Полшага до мечты

– Анечка, фигуры высшего пилотажа не что иное как элементы маневренного воздушного боя, – с живостью возразил Матвей. Он придвинул стул и сел рядом с Аней, окончательно забросив Татьяну. – А групповой пилотаж сам по себе очень сложен и демонстрирует степень подготовленности российских летчиков на устрашение всем врагам.

– Вот-вот, о чем и речь, – моментально воспламенилась Аня. – Что, если завтра война, очередной конфликт? Вы, Наденька, обречены на мучительные часы ожидания, на бессонные ночи, у вас полжизни уйдет, пока Валерий будет воевать. Извините за мрачную перспективу, но, как ни крути, ваш муж военный летчик, офицер и в случае войны будет исполнять свой воинский долг. Разве я не права, Матвей?

– Анечка, красота и ум соединились в тебе необыкновенно, – обаятельно улыбнулся Матвей. Осталось неясным, серьезен он или всего лишь ввернул комплимент.

– И ты будешь воевать? – упавшим голосом спросила Аня. Она еще раньше заметила, что его лицо чем-то необъяснимо ее привораживало – раз взглянув, трудно было оторваться.

– Конечно, чем я хуже Валеры? – Матвей солидарно подмигнул Богданову.

– Не хуже, не хуже, Анечка, – великодушно поддержал Богданов, – поверьте бывалому ястребу, я с самого начала знал, что будет толк, как только парень встал на крыло. Прирожденный летчик-истребитель, влетанность отличная, вот еще осилит проходы на сверхмалой скорости и, пожалуй, меня догонит. Вы, Анна, за Матвея не тревожьтесь и Надежду не стращайте, женка моя не из пугливых: довелось ей из походов меня дожидаться, не без этого. И Матвей в случае чего не пропадет. Тертый калач и пилот классный, из разных передряг выбирался. Вот, к примеру, в мае позапрошлого года, если не совру, борт на брюхо посадил без шасси на грунтовку.

– Как так?! – ужаснулась Аня.

– Правая стойка не вышла. Все попытки выпуска ничего не дали. Пришлось садиться без шасси. В аккурат триста метров протянул с ветерком на брюхе. Обошлось. Но фонарь техники вскрывали.

– Фонарь?!

– Гм… Остекление кабины, крышка… откуда я знаю… Фонарь, одним словом.

– Ага, конечно, фонарь, что тут непонятного? – Аня в помрачении ума выпила еще рюмку.

– А то вот еще было дело, – не унимался Богданов, – полетели в зону на двух спарках…

– Стоп, стоп! – перебила Аня. – Не так быстро, господа офицеры. «Спарка», надо полагать, самолет?

– Учебно-боевой, с двумя кабинами, – нетерпеливо отмахнулся рассказчик.

– Ой, а можно я буду записывать, а то запутаюсь в вашей терминологии…

– Валера, кончай прикалываться, девушке голову заморочил…

– …взлетели, развернулись на расчетный курс, пошли в набор…

– Ва-ле-ра!..

– Матвей, не мешай, – загорелась Аня, – это так увлекательно!

– …надо выполнить одиночный ВБ с маневрирующей воздушной целью…

– Догадалась! Воздушный бой!

– …крутим вертушку, как в классическом бою, для захвата цели…

– Ух ты! И меня захватило!

– …Матвей на боевом развороте вправо выполнил переход из боевого одного направления в другое полубочкой вправо и продолжил боевой влево…

– Все! Кранты! С меня довольно! Богданов, дальше неинтересно, особенно мне! – Матвей бесцеремонно схватил Аню в охапку и выскочил с ней в коридор.

– Нет уж, пусти, – со смехом отбивалась она, – хочу узнать, что ты там натворил. Угробил ценный самолет? Признавайся!

– Ничего я не гробил. Богданов любит подпустить страху. Он у нас шутник, знаешь ли…

Они оказались в том же положении, что и в день Аниного приезда: она – спиной к стене, он – близко, слишком близко, чтобы молодая женщина, не вполне трезвая, могла устоять от соблазна.

На этот раз поцелуй длился гораздо дольше, но Ане было все равно, увидит кто-то или нет.

– Так, значит, за летчика ты замуж не пошла бы? – спросил Матвей.

– Ничего, что я замужем?.. Куда?!. Не пущу… Как чудесно ты пахнешь.

– Бросай своего мужа.

– Сбавь скорость, капитан. Не на сверхзвуке.

