Norway
Gwin, King of Norway
Come, kings, and listen to my song: When Gwin, the son of Nore, Over the nations of the North His cruel sceptre bore; The nobles of the land did feed Upon the hungry poor; They tear the poor man's lamb, and drive The needy from their door. 'The land is desolate; our wives And children cry for bread; Arise, and pull the tyrant down! Let Gwin be humbled!' Gordred the giant rous'd himself From sleeping in his cave; He shook the hills, and in the clouds The troubl'd banners wave. Beneath them rolPd, like tempests black, The num'rous sons of blood; Like lions' whelps, roaring abroad, Seeking their nightly food. Down Bleron's hills they dreadful rush, Their cry ascends the clouds; The trampling horse and clanging arms Like rushing mighty floods! Their wives and children, weeping loud, Follow in wild array, Howling like ghosts, furious as wolves In the bleak wintry day 'Pull down the tyrant to the dust, Let Gwin be humbled,' They cry, 'and let ten thousand lives Pay for the tyrant's head.' From tow'r to tow'r the watchmen cry, 'O Gwin, the son of Nore, Arouse thyself! the nations, black Like clouds, come rolling o'er!' Gwin rear'd his shield, his palace shakes, His chiefs come rushing round; Each, like an awful thunder cloud, With voice of solemn sound: Like reared stones around a grave They stand around the King! Then suddenly each seiz'd his spear, And clashing steel does ring. The husbandman does leave his plough To wade thro' fields of gore; The merchant binds his brows in steel, And leaves the trading shore; The shepherd leaves his mellow pipe, And sounds the trumpet shrill; The workman throws his hammer down To heave the bloody bill. Like the tall ghost of Barraton Who sports in stormy sky, Gwin leads his host, as black as night When pestilence does fly, With horses and with chariots— And all his spearmen bold March to the sound of mournful song, Like clouds around him roll'd. Gwin lifts his hand—the nations halt, 'Prepare for war!' he cries— Gordred appears!—his frowning brow Troubles our northern skies. The armies stand, like balances Held in th' Almighty's hand;— 'Gwin, thou hast fill'd thy measure up: Thou'rt swept from out the land.' And now the raging armies rush'd Like warring mighty seas; The heav'ns are shook with roaring war, The dust ascends the skies! Earth smokes with blood, and groans and shakes To drink her children's gore, A sea of blood; nor can the eye See to the trembling shore! And on the verge of this wild sea Famine and death doth cry; The cries of women and of babes Over the field doth fly. The King is seen raging afar, With all his men of might; Like blazing comets scattering death Thro' the red fev'rous night. Beneath his arm like sheep they die, And groan upon the plain; The battle faints, and bloody men Fight upon hills of slain. Now death is sick, and riven men Labour and toil for life; Steed rolls on steed, and shield on shield, Sunk in this sea of strife! The god of war is drunk with blood; The earth doth faint and fail; The stench of blood makes sick the heav'ns; Ghosts glut the throat of hell! О what have kings to answer for Before that awfiil throne; When thousand deaths for vengeance cry, And ghosts accusing groan! Like blazing comets in the sky That shake the stars of light, Which drop like fruit unto the earth Thro' the fierce burning night; Like these did Gwin and Gordred meet, And the first blow decides; Down from the brow unto the breast Gordred his head divides! The river Dorman roll'd their blood Into the northern sea; Who mourn'd his sons, and overwhelm'd The pleasant south country. Gwin felname = "note" the sons of Norway fled, All that remain'd alive; The rest did fill the vale of death, For them the eagles strive. The river Dorman roll'd their blood Into the northern sea; Who mourn'd his sons, and overwhelm'd The pleasant south country. Король Гвин.
Баллада.
