Искусственный голос

— Вы очень хорошо говорите по-русски, — сменил Леонид тему разговора. — Наверно, знаете русский с детства?

— А что, могла бы сойти за вашу соотечественницу? — польщенно улыбнулась Мадлен, но тут же охладила: — Не тешьте себя, русских ветвей в моем геральдическом древе нет. Просто, когда училась в университете, было модно читать Достоевского, Тургенева, Толстого и Шолохова в подлинниках. Стала брать уроки и увлеклась. Между прочим, у меня большая русская библиотека. Хотите, покажу?

Они покинули гостиную. Никто, кроме Крисана, не заметил этого.

Библиотека оказалась неплохая. Громов полистал несколько изданий. Попалась и книга о его театре. Ему не раз приходилось ее видеть и давно хотелось приобрести, да не удавалось. На одной из страниц должен был быть портрет, где он снят в роли Садко, но лист кто-то выдрал. Леонид поставил книгу на место, желание смотреть пропало, но уходить просто так было неудобно.

Мадлен заметила перемену.

— Вам скучно? — спросила она. — Давайте увидимся вечером. Будет, ей-богу, веселей, уверяю вас.

Леонид знал, что Крисан занят в завтрашнем спектакле, и приглашение его покоробило. Он пробормотал что-то насчет множества всяких неотложных забот, необходимости сделать кое-какие покупки.

— Для женщины? — живо поинтересовалась Мадлен.

— Нет, нет, — торопливо возразил Громов, испугавшись, как бы она не навязалась в попутчицы. Его начинала раздражать ее настойчивость, в которой чудилась опасность. Тянуло быстрей вернуться в гостиную, чтобы рассеять у Крисана всякие сомнения.

— Ох, да ведь нас потеряли! — с заметным притворством спохватилась Мадлен и, взяв Громова под руку, повлекла туда, где продолжали шуметь гости. Она оказалась догадливой, эта красивая, немного легкомысленная женщина.

Побыл Леонид еще недолго. Сославшись на усталость от спектакля, он распрощался.

Путь до отеля был ему знаком, и Громов решил пройтись пешком. Шел неторопливо. Но в одном из мест вдруг показалось, что похожие на корабли окружавшие площадь здания, устремившие к ее центру заостренные торцы, медленно сходятся. Леонид поспешно нырнул в горловину улицы, словно она вот-вот должна была сомкнуться, и перевел дух. Теперь все стало неподвижно. Вернулся, зашагал опять по площади, — дома-корабли вновь поплыли на него со всех сторон. Чертовщина какая-то! Он замер и только тогда понял, что это всего-навсего зрительный эффект, вызванный изменяющейся при ходьбе шириной просветов скошенных улиц.

«Что со мной творится в этом городе? — возмутился он про себя. — Прямо болезнь какая-то!»

Громов почувствовал, как взмок у него лоб, и вытащил платок. Что-то упало, стукнуло о решетку дождевого колодца. Громов наклонился, но ничего не разглядел.

«Наверно, провалилось в колодец, — и тут же похолодел, от догадки: — фантофон! Он лежал именно в этом кармане».

Сунул в карман руку, — там было пусто.

Несколько раз по дороге Леонид принимался лихорадочно обшаривать свою одежду. Ему все казалось, что какое-то место в ней обследовано не совсем тщательно. В номере отеля он первым делом выложил из карманов все вещи и, стараясь действовать методично, без паники, осмотрел заново, даже ощупал каждый сантиметр подклада. Наконец устало опустился на стул и представил, какой его ожидает позор на завтрашней репетиции. Потом подумал, что не мешало бы обратиться в полицию или коммунальную службу: ведь есть же у них кто-то ведающий этими проклятыми колодцами. Но как объяснить, что за вещь обронена сквозь решетку одного из них? Не поднимут ли его на смех, не сочтут ли за, идиота, обнаружив маленькую серебристую безделушку, из-за которой раздут им сыр-бор? Проклятая штука, неужели без нее он ничего не стоит?

«Стоит, не стоит, — передразнил Громов самого себя. — Вот как мне завтра выкручиваться?» Впрочем, как, — он уже знал: любой врач подтвердит, что у него «вновь» заболело горло, отчего исчез голос. И теперь, увы, уже навсегда. Что ж, когда-нибудь вся эта мистификация должна была кончиться. Хорошо хоть не скандально и не у себя дома.

И все же сделалось горько, что звездные дни, отпущенные ему Шарыгиным, уже истекли. Стыдно признаться, но они принесли много сладостных мгновении, и жизнь после них представлялась совершенно серой, ненужной. Ладно, попользовался он этим против совести, так что пора и честь знать.