– Приходи ко мне ночью.

– В гостиную?! Это самоубийство!

– Никто не увидит. Я запру дверь. Темка крепко спит?

– Да. А Сережа?

– Как камень. Придешь?

– Подожди, Матвей… Не знаю… А папа?! Вдруг он встанет…

– Он не войдет. Так придешь? Обещай, что придешь…

– Прогони Татьяну, или я за себя не ручаюсь… Боже, кто-то идет!.. Пусти, Матвей…

Аня вырвалась из его объятий или сама его выпустила – где уж тут разобраться – и очутилась лицом к лицу с Татьяной.

Та нервно теребила край жакетки, на щеках у нее выступили пунцовые пятна, глаза горели негодованием, что-то рвалось с ее губ, да смелости, видно, не хватало.

– Что встала? – грубо cпросила Аня, чувствуя, как от гнева у нее раздуваются ноздри. – Чего выставилась, коза драная? А ну, иди сюда, поговорим. Уйди, Матвей, надо выяснить кое-что.

Откуда только силы взялись: Аня вцепилась в ошарашенную девушку, втолкнула ее в спальню и захлопнула дверь. На миг в голове высветилась мысль: видел бы ее кто из московских знакомых – бесноватую, полупьяную, утратившую изящные манеры, зажимавшую минуту назад в коридоре практически малознакомого мужчину. Мама сказала бы, что у нее ум за разум зашел. А кто спорит? Именно так оно и есть.

– Ты что себе позволяешь? – с трудом вымолвила Татьяна. – Думаешь, приехала в чужой дом и сразу власть забрала?

– Сейчас узнаешь, что я думаю, – прошипела Аня и толкнула перепуганную девушку в грудь. Та плюхнулась на постель и застыла, раскинув руки и открыв рот. – Ты что ж это делаешь, курва проклятая? – наступала на нее Аня. – Ты зачем мальчишку совратила? Знаешь, что бывает за совращение несовершеннолетних?

– Отстань, сумасшедшая, – пыталась отлягнуться Таня. – Девственника выискала! Забыла, в каком веке живешь? И не совращала я его вовсе. Он сам пришел.

– Ах, ах! «Невиноватая я!» А ты что, всем подряд даешь, кто приходит? Даже мальчику, брату своего любовника? У тебя мозги есть?

– Да отвали ты! Я его, если хочешь знать, просто пожалела. Он прибежал, трясется весь, жалкий, истерзанный; я-то видела, что он с отчаяния ко мне жмется, уж не знаю, какой ласки он искал, бабья жалость меня заела, а надо было выгнать сопляка. Все одним миром мазаны, что юнцы, что мужики: теперь вишь угрожает, озверел совсем, видеть меня спокойно не может. Потому и не может, что совесть нечиста.

– А где в это время был Матвей? – спросила Аня уже совершенно другим тоном.

– Далеко, на полигоне. Эскадрилья вылетела на летно-тактические учения на два дня.

– Понятно. – Аня ссутулившись села рядом с Таней на кровать. Несколько минут обе молчали. – Ладно… ты вот что… сердца на меня не держи, – сказала Аня. – Мальчика я послезавтра в Москву увезу. А больше тебе ничего обещать не могу.

– Слушай, оставила бы ты Матвея в покое, а? Как человека тебя прошу. – Татьяна прижала руки к груди и с надеждой смотрела на Аню. – Ты ведь с ним все равно не останешься. Наша жизнь не про тебя, сама понимаешь. А он из авиации по доброй воле не уйдет. Может, ты и Семена Павловича заберешь, чтобы уж больше сюда не возвращаться?

– Ишь чего захотела, – вяло отозвалась Аня: кажется, наступила реакция после бурно прожитого дня. – Ты мне советов не давай, у меня своя голова на плечах. Мне надо все хорошенько обдумать.

– Пойду я, – помолчав, сказала Таня и встала. – Матвея постараюсь на ночь к себе увести, ты уж мне не мешай.

Аня подняла на нее пустые глаза и ничего не ответила.

Таня вышла. Анна накинула меховой жакет и вышла вслед за ней. Она видела, как Матвей взял Татьяну под руку, вывел за калитку, и скоро ночная мгла поглотила обоих.