Перевод С. Маршака
Внемлите песне, короли! Когда, норвежец Гвин Народов северной земли Был грозный властелин, В его владеньях нищету Обкрадывала знать. Овцу последнюю — и ту Старались отобрать. «Не кормит нищая земля Больных детей и жен. Долой тирана-короля, Пускай покинет трон!» Проснулся Гордред между скал, Тирана лютый враг, И над землей затрепетал Его мятежный стяг. За ним идут сыны войны Лавиною сплошной, Как львы, сильны и голодны, На промысел ночной Через холмы их путь лежит, Их клич несется ввысь. Оружья лязг и дробь копыт В единый гул слились. Идет толпа детей и жен Из сел и деревень, И яростно звучит их стон В железный зимний день. Звучит их стон как волчий вой. В ответ гудит земля. Народ идет за головой Тирана-короля. От башни к башне мчится весть По всей большой стране: «Твоих противников не счесть. Готовься, Гвин, к войне!» Норвежец щит подъемлет свой И витязей зовет, Подобных туче грозовой, В которой гром живет. Как плиты, что стоймя стоят На кладбище немом, Стоит бойцов безмолвный ряд Пред грозным королем. Они стоят пред королем, Недвижны, как гранит, Но вот один взмахнул копьем, И сталь о сталь звенит. Оставил земледелец плуг, Рабочий — молоток, Сменил свирель свою пастух На боевой рожок. Король войска свои ведет, Как грозный призрак тьмы, Как ночь, которая несет Дыхание чумы. И колесницы и войска Идут за королем, Как грозовые облака, Скрывающие гром. — Остановитесь! — молвил Гвин И указал вперед. — Смотрите, Гордред-исполин Навстречу нам идет!.. Стоят два войска, как весы, Послушные судьбе. Король, последние часы Отпущены тебе. Настало время — и сошлись Заклятых два врага, И конница взметает ввысь Сыпучие снега. Вся содрогается земля От грохота шагов. Людская кровь поит поля — И нет ей берегов. Летают голод и нужда Над грудой мертвых тел. Как много горя и труда Для тех, кто уцелел! Король полки бросает в бой. Сверкают их мечи Лучом кометы огневой, Блуждающей в ночи. Живые падают во прах, Как под серпом жнецов. Другие бьются на костях Бессчетных мертвецов. Вот конь под всадником убит. И падают, звеня, Конь на коня, и щит на щит, И на броню броня. Устал кровавый бог войны. Он сам от крови пьян. Смердящий пар с полей страны Восходит, как туман. О, что ответят короли, Представ на Страшный суд, За души тех, что из земли О мести вопиют! Не две хвостатые звезды Столкнулись меж собой, Рассыпав звезды, как плоды Из чаши голубой. То Гордред, горный исполин, Шагая по телам, Настиг врага — и рухнул Гвин, Разрублен пополам. Исчезло воинство его. Кто мог, живым ушел. А кто остался, на того Косматый сел орел. А реки кровь и снег с полей Умчали в океан, Чтобы оплакал сыновей Бурливый великан. From "King Edward the Third"
From "King Edward the Third"
О sons of Trojan Brutus, cloth'd in war, Whose voices are the thunder of the field, Rolling dark clouds o'er France, muffling the sun In sickly darkness like a dim eclipse, Threatening as the red brow of storms, as fire Burning up nations in your wrath and fury! Your ancestors came from the fires of Troy, (Like lions rous'd by light'ning from their dens, Whose eyes do glare against the stormy fires), Heated with war, fill'd with the blood of Greeks, With helmets hewn, and shields covered with gore, In navies black, broken with wind and tide: They landed in firm array upon tjie rocks Of Albion; they kiss'd the rocky shore; 'Be thou our mother and our nurse,' they said; 'Our children's mother, and thou shalt be our grave, The sepulchre of ancient Troy, from whence Shall rise cities, and thrones, and arms, and awful pow'rs.' Our fathers swarm from the ships. Giant voices Are heard from the hills, the enormous sons Of Ocean run from rocks and caves, wild men, Naked and roaring like lions, hurling rocks, And wielding knotty clubs, like oaks entangled Thick as a forest, ready for the axe. Our fathers move in firm array to battle; The savage monsters rush like roaring fire, Like as a forest roars with crackling flames, When the red lightning, borne by furious storms, Lights on some woody shore; the parched heavens Rain fire into the molten raging sea. The smoking trees are strewn upon the shore, Spoil'd of their verdure. О how oft have they Defy'd the storm that howled o'er their heads! Our fathers, sweating, lean on their spears, and view The mighty dead: giant bodies streaming blood. Dread visages frowning in silent death. Then Brutus spoke, inspir'd; our fathers sit Attentive on the melaneholv shore: Hear ye the voice of Brutus—'The flowing waves Of time come rolling o'er my breast,' he said; 'And my heart labours with futurity: Our sons shall rule the empire of the sea. 'Their mighty wings shall stretch from east to west. Their nest is in the sea, but they shall roam Like eagles for the prey; nor shall the young Crave or be heard; for plenty shall bring forth, Cities shall sing, and vales in rich array Shall laugh, whose fruitful laps bend down with fulness. 'Our sons shall rise from thrones in joy, Each one buckling on his armour; Morning Shall be prevented by their swords gleaming, And Evening hear their song of victory: Their towers shall be built upon the rocks, Their daughters shall sing, surrounded with shining spears. 'Liberty shall stand upon the cliffs of Albion, Casting her blue eyes over the green ocean; Or, tow'ring, stand upon the roaring waves, Stretching her mighty spear o'er distant lands; While, with her eagle wings, she covereth Fair Albion's shore, and all her families.' Песня менестреля.