На следующий день Громов пришел в театр почти успокоенный. Он даже испытывал облегчение, какое бывает, когда происходит что-то неизбежное, хотя и неприятное, и, случившись, снимает с души тяжкую ношу тревожного ожидания.

В театральном подъезде ему встретился Крисан. Они перекинулись приветствиями и пошли рядом. Перед Крисаном Громову было особенно неловко: вот ведь тот не скрывал своего увечья, предлагал себя людям таким, какой есть, а Громов таился, обманывал, выдавал искусственные возможности за свои природные качества. Ну что ж, теперь, наконец, морочить будет нечем. Он принялся объяснять Крисану, помогая жестами, что петь больше не сможет, тыкал пальцем себя в горло, рисовал в воздухе крест, дескать, все, — конец пришел его голосу. Однако на Крисана это почему-то не производило впечатления, он даже улыбался и будто хотел возразить, мол, чепуха, да не мог без переводчика. Вероятно, Крисан и не понял, какая постигла Громова катастрофа.

Около репетиционного зала Крисан остановился, сунул здоровую руку в карман и вдруг сказал по-русски, тщательно выговаривая слога, отчего почувствовалось, что фраза заучена им наизусть:

— Вы забыли у нас одну вещицу, — и вынул фантофон…

Только что испытываемое вымученное облегчение вмиг истаяло, не оставив никакого сожаления. Не хотелось даже скрывать от Крисана охватившей радости. Они поглядели в глаза друг другу, и. Громову почудилось, что Крисан о чем-то догадывается…

Когда самолет чиркнул колесами о посадочную полосу Шереметьевского аэродрома, у Громова екнуло сердце: ему показалось, что это он сам коснулся земли, по которой так стосковался. Машина еще долго подруливала к месту, глушила двигатели, и наконец пассажиры завозились, потянувшись к выходу.

На трапе Леонид приостановился, разглядывая залитое солнцем поле. Издали ему уже приветственно махали. Громов легко сбежал вниз, а из группы ожидающих навстречу вырвалась Надежда. Их окружили и обоих вместе затискали в объятиях.

— Слыхали, читали, — гудел над ухом Петрожицкий. — Не посрамил Россиюшку.

— Рад за тебя. Завидую, но рад, — пробиваясь к Громову, растроганно повторял Теплов.

Леонид молча улыбался, думая о том, какие они все близкие люди и как он соскучился по ним. Теперь-то, слава богу, перестанет, наконец, мучить искусственность отношений и вещей, которая довела его там до изнеможения. Несколько раз Громов мельком оглядел жену, чувствуя в ней неуловимое внешнее изменение, но внимательней разглядеть не удавалось: даже по дороге домой его непрерывно тормошили, засыпали вопросами.

— Ну, а что нового в театре? — спросил наконец и он сам, когда их уютный служебный микроавтобус катил уже по центральным московским улицам.

— Ой, ты и не поверишь! — оживился Теплов. — Тавьянский написал оперу! И знаешь, какую? «Туманность Андромеды»! Да, да, на сюжет Ивана Ефремова. Ее уже приняли к постановке, но пока не репетировали. Старик и слышать не хочет, чтобы Мвена Маса пел кто-нибудь, кроме тебя.

— Тавьянский и Ефремов? Вот уж действительно фантастика! Представить не могу. Да и не писал же он сам никогда музыки. Хороша хоть опера?

— Я смотрел клавир, но, честно скажу, ничего не понял.

— Отстали мы, братцы, — густо изрек Петрожицкий. — Живем музыкой девятнадцатого века.

— Не терплю модернизма, — поморщился Теплов. — Все время кажется, что это машина сочиняет. И вместо нот — перфоленты. А как с модернизмом в Париже?

— Плохо, — ответил Громов. — Просто деваться от него некуда. Так по уши в модернизме и ходишь.

— Хм, — не понял Теплов. — Ладно, потом поподробней расскажешь.

Автобус остановился у служебного входа в театр.

— Зайдем? — предложил Петрожицкий. — Поди, соскучился?

— Дай сперва очухаться с дороги. Вечером приеду.

— Ну, как знаешь. А нам на репетицию. До встречи. Ты, Надюша, тоже приходи.

Салон машины опустел, и она тронулась дальше. Громов подвинулся ближе и обнял жену.

— Тосковала?

Надя ткнулась ему в плечо. Леонид наклонился, чтобы, как прежде, окунуть лицо в ее волосы, и вдруг отстранил от себя.

— Что это? — спросил он, глядя на Надину голову.

