Искусственный голос

— Ну, ну, ладно тебе, — похлопал тот его по спине и сам простыней промокнул глаза. — Иди, устал я.

Теперь, окруженный недавними сослуживцами, Громов жалел о том, что Константина Михайловича нет среди них.

Объявили посадку. Громов принялся торопливо жать руки, уже не различая лиц, и говорить какие-то обещающие слова.

Громов очень боялся, что с возвращением в театр будут какие-нибудь сложности, что его внезапное выздоровление покажется странным. Но директор при встрече только восторженно тряс руку и повторял:

— Неужели все прошло? Господи, какое счастье!

Тут же заговорили о срочном назначении его на роль Садко. Правда, Громов отнекивался, уверял, что Теплов в этой партии лучше, и сдался, когда тот сам, явившись на директорский зов, молча показал Леониду на свое горло: мол, перегрузил, — больше некуда.

Уже на следующий день началась работа. Дирижер Тавьянский с обычной сдержанностью поздоровался, словно Громов вчера был на репетиции, и постучал по пюпитру. Умолкла разноголосица инструментов.

— Сцена на пиру, — предупредил Тавьянский и поднял палочку.

В темный гулкий зал выплеснулись первые аккорды, у Леонида замерло сердце. Он вновь испытал тот непонятный трепет перед пустующим партером и ложами, ему опять чудилось, что там кто-то невидимый, по-моцартовски строгий, тонко улавливает стерильность каждой ноты, замечает малейшую фальшь.

Внезапно Тавьянский остановил поток музыки и перелистнул несколько страниц партитуры.

— Это уже вполне прилично. Перейдем к основному месту. — Он блеснул очками в сторону Громова. — Вам, Садко, надо не вписаться, а ворваться в звуковую картину бражничества. Ваш голос должен поразить благородством и силой. Только, ради бога, не форсируйте. Побольше упругости. Чтобы создавалось ощущение туго наполненного паруса.

Громов невольно ощупал на груди твердый четырехугольник. Коротко, резко вздохнул и почувствовал, как раздвинулись ребра, напряглись мышцы живота, создавая привычную опору для звука. Тут же мелькнула мысль, что теперь это совершенно ни к чему. Но он уже ничего не мог с собой поделать, — весь процесс исполнения был связан с таким вот навсегда закрепившимся рефлексом, без него Громов и не представил бы себя поющим.

Голос Леонида, словно сильный порыв ветра, облетел зал, колыхнув где-то в глубине густую темноту. Неудержимая горячая удаль хмелем ударила в голову: «Погулял бы по волнам я бешеным…» Звучный поток рос, крепчал, и Громову уже казалось, что не он владеет им, а, наоборот, тот захватил власть над всей его душой, управляет каждым мускулом.

Он не смотрел на лицо дирижера, лишь замечал привычным скользящим взглядом его руки, и в каком-то особенно вдохновенном их движении видел, что действительно поразил всех слушающих.

— Ленечка, вы просто Нэлепп! — вздохнула престарелая сопрано Карелина, начинавшая свою сценическую жизнь еще при знаменитом теноре. — Ах, какой это был Садко!

— А по-моему, Громов его переплюнет, — поправляя варяжский ус, грубовато сказал бас Петрожицкий.

— Хватит восторгов, — охладил Тавьянский. — Работы еще много.

3

Наконец состоялась премьера. Громов, усталый, в прилипшей к спине широкой русской рубахе, долго не мог уйти со сцены. Зал бушевал так, что, казалось, выгибаются стены. Сыпались цветы. Леонид подымал их, раздавал участникам спектакля, а букеты все летели на подмостки, сверкая целлофановыми обертками, устилая щербатый пол. И он снова подбирал, подбирал хрустящие охапки к тяжело вздымающейся груди, кланялся, цепляясь за них русой бородой.

Его захлестывала радость от этого шумного успеха, от ощущения родившейся в нем необыкновенной силы, которой он заставляет вот так вскипать человеческие страсти. И только потом, переодеваясь в своей гримерной, случайно коснувшись вшитой в майку коробочки, Громов внезапно и резко остыл. «Господи, ведь я же всех дурачу!» Глянул на отражающееся в зеркале лицо и этим взглядом будто стер с него остатки радости.

Хлопнула дверь. В гримерную ворвалась сияющая Надежда и бросилась обнимать мужа.

— Лён! Бесподобно! Многие до сих пор прийти в себя не могут. А Тавьянский, знаешь, что сказал? Что ты своим голосом обессмертил сегодняшний спектакль.

— Чужим голосом, — вставил Леонид. Надя осеклась, тревожно заглянула ему в глаза и тихо попросила:

— Перестань, Лён. Вспомни, как говорил Константин Михайлович: талант певца сидит не в голосовых связках… Ты же мне сам рассказывал. Успокойся, милый, это пройдет.