Перевод Л. Шараповой
О сыновья троянских беглецов, От ваших голосов громоподобных На галльском небе облака сгустились И в сумраке ужасного затменья Явился алый диск, предвестник бурь, Чреватых погребением народов. Из Илиона вышли ваши предки (Они, как львы пещер, на свет рычали, Метали взоры молниям навстречу, И греческая кровь играла в жилах) В тяжелых шлемах, в боевых доспехах На утлых кораблях, разбитых ветром. Они бросали якоря у скал, И целовали берег Альбиона, И причитали: «Матерью нам будь, Вскорми, вспои нас и прими останки, И стань гробницей сокрушенной Трои, И дай в наследство города и троны». Они пустились вплавь от кораблей. Тогда со стороны донесся шум: Чудовищные дети океана Неслись навстречу от пещер и скал, Ревели, словно львы,— но вдруг застыли, Как лес густой, готовый к топору. В доспехах медных в битву шли отцы. Чудовища рванулись напролом, Как пламя, провожаемое ветром, Как молнии, рожденные раздором, Как ниспаденье раскаленных звезд На ледяную пену океана. И рухнули деревья с плоскогорья, И капли крови дрогнули на листьях. О, сколько бурь им отразить пришлось! И ваши предки хмуро созерцали Величье смерти, муки великанов, Испуг в глазах, смертельный взлет бровей. И вышел Брут. Отцы, ему внимая, На брегах меланхолии сидели. И молвил Брут: «Непрочная волна, Волна времен играет надо мной, Но с будущим сотрудничает сердце: Моим сынам покорно будет море. Они протянут мощные крыла С востока на закат и будут жить, Не жалуясь и жалобам не внемля. Они потомкам счастье принесут: Здесь встанут города, и ветви яблонь Надломятся под тяжестью плодов. И юноши поднимутся на тронах, И каждый обвенчается с любимой. Они проснутся под бряцанье копий, Победный марш им будет колыбельной, Они построят замки на вершинах И дочерей оружьем оградят. И на седые горы Альбиона Придет голубоглазая свобода, Возвышенная, встанет над волнами, И мощное копье направит вдаль, И крыльями огромными накроет И подданных своих, и эту землю». From "An Island in the Moon"
Стихи из "Острова на Луне"
To be or not to be
To be or not to be
To be or not to be Of great capacity, Like Sir Isaac Newton, Or Locke, or Doctor South, Or Sherlock upon Death— I'd rather be Sutton! For he did build a house For aged men and youth, With walls of brick and stone; He furnish'd it within With whatever he could win, And all his own. He drew out of the Stocks His money in a box, And sent his servant To Green the Bricklayer, And to the Carpenter; He was so fervent. The chimneys were threescore, The windows many more; And, for convenience, He sinks and gutters made, And all the way he pav'd To hinder pestilence. Was not this a good man— Whose life was but a span, Whose name was Sutton— As Locke, or Doctor South, Or Sherlock upon Death, Or Sir Isaac Newton? «Быть иль не быть, вот в чем...»
Перевод В. Топорова
Быть иль не быть, вот в чем Вопрос, таким сычом, Как сэр Йсаак Ньютон? Как доктор Соут? Как Локк? Как враль и демагог? — Но мне милее Саттон! Построил Саттон дом Болезнью и трудом Измученным созданьям, Поэтому воздам Его благим трудам, Его святым стараньям. Плюя на пустомель, Он вывернул кошель, Решив не поскупиться, Чтоб дружная артель В жарищу и в метель Знай строила больницу. Там тридцать шесть палат, А окон там — трикрат; Но все еще звенело В его казне — и вот Отвод для нечистот Он воздвигает смело! Что ж, разве он не мил? И разве не затмил Вас, доктор Соут, вас, Локк, Вас, враль и демагог, — Благотворитель Саттон? Leave, О leave me to my sorrows;
Leave, О leave me to my sorrows;
Leave, О leave me to my sorrows; Here I'll sit and fade away, Till I'm nothing but a spirit, And I lose this form of clay. Then if chance along this forest Any walk in pathless way, Thro' the gloom he'll see my shadow Hear my voice upon the breeze. «Предоставь меня печали!..»
Перевод В. Потаповой
Предоставь меня печали! я, истаяв, не умру. Стану духом я — и только! — Хоть мне плоть и по нутру Без дорог блуждая, кто-то Здесь, в лесах, повитых тьмой, Тень мою приметит ночью И услышит голос мой. From "The Rossetti Manuscript"
Из "Манускрипта Россетти"
(1789-1793)
"Never seek to tell thy love..."
"Never seek to tell thy love..."
Never seek to tell thy love, Love that never told can be; For the gentle wind does move Silently, invisibly I told my love, i told my love, I told her all my heart; Trembling, cold, in ghastly fears, Ah! she doth depart. Soon as she was gone from me, A traveller came by, Silently, invisibly: He took her with a sigh. «Словом высказать нельзя...»
Перевод С. Маршака
Словом высказать нельзя Всю любовь к любимой. Ветер движется, скользя, Тихий и незримый. Я сказал, я все сказал, Что в душе таилось. Ах, любовь моя в слезах, В страхе удалилась. А мгновение спустя Путник, шедший мимо, Тихо, вкрадчиво, шутя Завладел любимой. "I saw a Chapel all of gold..."
"I saw a Chapel all of gold..."
I saw a Chapel all of gold That none did dare to enter in, And many weeping stood without, Weeping, mourning, worshipping. I saw a Serpent rise between The white pillars of the door, And he forc'd and forc'd and forc'd; Down the golden hinges tore, And along the pavement sweet, Set with pearls and rubies bright, All his shining length he drew, Till upon the altar white Vomiting his poison out On the Bread and on the Wine. So I turn'd into a sty, And laid me down among the swine. «Предстал мне Златоглавый Храм...»