В саду было темно, но в безоблачном черном небе желтела луна, высокие звезды рассыпались по небосводу. Дорожка между клумбами призрачно светилась. Аня обогнула дом и обнаружила в глубине сада качели. Сережа и Темка сидели на доске, тесно прижавшись друг к другу. Сережа слегка отталкивался ногой, и качели плавно раскачивались. У малыша личико было донельзя серьезное, в широко открытых глазах отражались звезды, он слушал Сережу; в особо напряженные моменты запрокидывал голову и смотрел на рассказчика…

Гости разошлись, Темку уложили спать, Сережа закрылся в своей комнате. Отец с дочерью могли теперь спокойно поговорить – Аню интересовал статус Зинаиды Степановны в семейном укладе Иртеньевых.

– А что, пап, смотрю, ты женским вниманием не обделен. Импозантный мужчина. Седина бобра не портит – вон как Зина тебя обхаживает, – завела Аня разговор в шутливом ключе.

– Не знаю, что тебе сказать, Анечка. Женщина хорошая, ко мне со всей душой, отличная хозяйка – только близко ее подпустить не могу, сама видишь – Сережа у нас дичок, посторонних женщин воспринимает враждебно. Обижать его никак нельзя; ты не смотри, что он резковат, на деле парнишка самоотверженный, чувств самых сильных и преданных, а муть в голове пройдет, надо только подождать. Так что сына менять на Зинаиду Степановну не стану, ни за какие блага.

– Пап, а ты не хочешь жить в Москве? У меня своя квартира на улице Усачева, неподалеку от Новодевичьего монастыря, та, что от маминой тети досталась. Не хоромы, но вполне удобная – столовая и две небольшие спальни. Мама после замужества переехала к супругу, квартира записана на меня, так что я – полноправная хозяйка. Подумай, может, тебе стоит перебраться поближе ко мне и Сереже?

Иртеньев, вместо ответа, привлек Аню к себе и поцеловал в густой пробор.

– Повезло мне, – сказал он. – Все дети людьми выросли. Хоть я тебя и не воспитывал, но гены все же мои, так что есть чем гордиться. У иных смотришь – вроде кругом благополучие, достаток, положение в обществе, а с детьми – беда: многие с пути сбиваются, другие родителей не вспоминают или только пользуются, обдирают как липку. Сколько таких семей знаю. Выходит, я самый богатый оказался. Зачем мне Москва, доча? За заботу спасибо, только ты загодя планов не строй: жизнь еще не раз круто повернется, особенно у вас, молодых.

Ане на плече у отца расхотелось разговаривать. Покой снизошел ей в душу, так бы и укрылась на отцовской груди, чувствовала бы себя девочкой, защищенной от невзгод и треволнений. Она закинула руку ему на плечо и ткнулась губами в подбородок.

– Я в детстве часто тайком плакала, – поведала она. – Обижалась на судьбу за то, что расту без отца. Потом постепенно привыкла. Человек ко всему привыкает. Объясни только, почему ты Сережу на женщину променять не хочешь, а меня променял?

Эх, зря спросила! Разве время сейчас счеты сводить? Сама не лучше: с Игорем развелась, правда, Темку отца не лишала, теперь подобные отношения в порядке вещей – у Темки половина группы в детском садике из разведенных семей, а недостатка в отцовском внимании дети не чувствуют.

Семен Павлович, прихрамывая, двинулся было на кухню, с полпути вернулся, точно забыл, куда шел; он заметно побледнел и морщился, как от боли.

– Пап, прости, прости, не слушай меня, я по глупости сболтнула, – не на шутку испугалась Аня. В страхе она обхватила отца, но он стоял твердо и неподвижно. – Пап, я знаю, что ты не виноват. У меня, как у многих, паршивая потребность себя жалеть! Забудь, забудь раз и навсегда… пап, а пап!.. ты меня слышишь?

– Вот ведь какая штука получается, Анечка, – медленно проговорил Семен Павлович, глядя перед собой невидящим взглядом, – в жизни человека, как в природе, все уравнивается: получил что-то – заплати, а за высочайшее счастье и платишь по максимуму. Хорошо, если цена известна с самого начала, знаешь, на что идешь, но и тогда надеешься: бог даст – пронесет, именно с тобой да не случится. Только не пронесет, догонит обязательно – не сразу, так со временем.

– Пап, ты о чем сейчас говоришь, о любви или о небе? – тихо спросила Аня.

Вопрос вряд ли дошел до него; он был где-то далеко, в своем мире, там, где бушевали страсти, жили забытые ощущения; где-то в далеких горах трещали пулеметные очереди и падал на руки убитый друг, навсегда затухало вращение винта разбитой машины, а высоко, в предгрозовом небе летел в вечность маленький самолет.