Громов успокоился. Впрочем, скорей отвлекся, предельно выкладываясь на репетициях и спектаклях. Усталость приносила ощущение подлинной, как у всех, работы. Напряжение, даже физическое, было столь реальным, что, казалось, присутствие маленькой серебристой коробочки — просто символ, и ничего не изменится, если ее оставить дома. Однажды он так и сделал, но, дойдя до середины дороги, не выдержал, бегом вернулся, торопливо запихал фантофон в карман и больше подобных намерений не повторял. Зато сама эта вещица становилась все привычней и уже почти не вызывала тех первых неприятных эмоций.

Правда, порой всплывало вдруг в душе что-то стыдное. Это было похоже на застаревшую болезнь, время от времени дающую о себе знать, и, как от болезни, Леонид прибегал к испытанному лекарственному средству. «Живут же люди, например, с протезными зубами, чем хуже протезный голос?» — убеждал он себя и легко соглашался. Очевидно, такой способ «лечения» действовал, — вспышки меланхолии случались все реже, становились слабей. В театре Громова не щадили, поручая новые и новые партии. Он не отказывался. Работал много и тщательно. Не оставалось даже времени на прежнее увлечение теннисом, который свел его когда-то с Надеждой. Раза три-четыре побывав на корте, Леонид забросил чехол с ракетками на шкаф и сказал жене, что вряд ли еще составит ей компанию. Надя грустно улыбнулась и тоже спрятала свою спортивную сумку подальше.

— Напрасно. Могла бы ходить с Сергеем Рудневым. Отличный партнер, — заметил Громов, уверенный, что она этого не сделает. Надя опять молча улыбнулась и принялась убирать в комнате.

За последнее время обстановка в их квартире заметно изменилась. Исчезли со стен любимые Надей акварельные пейзажи. Вместо них разместились большие снимки с изображением Громова в разных ролях: Громов — Садко, Громов — Лоэнгрин, Громов на концерте в телестудии. Появилось много дареных на память сувениров, афиши с подписями участников спектаклей, магнитофонные кассеты с записями фрагментов из опер, стопки, партитур. Совсем недавно стали попадаться книги о венецианском средневековье — в театре ставили «Отелло».

Раньше Леонид не думал об этой знаменитой и трудной партии, считая, что великий мавр Шекспира и Верди — привилегия и удел пожилых теноров. Но получив неожиданно эту роль, накинулся на работу с такой страстью, словно всю жизнь только о ней и мечтал. Он собрал у знакомых много старых граммофонных пластинок и часами слушал бурные отелловские монологи, десятки раз проигрывал одни и те же места, сравнивая разных исполнителей.

И все же Отелло ему не удавался. Творилось что-то непонятное. Его голос приобретал вдруг ярко выраженную тембровую окраску то одного, то другого известного в прошлом певца.

— Вы прекрасно имитируете, — съязвил как-то Тавьянский. — Но лучше, если будете петь по-своему.

Громов расстроился и в тот день ушел с репетиции рано. Он долго ходил в одиночестве по комнатам, пытаясь представить себе иной образ венецианского военачальника, непохожий на уже созданные.

Щелкнул дверной замок, и в передней раздался удивленный голос Надежды:

— Ты уже пришел? Ничего не случилось?

Громов выглянул и увидел покачивающуюся в ее руках спортивную сумку.

— Ты где была?

— На корте.

— С Рудневым?

— Ага. По твоему совету. Кстати, очень удобно. Сергей меня подвозит к самому нашему дому на своих. «Жигулях». Ему ведь по пути.

— Вот как? — Громов понимал, что, теряя самообладание, произносит те слова, в которых через минуту придется горько раскаиваться, но остановиться никак не мог. — Знаю я эти корты. Пансионы свиданий!

— Замолчи! — крикнула, побледнев, Надя. — Иначе я сейчас же уйду.

— Давай! — Громов толкнул дверь, к которой жена, отступив, прижалась спиной, и Надежда невольно сделала несколько шагов на лестничную площадку.

— Ах, так!

Каблучки ее быстро-быстро застучали по ступенькам: цок-цок-цок — и замолкли.

Он постоял минут пять, держась за распахнутую настежь дверь, потом почему-то очень осторожно затворил ее и возвратился в комнаты. Внезапный гнев его сразу погас, и в голову полезли тревожные мысли. Что произошло? Откуда такое раздражение? Леонид почувствовал растерянность: никогда раньше ни ревности, ни подобных безобразных сцен между ними не было. И почему Надежда тут же обиделась? Ну, сорвался, нагрубил, но он бы через минуту все объяснил: и как не ладится с ролью, и до чего ехиден, придирчив этот Тавьянский… Так нет. Куда-то умчалась. А может, он попал в самую точку? Поди, и побежала скорей к своему Рудневу? Ерунда. Походит, успокоится и вернется.