Перевод В. Топорова
Предстал мне Златоглавый Храм — И заповеден был Порог, И толпы оробелых там Молились и валились с ног. Но вот у Врат, меж двух колонн Белейших, показался Змий — Пополз, пополз, вползая, Он Туда, где править призван Сый. Златые Створы миновав, По перловицам половиц Вполз, ослепительно кровав, В Святых Святую — и завис Над миром, и, разинув Зев, Исторг на Плоть и Кровь свой Яд. Тогда я воротился в хлев И жить решил, где свиньи спят. "I asked a thief to steal me a peach..."
"I asked a thief to steal me a peach..."
I asked a thief to steal me a peach. He turned up his eyes. I ask'd a lithe lady to lie her down: Holy and meek, she cries. As soon as I went An Angel came: He wink'd at the thief, And smil'd at the dame; And without one word said Had a peach from the tree, And still as a maid Enjoy'd the lady. «Вора просил я персик украсть...»
Перевод В. Потаповой
Вора просил я персик украсть. Мне был молчаливый отказ. Стройную даму просил я возлечь — Но брызнули слезы из глаз. Тут ангел вору Моргнул, а гибкой Леди поклон Отвесил с улыбкой, И овладел, Между шуткой и делом, Дамой податливой, Персиком спелым. "I heard an Angel singing..."
"I heard an Angel singing..."
I heard an Angel singing When the day was springing: 'Mercy, Pity, Peace Is the world's release.' Thus he sang all day Over the new-mown hay, Till the sun went down, And haycocks looked brown. I heard a Devil curse Over the heath and the furze: 'Mercy could be no more If there was nobody poor, 'And Pity no more could be, If all were as happy as we.' At his curse the sun went down, And the heavens gave a frown. [Down pour'd the heavy rain Over the new reap'd grain; And Misery's increase Is Mercy, Pity, Peace.] «Я слышал ангела пенье...»
Перевод В. Потаповой
Я слышал ангела пенье, А день стоял — загляденье: «Жалость, Согласье, Благость Превозмогут любую тягость!» Он пел, исполняя свой долг, Над скошенным сеном — и смолк После заката, когда Бурой казалась скирда. Над дроком и вереском, братья, Я дьявола слышал заклятья: «Толк о Благости вреден, Коль скоро никто не беден. Кто счастлив, как наше сословье, Тем Жалость — одно пустословье!» От заклятья солнце зашло, Небес помрачнело чело, И ливень хлынул с неба На копны сжатого хлеба. Пришла нищета в одночасье, С ней — Благость. Жалость, Согласье. A Cradle Song
A Cradle Song
Sleep! sleep! beauty bright, Dreaming o'er the joys of night; Sleep! sleep! in thy sleep Little sorrows sit and weep. Sweet Babe, in thy face Soft desires I can trace, Secret joys and secret smiles, Little pretty infant wiles. As thy softest limbs I feel, Smiles as of the morning steal O'er thy cheek, and o'er thy breast Where thy little heart does rest. O! the cunning wiles that creep In thy little heart asleep. When thy little heart does wake Then the dreadful lightnings break, From thy cheek and from thy eye, O'er the youthful harvests nigh. Infant wiles and infant smiles Heaven and Earth of peace beguiles. Колыбельная.
Перевод В. Топорова
Сон! сон! поведи, Где свет впереди! Там свет — в глубине, И — горе на дне. Спи, схожий лицом С заблудшим отцом. Спи, грешен, лукав. Спи, сыне, устав. Спи, нежный и злой. Спи вместе с Землей. Сон в мире большом. Сон в сердце твоем. Уж сердце полно Всего, что темно. Так страшный рассвет Родится на свет. Он брызнет из глаз В положенный час. — Лукав и кровав. — И — Небо поправ. "I fear'd the fury of my wind..."
"I fear'd the fury of my wind..."
I fear'd the fury of my wind Would blight all blossoms fair and true; And my sun it shin'd and shin'd, And my wind it never blew. But a blossom fair or true Was not found on any tree; For all blossoms grew and grew Fruitless, false, tho' fair to see. «Страшился я: мой вихрь убьет...»