Иртеньев повернулся и в глубоком раздумье вышел на крыльцо. Аня последовала за ним, беспомощно повторяя:

– Пап, куда же ты? Уже поздно. Вернись. Надо спать ложиться.

У калитки он все-таки остановился.

– Смотри, какая ночь, – сказал он. – Жаль, соловьи не поют. В наш сад часто соловьи прилетают из соседней рощи. Летом можно услышать целый хор.

Голос его звучал ровно, лицо разгладилось, взгляд был мечтателен и прозрачен, как недавно у Темки на качелях. Аня решилась на последний вопрос:

– Пап, раз уж затронули больную тему, хочу выяснить все до конца. Как случилось, что Нора разбилась?

– Она перегоняла устаревший самолет на базу хранения. Погода плохая была, а тут перед самым взлетом кто-то шепнул про меня: слухи, дескать, ходят… Причины катастрофы до сих пор не выяснены. Думаю, в какой-то момент Нора не справилась с управлением.

Военный городок уснул. На улочках глухая тишь, не слышно шагов запоздалых прохожих, лишь шорох листьев под частыми вздохами ветра, чуть заметное качание черных ветвей.

– Матвей придет домой ночевать? – спросила Анна.

– Не знаю, не докладывался. Пошел Таню провожать, возможно, у нее и останется.

Какой-то цепкий зверь прошелся острыми когтями по сердцу, повозился в груди и затих, свернувшись тяжелым клубком.

– Пойдем спать, – невыразительно предложила Аня. – Ты будешь дверь запирать?

– Да, у Матвея свой ключ. Откроет сам, если вернется.

«Если вернется, – с горечью подумала Аня. – Какой смысл ему возвращаться? Он поразмыслил и ушел к женщине, которая будет рядом с ним без всяких сомнений и расчетов. А тебе, дорогуша, остается только лечь в постель и уснуть сном праведника».

Пожелав отцу спокойной ночи, она пошла в свою комнату. Темка мирно посапывал, уютно подложив руку под пухлую щечку, отчего губы его сложились бантиком.

На прикроватной тумбочке в рамке стояла фотография Норы. Аня взяла ее в руки и долго изучала лицо незнакомой женщины. Сережа был похож на отца, а Матвей, бесспорно, пошел в мать. Нора, судя по фотографии, внешности была неяркой и правильностью черт не отличалась, вообще ничего особенного; Елизавета Михайловна в молодости была намного интереснее, но кто разберет мужчин, иногда самые привлекательные из них необъяснимо для окружающих влюбляются в женщин, которые, по единодушному мнению знакомых, их совершенно не стоят. И ведь как влюбляются! До потери соображения, перестают реально оценивать действительность и способны наделать массу глупостей. Кто знает… Если она улыбалась, как Матвей… если так притягивала… если… какое у него лицо, отчего засматриваешься и не можешь оторваться, наваждение, да и только… нет, лучше не думать, спать, спать…

Анна заснула скоро – слишком была измотана событиями минувшего дня – и не слышала, как вернулся Матвей, как бесшумно ходил по дому, задержался у двери ее спальни, постоял, прислушиваясь, и прошел в гостиную.

Глава 6

Погода пока баловала Московскую область: синоптики пообещали еще три солнечных дня; и сегодня с утра светило солнце – нежное, осеннее, самое любимое Аней, золотящее все, к чему прикасалось. Солнечные зайчики на подоконнике и одеяле чуть подрагивали, когда ветерок трогал листья березы за окном.

Дверь спальни приоткрылась и в щель просунулась голова Сережи.

– Хватит спать, лежебоки, – неуверенно сказал он. Увидев, что у Ани и Темки открыты глаза, продолжал громче: – Забыли, что нам на аэродром? Матвей давно ушел. Возьмет и улетит без нас.

Аня резко села на кровати:

– Ужас! Проспали! Который час? – Торопливо полезла в рукава халата. – Матвей ушел? Когда ушел?.. Разве он ночевал дома?! – замерла она.

– Да, я сам его утром будил, как он просил. Даже успел с ним позавтракать, – довольным тоном сообщил Сережа.

– А нас почему не разбудили?

– Мы пойдем следом. Матвей сказал, чтобы подходили к десяти часам.

– Уже полдесятого! Ничего, поедем на машине. Собери для Темки что-нибудь перекусить, покормим в дороге.