Надежда смущенно вспыхнула и поправила седой парик.

— Нравится?

Громов медленно протянул руку, осторожно погладил неживые жесткие завитки. Потом, сам того не ожидая, резко сдернул парик. Первое мгновение жена растерянно смотрела на него, растрепанная, смешная, затем отвернулась к окну и молча заплакала.

Леонид нервно мял седой комок и тоскливо думал: «Неужели повторяется то же, что и там? Господи, как все скверно!»

Робко притронулся к вздрагивающей Надиной спине.

— Прости! Сам не знаю, как вышло.

— Псих! — проговорила она сквозь слезы. — Псих! Сумасшедший!

Он разгладил парик и неумело натянул ей на голову. Надя, все еще всхлипывая, стала приводить себя в порядок. Промокнула глаза, аккуратно заправила выбившиеся из-под парика волосы и даже, мельком взглянув на него во время этих операций, улыбнулась. Громов понял, что наступило примирение и можно вновь обнять жену. Но обнимать не хотелось.

Дома все было по-старому. Вещи лежали в том же порядке, привычные и настоящие. Громов со вкусом трогал их, пока не наткнулся на искусно имитированные оленьи рога, которые сам купил, когда въезжали в эту квартиру. Коснувшись их, он передернулся и едва сдержался, чтобы не сорвать их со стены. «А я ведь и вправду того, — подумал Леонид. — Мне лечиться надо. И немедленно».

Мысль о собственной психической ненормальности не встревожила его. Скорей, понравилась. По крайней мере, она вносила определенность. «Завтра же пойду к врачу», — твердо решил Леонид.

— Надь! — крикнул он. — Мне пойдет смирительная рубашка?

Из другой комнаты послышался смех.

— Лён, тебе все пойдет. Только распакуй чемоданы.

— Да, ведь я тебе кое-что привез.

Леонид присел на корточки и принялся вытаскивать коробочки с парфюмерией, прозрачные пакеты с бельем. Понюхал какой-то флакон с духами и вдруг вспомнил Мадлен.

5

Известный психиатр профессор Красин внешне напоминал комментатора-международника, часто выступающего по телевидению. Такая же аккуратная мелкая кучерявость черных жестких волос, такие же крупные прямоугольные очки, придающие лицу особо современную интеллигентность. Из-под глянцевито-отглаженного белоснежного халата виднелась в меру пестрая рубашка с элегантно повязанным галстуком. В тон хозяину обставлен кабинет: на строгой темной полировке столов ничего лишнего, и каждая вещь словно выверена сдержанным дизайнерским вкусом. Не вписывались лишь большие фотопортреты на стенах, — с них смотрели обыкновенные смеющиеся или задумавшиеся дети.

Разговор получился совсем непохожим на обычное общение врача с пациентом. Не было привычного «что вас беспокоит», после которого легко разразиться потоком жалоб. Красин просто сидел и ждал, разглядывая Громова. Не изучающе, не с каким-то профессиональным интересом, — в его взгляде ощущалась только терпеливая вежливость. Начать пришлось самому.

— Я, собственно, не знаю, серьезно это или не серьезно, но с некоторых пор меня раздражают искусственные вещи. Вернее, не раздражают, а бесят. Даже не бесят, — хуже. Как бы вам это точнее сказать? Пугают, что ли. Нет…

Громов запутался и, словно ища поддержки, оглянулся на один из детских портретов. На нем ясноглазый двухлетний малыш, нахмурившись от серьезности, пристально изучал большого рогатого жука. На лице ребенка заметно проступали два разных ощущения: страх перед непонятным живым существом и непреодолимое любопытство. Жук был головастым, с сильными челюстями, черный, блестящий, будто закованный в железный панцирь. Он стоял, растопырив мохнатые цепкие ноги, уверенный в своей тевтонской неуязвимости. Малышу жук не казался уродливым — просто он видел его в первый раз.

Почему-то Громову сразу сделалось легче: исчезла мешающая объясняться скованность, он почувствовал себя почти в приятельской атмосфере, заговорил чуть-чуть шутливым тоном.

— Представляете, доктор, самым натуральным образом боюсь полимеров. Панически боюсь. Как некоторые девицы — мышей или лягушек. А всевозможные подделки вызывают у меня прямо варварские желания. Однажды очень захотелось сломать камин лишь потому, что он оказался ненастоящим. Недавно сорвал с жены парик. Модный такой, седой. Ужасно некрасиво вышло, но удержаться совершенно не мог. В общем, сам маюсь и других извожу. Скажите, можно от этого излечиться?