Перевод В. Потаповой
Страшился я: мой вихрь убьет Прекрасный и невинный цвет. Но солнце с неба льет и льет Поток лучей, а ветра нет. Когда настал цветенья час, Лишь пустоцвет густой-густой Все рос да рос и тешил глаз Бесплодной, лживой красотой. Infant Sorrow
Infant Sorrow
I My mother groan'd, my father wept; Into the dangerous world I leapt, Helpless, naked, piping loud, Like a fiend hid in a cloud. II Struggling in my father's hands, Striving against my swaddling-bands, Bound and weary, I thought best To sulk upon my mother's breast. III When I saw that rage was vain, And to sulk would nothing gain, Turning many a trick and wile I began to soothe and smile. IV And I sooth'd day after day, Till upon the ground I stray; And I smil'd night after night, Seeking only for delight. V And I saw before me shine Clusters of the wand'ring vine; And, beyond, a Myrtle-tree Stretch'd its blossoms out to me. VI But a Priest with holy look, In his hands a holy book, Pronounced curses on his head Who the fruits or blossoms shed. VII I beheld the Priest by night; He embrac'd my Myrtle bright: I beheld the Priest by day, Where beneath my vines he lay. VIII Like a serpent in the day Underneath my vines he lay: Like a serpent in the night He embrac'd my Myrtle bright. IX So I smote him, and his gore Stain'd the roots my Myrtle bore; But the time of youth is fled, And grey hairs are on my head. Дитя-горе.
Перевод В. Топорова
Мать в слезах. Отец взбешен. Страшный мир со всех сторон. Затаюсь, нелеп и наг, Словно дьявол в пеленах. То в руках отцовских хватких Я забьюсь в бесовских схватках, То угрюмо взор упру В мир, что мне не по нутру. Но поняв, что грудь — суха, Я затих: тоска — тиха. Но поняв: тоска бессильна, Улыбаться стал умильно. Я, затихши в жалкой зыбке, Раздавал свои улыбки; Спрыгнул и пошел потом, Наслаждением влеком. И увидел я отрадные Кущи, гроздья виноградные, Мне деревья и кусты Сыпали свои цветы... И тогда отец мой скучный, Пятикнижья чтец послушный, Проклял сына и связал, К древу мирта приковал. Вечно видел я воочию: Змий влезал на древо ночью, А едва настанет день, Заползал в густую тень. Змий-отец, чуть вспыхнет день, Заползал в густую тень И влезал на древо ночью - Вечно видел я воочию. Я убил отца: кровища Обагрила корневище, Но, промедлив столько лет, Сам я, сын, стал стар и сед. "Thou hast a lap full of seed..."
"Thou hast a lap full of seed..."
Thou hast a lap full of seed, And this is a fine country. Why dost thou not cast thy seed, And live in it merrily? Shall I cast it on the sand And turn it into fruitful land? For on no other ground Can I sow my seed, Without tearing up Some stinking weed. «— Зерна у тебя в подоле...»
Перевод В. Потаповой
Зерна у тебя в подоле, Благодатен этот край. Что ж ты не засеешь поле И не снимешь урожай? Я зарою их в песок бесплодный. Там создам я край свой плодородный. На другой земле нельзя Сеять мне, доколе От зловонных сорняков Не очищу поле! In a Mirtle Shade
In a Mirtle Shade
Why should i be bound to thee, О my lovely mirtle tree? Love, free love, cannot be bound To any tree that grows on ground. O, how sick & weary i Underneath my mirtle lie, Like to dung upon the ground Underneath my mirtle bound. Oft my mirtle sign'd in vain To behold my heavy chain; Oft my father saw us sigh, And laugh'd at our simplicity. So i smote him & his gore Stain'd the roots my mirtle bore. But the time of youth is fled, And grey hairs are on my head. Под миртовым древом.
Перевод В.Потаповой
Древо мирта, отчего я Связан узами с тобою? Как любви — самой свободе — На одном цвести угодье? Гнет блаженству не союзник. Плохо нам с тобой, соузник. Как навоз, лежу в пыли На твоем клочке земли. Древо плакало: протрется Цепь, я плакал: не порвется. А родитель хохотал: Все про нас и цепь он знал. Я убил отца, и корни, Кровью политые, черны. Вытерпевши столько лет — Сам теперь и стар и сед. To Nobodaddy
To Nobodaddy
Why art thou silent and invisible, Father of Jealousy? Why dost thou hide thyself in clouds From every searching eye? Why darkness and obscurity In all thy words and laws, That none dare eat the fruit but from The wily Serpent's jaws? Or is it because secrecy gains females' loud applause? Отцу, не породившему сына.
Перевод В. Топорова
Зачем безмолвен ты, зачем Незрим, Ревнивый Отче? Зачем туманной пеленой Пытаешь наши очи? Зачем ты гневной тьмой объял Слова свои святые, И несть для нас иных плодов, Чем те, что в зеве Змия? Одна ль повинна в этом Страсть женская к секретам? The Wild Flower's Song
The Wild Flower's Song
As I wander'd the forest, The green leaves among, I heard a Wild Flower Singing a song. 'I slept in the earth In the silent night, I murmur'd my fears And I felt delight. 'In the morning I went, As rosy as morn, To seek for new joy; But I met with scorn.' Песня дикого цветка.
Перевод С.Маршака
Меж листьев зеленых Ранней весной Пел свою песню Цветик лесной: — Как сладко я спал В темноте, в тишине, О смутных тревогах Шептал в полусне. Раскрылся я, светел, Пред самою зорькой, Но свет меня встретил Обидою горькой. "О lapwing! thou fliest around the heath..."
"О lapwing! thou fliest around the heath..."