Однако Надя к утру не вернулась. Громов провел мучительную бессонную ночь и пришел на репетицию вконец измотанный. Гардеробщица подала ему записку. Он торопливо развернул ее и узнал почерк жены. «Я у подруги. Не ищи. Надо будет, явлюсь сама».

Искать, действительно, не было смысла: Громов не знал ни одной из близких знакомых Надежды, ни тем более их адресов. «Да у подруги ли?» — шевельнулось сомнение.

В коридоре показался бас Петрожицкий.

— Громов! — прогудел он. — Опаздываешь, дорогуша. Маэстро сердится.

Леонид сунул записку в карман, глянул мимоходом в зеркало. Бледное лицо, темные круги под глазами. Он покачал головой и нехотя поплелся на сцену.

Там все уже были в сборе. Тавьянский повернул к нему свое острое очкастое лицо и беспокойно спросил:

— Вам нездоровится, Отелло? — во время репетиций он называл каждого по имени исполняемой роли. — Может, отложим работу?

— Нет, нет! — почему-то испугался Громов.

Дирижер посмотрел на него с сомнением, но все же попросил знаком оркестрантов приготовиться.

В первое мгновение Громову показалось, что он снова перестал владеть голосом. Звук получился тоскливо глухой, словно отчаянно бился где-то взаперти. Но вот он, сломав все преграды, вырвался наружу и обжег всех нестерпимым страданием. У окружающих изменились лица, в глазах замелькали то восторг, то страх перед могучей опасной страстью, ничем теперь не сдерживаемой, готовой сослепу ранить любое сердце. И Громов, ощущая это, раздувал кипящие в нем чувства. Голос его яростно метался в пространстве зала, пока, точно ослабев от боли, не стих. Последним тяжким вздохом он ушел в тишину, и не было ни у кого сил стряхнуть ее с оцепенелых душ.

Медленно и осторожно пробуждалась вокруг жизнь. Кто-то приглушенно кашлянул. Звякнул инструмент в оркестровой яме. Наконец прошелестел ветерок общего движения. Громов, очнувшись, взглянул на Тавьянского, Тот, ссутулясь, стоял над пюпитром, постукивая по ладони дирижерской палочкой. Вдруг он резко черкнул ею в воздухе и, не поднимая лица, сказал:

— Могу всех поздравить. Только что родился подлинный Отелло. Нам остается создать равный ему спектакль.

В перерыве Леонида окружили остальные артисты. Его хлопали по плечу, тискали в объятиях. Шумной гурьбой заторопились обратно на сцену, — пора было продолжать репетицию. И тут Громова позвали к директору.

Директорский кабинет с похожими на морскую рябь шторами и запыленной пальмой в крашенной под дуб кадке казался декорационным оазисом в театре. Едва переступив порог, Леонид почувствовал, что вспыхнувшее было возбуждение улеглось, а опустившись в глубокое пухлое кресло, сразу вспомнил о той огромной усталости, которую принес с собой из бессонной ночи. Напротив него в таком же кресле сидел фатоватый мужчина, молодой — едва ли старше Громова, но с явными начальственными повадками.

— Знакомьтесь, — предложил директор, мягко вышагивая по ковру между обоими креслами. — Худяков. Товарищ, так сказать, с нашего Олимпа, из министерства культуры. А это — наша звезда, знаменитый Леонид Громов.

— Наслышан, — бархатно произнес Худяков и снисходительно улыбнулся напыщенности, с какой их отрекомендовали друг другу. — Нам надо побеседовать. И вот о чем. Коллегия министерства рассмотрела предложения нескольких зарубежных театров о культурном обмене на нынешний сезон. Решено направить вас на гастроли в Париж. Мне поручено передать приятное вам сообщение.

Несколько минут Громов молчал, не обращая внимания на выжидательный и удивленный взгляд Худякова. Затем он поднял глаза и, провожая ими расхаживающего туда-сюда директора, растерянно спросил:

— А как же Отелло?

— Я говорил, — торопливо начал тот. — Работа в самом разгаре, очень не хочется ее прерывать. Публика давно ждет такую крупную серьезную постановку. И потом, как я все объясню Тавьянскому? Он же устроит грандиозный скандал. Наверняка выбьется из колеи. Придется заменять целый ряд спектаклей, которыми Тавьянский дирижирует.

— Ну, не надо идти на поводу, — поморщился Худяков. — Тавьянский, конечно, человек заслуженный, и все же не следует потакать его капризам. А в «Отелло» нужно заменить одного лишь Громова, зачем же останавливать работу? Смелей выдвигайте молодежь, у нас талантов — пруд пруди.

— Я не хочу, чтобы меня заменяли, — мрачно сказал Громов. — Я хочу петь Отелло.

На лице представителя министерства появилось властное выражение.