Красин едва заметно пожал плечами.

— Практически вы здоровы, если не считать врожденной психостении. Впрочем, ее действительно считать не стоит. Она скорее свойство натуры, а не отклонение от нормы.

— Значит, если я в какой-нибудь гостинице обломаю искусственные пальмы, это будет вполне нормально?

Красин аккуратно улыбнулся.

— Не советую. Вас оштрафуют, хотя и посочувствуют.

— Вы уверены насчет сочувствия?

— Вполне. У вас столь распространенная фобия, что трудно сказать, кто ею не страдает. Одни, правда, в меньшей, другие в большей степени. А иногда она, как в вашем случае, особенно обостряется.

— Болезнь века?

— Пожалуй, да. Может, заметили, последнее время многих людей все сильней тянет к старинным и более натуральным вещам. Всякую синтетику без разбора хают. Знаете, чем им она не угодила? Своей изменчивостью. Смотрите, как мелькают даже названия. Давно ли гонялись за плиреновыми костюмами? Теперь их полно в магазинах, но никто не берет, — безнадежно устарели. Сегодня в ходу уже новый материал — твилан. Нас окружает все меньше постоянных предметов, к которым мы успевали бы привязаться, все больше вещей-временщиков. Это рождает ощущение ненадежности, неустойчивости быта, какой-то торопливости жизни. Вот и тащут в квартиры позеленевшие самовары, ненужные подсвечники, иконы. Хочется чего-нибудь вечного.

— А парики?

— Чего вам дались парики? Они и в прошлые века то входили, то выходили из моды.

— Ладно, черт с ними, с париками. Но есть же любители псевдоокон с меняющимися пейзажами, пальм, которые надо пылесосить, а не поливать. Есть кому гоняться за твиланом.

— Есть, — согласился Красин. — Больше того, те же подсвечники люди ставят на электрокамин, фокусы диалектики. Мир сейчас особенно противоречив. Не забывайте, что он на пороге третьего тысячелетия. Ему приходится приспосабливаться к новому производству и потреблению. Значит, и укладу. Такое обязательно сопровождается различными фобиями, которые медицина, как правило, всерьез не принимает.

— Очень мило! Выходит, врачам наплевать на мое состояние, потому что оно широко распространенное? В лучшем случае о нем могут порассуждать социальные психологи, и то в общем, — разозлился было Громов, но тут снова наткнулся взглядом на малыша с жуком и совсем иным тоном добавил: — Неужели не поможете? Ведь лечите же разных там шизофреников.

— Ну, сравнили! То серьезно больные люди. А вы просто раздражены. Что-то вас здорово вышибло из колеи и продолжает будоражить. И, наверно, очень неприятное, поскольку ни словом не обмолвились об этом. Нечто подобное испытывают в первое время те, кто вынужден пользоваться протезом. У них тоже обостряются неприязни, которых они прежде не замечали.

— А потом?

— Привыкают. Одни без последствий, у других портится характер.

Громов сделал вид, что полез за платком, и нащупал фантофон. По телу пробежала брезгливая дрожь. «Проклятая штука! Все из-за нее, — решил он. — Мог бы и сам догадаться».

Говорить больше не хотелось, но и обрывать на том разговор было неловко. Леонид скользнул взглядом по фотопортретам и спросил:

— Это что, ваши пациенты?

Красин опять улыбнулся, блеснув слишком белыми, будто искусственными зубами.

— Нет, помощники!

— А, понятно. Детские лица хорошо успокаивают.

Врач совсем развеселился.

— По-вашему, они у меня вместо седуксена?

Он даже приспустил узел галстука. Очки его нацелились в один из снимков.

— Вот эту пилюлю зовут Света. Моя соседка. Я ее фотографировал, когда с помощью язычка выяснялось, что такое иней.

— Значит, хобби? — разочарованно протянул Громов.

— Зачем же. Вполне серьезное прикладное занятие. Весь этот народец неплохо помогает мне разобраться в системе психической адаптации. Преподносит наглядный урок и моим посетителям. Особенно вон тот двухлетний ассистент. Вы его тоже приметили.

За стеклами очков все еще не остывали насмешливые искорки. Леонид в который раз невольно обернулся на мальчугана с жуком. «Психоателье какое-то! — растерянно подумал он. — И разговор совсем не о том. Может, сказать о фантофоне?» Громов тут же испугался своих мыслей и поспешно переспросил:

— Помогает?

— А разве не ощущаете, насколько им проще? Дети ведь не замечают мучающих нас изменений мира, для них он просто нов.

— Советуете впасть в детство? — попробовал пошутить Громов.