О lapwing! thou fliest around the heath, Nor seest the net that is spread beneath. Why dost thou not fly among the corn fields? They cannot spread nets where a harvest yields. «О чибис! Ты видишь внизу пустополье...»
Перевод В. Потаповой
О чибис! Ты видишь внизу пустополье. Тенета развешаны там на приволье. Ты мог бы над спеющей нивой носиться: Сетей не раскинут, где хлеб колосится! Soft Snow
Soft Snow
I walked abroad on a snowy day: I ask'd the soft Snow with me to play: She play'd and she melted in all her prime; And the Winter call'd it a dreadful crime. Мягкий снег.
Перевод В. Потаповой
Бродил я однажды по зимним тропинкам. — Со мной поиграйте! — сказал я снежинкам. Играли — и таяли... Их поведенью Зима ужасалась, как грехопаденью. Merlin's Prophecy
Merlin's Prophecy
The harvest shall flourish in wintry weather When two Virginities meet together: The king and the priest must be tied in a tether Before two Virgins can meet together. Пророчество Мерлина.
Перевод В. Потаповой
Деревья зимой зацветут, взойдут из-под снега посевы, Когда повстречаются две целомудренных девы. Но сперва королей попа стреножьте веревкой единой, Чтобы встретилась дева невинная с девой невинной. Day
Day
The sun arises in the East, Cloth'd in robes of blood and gold; Swords and spears and wrath increas'd All around his bosom roll'd, Crown'd with warlike fires and raging desires. День.
Перевод В. Потаповой
Восходит солнце на востоке. Кровь, злато — вот его наряд! Вокруг вскипает гнев жестокий. Мечи и копья там горят. Венец его и знаки царской власти — Огни войны, воинственные страсти. "Why should I care for the men of Thames..."
"Why should I care for the men of Thames..."
Why should I care for the men of Thames, Or the cheating waves of charter'd streams; Or shrink at the little blasts of fear That the hireling blows into my ear? Tho' born on the cheating banks of Thames, Tho' his waters bathed my infant limbs, The Ohio shall wash his stains from me: I was born a slave, but I go to be free! Темза и Огайо. Перевод В. Потаповой
Чем обязан я вам, — если с Темзы вы родом, — И коварным, отмеченным Хартией, водам? Разве должен терять я присутствие духа От всего, что вдувает наушник мне в ухо? Берегов этих лживых я был уроженцем И в бесчестных волнах искупался младенцем, Смой, Огайо, с меня эту мутную воду! я родился рабом, но познаю свободу "Abstinence sows sand all over..."
"Abstinence sows sand all over..."
Abstinence sows sand all over The ruddy limbs and flaming hair, But Desire gratified Plants fruits of life and beauty there. «Пламень волос и румяную плоть...»
Перевод В. Потаповой
Пламень волос и румяную плоть Песком Воздержанье заносит. Утоленных желаний цветущая ветвь На сыпучем песке плодоносит. "If you trap the moment before it's ripe..."
"If you trap the moment before it's ripe..."
If you trap the moment before it's ripe, The tears of repentence you'll certainly wipe; But if once you let the ripe moment go You can never wipe off the tears of woe. «Схватив за вихор прежде времени случай...»
Перевод В. Потаповой
Схватив за вихор прежде времени случай, Заплачешь слезами раскаянья. Но, миг проморгав подходящий, — не мучай Себя: нет причин для отчаянья. "Не who bends to himself a Joy..."
"Не who bends to himself a Joy..."
He who bends to himself a Joy Doth the winged life destroy; But he who kisses the Joy as it flies Lives in Eternity's sunrise. Летучая радость.
Перевод С. Маршака
Кто удержит радость силою, Жизнь погубит легкокрылую. На лету целуй ее — Утро вечности твое! Riches
Riches
The countless gold of a merry heart, The rubies and pearls of a loving eye, The indolent never can bring to the mart, Nor the secret hoard up in his treasury. Богатство.
Перевод С. Маршака
Веселых умов золотые крупинки, Рубины и жемчуг сердец Бездельник не сбудет с прилавка на рынке, Не спрячет в подвалы скупец. An Answer to the Parson
An Answer to the Parson
Why of the sheep do you not learn peace? Because I don't want you to shear my fleece. Разговор духовного отца с прихожанином.
Перевод С. Маршака
— Мой сын, смирению учитесь у овец!.. — Боюсь, что стричь меня вы будете, отец! "Soft deceit & idleness..."
"Soft deceit & idleness..."
Soft deceit & idleness These are beauties sweetest dress. «Леность и обман блаженный...»
Перевод В. Потаповой
Леность и обман блаженный — Красоты наряд бесценный. "Let the Brothels of Paris be opened..."
"Let the Brothels of Paris be opened..."
"Let the Brothels of Paris be opened With many an alluring dance To awake the Pestilence thro' the city," Said the beautiful Queen of France. The King awoke on his couch of gold, As soon as he heard these tidings told: "Arise & come, both fife & drum, And the Famine shall eat both crust & crumb." Then he swore a great & solemn Oath: "To kill the people I am loth, But if they rebel, they must go to helname = "note" They shall have a Priest & a passing bell." Then old Nobodaddy aloft Farted & belch'd & cough'd, And said, "I love hanging & drawing& quartering Every bit as well as war & slaughtering. Damn praying & singing, Unless they will bring in The blood of ten thousand by fighting or swinging." The Queen of France just touched this Globe, And the Pestilence darted from her robe; But our good Queen quite grows to the ground, And a great many suckers grow all around. Fayette beside King Lewis stood; He saw him sign his hand; And soon he saw the famine rage About the fruitful land. Fayette beheld the Queen to smile And wink her lovely eye; And soon he saw the pestilence From street to street to fly. Fayette beheld the King & Queen In tears & iron bound; But mute Fayette wept tear for tear, And guarded them around. Fayette, Fayette, thou'rt bought & sold, And sold is thy happy morrow; Thou gavest the tears of Pity away In exchange for the tears of sorrow. Who will exchange his own fire side For the steps of another's door? Who will exchange his wheaten loaf For the links of a dungeon floor? O, who would smile on the wintry seas, & Pity the stormy roar? Or who will exchange his new born child For the dog at the wintry door? «Двери настежь, парижские бордели!..»
Перевод В. Топорова
«Двери настежь, парижские бордели! Пусть зараза по городу летит, С голытьбою обвенчана судьбою», — Королева Франции велит. Король со златого ложа слетел, То услыхав, чего знать не хотел: «Вставай, народ, труба зовет, Не то всё до крошки Голод сожрет!» И вот Король дал великий обет: «Приязни в кровавых казнях нет, Но бунтовщикам я воли не дам — На плаху полягут ко всем чертям!» И вот Не Породивший Сына отец Съел, рыгнул и раскашлялся под конец: «Обожаю войны, повешения, четвертования, Смакую каждый кусок страдания. Набили оскомину благодарственные завывания, Предпочитаю выслушивать поношения И выкушивать многотысячные жертвоприношения!» Шар Земной Антуанетта взяла, — Зараза из платья ее плыла. К земле клонилась наша добрая Королева — Лизоблюдами отягощенное древо. Увидел верный Лафайет Жест властный Короля — И голод Францию объял, И вымерли поля. Услышал верный Лафайет Антуанетты смех — Зараза вспыхнула в стране, Затронув вся и всех. Увидел верный Лафайет В цепях сию Чету — И с тихим плачем стал не Палач им, А Сторож на посту. Ты был менялой, Лафайет, Но барыши пропали: Ты сострадания слезу Променял на слезы печали. Кто променяет свой очаг На черный чужой порог? Кто променяет пшеничный хлеб На тюремный замок? Кто ж пожалеет ураган И ливневый поток? Кто ж променяет свое дитя На пса, что в пути промок? (1800-1803)
"My Spectre around me night and day..."
"My Spectre around me night and day..."
I My Spectre around me night and day Like a wild beast guards my way; My Emanation far within Weeps incessantly for my sin. II 'A fathomless and boundless deep, There we wander, there we weep; On the hungry craving wind My Spectre follows thee behind. III 'He scents thy footsteps in the snow, Wheresoever thou dost go, Thro' the wintry hail and rain. When wilt thou return again? IV 'Dost thou not in pride and scorn Fill with tempests all my morn, And with jealousies and fears Fill my pleasant nights with tears? V 'Seven of my sweet loves thy knife Has bereaved of their life. Their marble tombs I built with tears, And with cold and shuddering fears. VI 'Seven more loves weep night and day Round the tombs where my loves lay, And seven more loves attend each night Around my couch with torches bright. VII 'And seven more loves in my bed Crown with wine my mournful head, Pitying and forgiving all Thy transgressions great and small. VIII 'When wilt thou return and view My loves, and them to life renew? When wilt thou return and live? When wilt thou pity as I forgive?' а ['O'er my sins thou sit and moan: Hast thou no sins of thy own? O'er my sins thou sit and weep, And lull thy own sins fast asleep. ] b ['What transgressions I commit Are for thy transgressions fit. They thy harlots, thou their slave; And my bed becomes their grave. ] IX 'Never, never, I return: Still for victory I burn. Living, thee alone I'll have; And when dead I'll be thy grave. X 'Thro' the Heaven and Earth and Hell Thou shalt never, never quelname = "note" I will fly and thou pursue: Night and morn the flight renew.' с ['Poor, pale, pitiable form That I follow in a storm; Iron tears and groans of lead Bind around my aching head.] XI 'Till I turn from Female love And root up the Infernal Grove, I shall never worthy be To step into Eternity. XII 'And, to end thy cruel mocks, Annihilate thee on the rocks, And another form create To be subservient to my fate. XIII 'Let us agree to give up love, And root up the Infernal Grove; Then shall we return and see The worlds of happy Eternity. XIV 'And throughout all Eternity I forgive you, you forgive me. As our dear Redeemer said: "This the Wine, and this the Bread." Спектр и Эманация.
Перевод В. Топорова
Мой Спектр опричь меня кружит, Как хищник, жертву сторожит, А Эманация моя, Рыдая, бросила меня. «Во мраке бездны безысходной, Свершая грех непервородный, Блуждаем и рыдаем мы — Тебя мой Спектр ждет в царстве тьмы. Твой след — куда ты ни пошла бы, — Через ущелья и ухабы, — Отыщет он, сквозь град и снег. Когда ж вернешься ты навек? Не та ли ты, что гнев с презреньем Воздвигла над моим смиреньем, Не та ли, что сожгла слезми Мои игралища с людьми? Не ты ли семь моих любовей Похоронила в море крови? Не ты ль велишь, чтоб я забыл Семь приснопамятных могил? Еще семь раз любил я, зная, Что ждет любовь земля сырая, И семь других в полночном сне Скользнули с факелом ко мне. И семь с великою душою, Наивозлюбленнейших мною, Лозой увили мне чело, Не ставя Зло твое во зло. Когда ж вернешься ты, чтоб всех Их воскресить, избыв свой грех? Когда ж вернешься ты, меня — Как я прощаю — не казня?» («Мои грехи тебе мешают, А собственные — не смущают? К моим — презренье беспредельное, Своим — поешь ты колыбельную».) («Что за грех, что мной свершен, Тобою не предвосхищен? Шлюх ты шлешь мне на подмену — Знаешь собственную цену».) «Не вернусь я, ибо пеней Должен быть триумф — не мене! Коль тебя переживу — Будет повод к торжеству! Небо, Землю и Геенну Не объять тебе, смятенный. Полечу куда смелей Провозвестницей твоей!» («Бедный, жалкий, беспомощный Спутник мой во тьме полночной, За тебя я, как в оковах, Вся в слезах своих свинцовых».) «Тщетно к вечности взываю Я, пока не поломаю Адский лес сухой хвои, — Путы женские твои. Я распну тебя на скалах, Чтоб не зреть в твоих оскалах Зла, ни жалости к себе, Ни презрения к судьбе. Или я создам другое Нечто, сходное с тобою, Адский лес сухой хвои — Иль вступи на путь Любви. И, отринув бессердечность, Обретем в согласье Вечность — Ведь Спасителем дана Мера Хлеба и Вина». "When Klopstock England defied..."
"When Klopstock England defied..."
When Klopstock England defied, Uprose William Blake in his pride; For old Nobodaddy aloft ...and belch'd and cough'd; Then swore a great oath that made Heaven quake, And call'd aloud to English Blake. Blake was giving his body ease, At Lambeth beneath the poplar trees. From his seat then started he And turn'd him round three times three. The moon at that sight blush'd scarlet red, The stars threw down their cups and fled, And all the devils that were in hell, Answered with a ninefold yell. Klopstock felt the intripled turn, And all his bowels began to churn, And his bowels turn'd round three times three, And lock'd in his soul with a ninefold key;... Then again old Nobodaddy swore He ne'er had seen such a thing before, Since Noah was shut in the ark, Since Eve first chose her hellfire spark, Since 'twas the fashion to go naked, Since the old Anything was created... And so feeling he begd him to turn again And ease poor Klopstocks nine fold pain From pity then he redend round And the Spell removed unwound If Blake could do this when he rose up from shite What might he not do if he sat down to write. «Клопшток Англию хулил как хотел...»
Перевод В. Топорова
Клопшток Англию хулил как хотел, Но тут как раз Вильям Блейк подоспел; Ибо Не Породивший Сына отец ...рыгнул и раскашлялся под конец; Священная затрепетала семейка От заклятья, разбудившего Британского Блейка. Вильям Блейк восседал орлом В окрестностях Лондона, под топольком. Не усидев на насиженном месте — Куча осталась на этом месте, — Трижды он обернулся на месте, Что было началом священной мести. Кровью налилась при виде этого Луна, Звезды повалились; как хватив вина, И девятикратной площадною бранью Отозвалось чертей Кромешное Собранье. Клопшток, в ответ на троекратный поворот, Трижды с визгом схватился за живот, Трижды в его животе перевернулись все кишки, И девять раз подряд душа его встала на дыбки... Тогда Не Породивший Сына отец Поклялся, что не встречался ему подобный игрец С тех пор, как Ной смастерил свой ковчег, С тех пор, как Ева вкусила запретных нег, С тех пор, как он тьму отделил от света, С тех пор, как содеять замыслил это... Восчувствовав так;, он меня просил, Чтоб муку Клопштокову я смягчил... Тако Блейк победил, облегчаясь, А уж в стихах победит, ручаюсь! "Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau..."
"Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau..."
Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau: Mock on, mock on; tis all in vain! You throw the sand against the wind, And the wind blows it back again. And every sand becomes a gem Reflected in the beams divine; Blown back they blind the mocking eye, But still in Israel's paths they shine. The Atoms of Democritus And Newton's Particles of Light Are sands upon the Red Sea shore, Where Israel's tents do shine so bright.