— Думаю, не нам здесь обсуждать решение коллегии. Лучше будет, если вы поторопитесь со сборами. Послезавтра вам вылетать. А пока идите, мы тут должны кое о чем посоветоваться.

Громов встал.

— Ты прости, дорогуша, — развел руками директор. — Там, в министерстве, не всегда нас спрашивают. Да и Париж! Это ж прелестно! Ей-богу, мне самому завидно. Поезжай, не пожалеешь. Да, и скажи Тавьянскому, пусть после репетиции заглянет. Ох, чует сердце, закатит старик концерт в мажоре.

На репетицию Леонид пошел не сразу. Сел в коридоре на вытертый плюшевый диванчик и стал дожидаться очередного перерыва. Никакой радости от предстоящей поездки он не испытывал, хотя за границей бывал лишь дважды: один раз в Варшаве еще с самодеятельностью, другой — в Софии. Сейчас же ехать совсем не хотелось. Конечно, не только из-за «Отелло». Все портила размолвка с Надеждой. Не будь этой ссоры, он бы, возможно, договорился, чтобы жену отпустили вместе с ним. А теперь неизвестно, удастся ли им даже увидеться до его отлета. Ему представилось, как расстроится Надя, поздно узнав о неожиданных гастролях, как будет клясть себя за нелепую выходку, помешавшую совместной поездке. Когда еще им выпадет такой редкий шанс…

Мимо прошествовал Худяков, небрежно помахивающий импортной папкой на «молниях». Голову он держал, откинув слегка назад, и сидящего Громова не заметил. «Сноб! — решил Громов, — смотри-ка, осчастливил!»

В коридоре стало безлюдно. Со стороны сцены доносилось ласковое сопрано Леночки Бессоновой. «Послушать — сама невинность, — почему-то опять раздраженно подумал Леонид, хотя всегда с теплотой относился к юной Леночке. — Все они отлично разыгрывают Дездемону». Заскребло сомнение: так ли уж станет жалеть Надежда о его отъезде? Может, ей как раз на руку? Ишь, ведь как быстро пристроилась в «Жигули» к Рудневу!

За углом, у гардеробной, пробили электрические часы, «Чего я, собственно, жду? — вскинулся Громов. — Все равно репетировать не придется. Пойду лучше собираться».

Дома он долго не мог найти нужные в дорогу вещи. Вместо них попадались то парфюмерия жены, то ее одежда. Рубашки Леонида были нестираны. Кармашки на майках, предназначенные для фантофона, отпоролись. Пришивать их он не стал, фантофон сунул прямо в пиджак. Белье побросал в таз с водой и засыпал порошком, но, вспомнив, что придется еще сушить да гладить, так и оставил. В поисках запонок Леонид разлил какой-то флакон, чертыхнулся, бросил все и лег ничком на тахту. Злости на жену не было, наоборот, появилась почти уверенность, что Надя вот-вот придет и принесет желанное облегчение, столь нужное ему сейчас.

Следующий день Громов провел в хлопотах. Оформлял документы, покупал билет. И думая все время о возможном Надином возвращении, то корил себя за оставленный беспорядок, то начинал беспокоиться, не проглядит ли она приготовленную записку. А когда, закончив отъездные дела, подошел к дверям своей квартиры, неожиданно заволновался и, прежде чем открыть их, долго прислушивался, не раздастся ли за ними звук, обнаруживающий присутствие жены. Но в квартире никого не было.

Наутро, кое-как уложив чемодан, Громов захлопнул дверной замок, постоял на лестничной площадке и зашагал вниз, откуда доносились призывные сигналы заждавшегося таксиста.

4

В салоне самолета, возвращаясь домой, Громов почувствовал себя совсем измученным. Не потому, что его замучили гастроли, — наоборот, работы они потребовали очень мало. Просто там, в Париже, попав в непривычную обстановку, Леонид особенно ясно почувствовал, что все последнее время с ним творится что-то неладное.

Это ощущение появилось сразу же в день приезда, еще по дороге в отель. Был уже вечер. Шел дождь, такой мелкий, что казалось, будто он впитался в воздух. На мокром асфальте дрожали разноцветные отражения реклам, и город походил на импрессионистскую картинку. Машина, везущая Громова, больше часа кружила между этими синими, красными, зелеными пятнами, а он не узнавал ни одного, правда, известных ему лишь по описаниям, прославленного бульвара или знакомого здания. Порой чудилось, будто автомобиль мчит его сквозь зыбкий красочный мираж. Изредка мелькали неясные людские фигуры. Были они безлики и похожи друг на друга, как манекены. Дождь делал их блестящими, точно упакованными в целлофан.

Громову стало зябко и захотелось домой, чтобы вокруг были понятные лица, чтобы рядом сидела Надя, прижимаясь своим доверчивым теплым плечом. Он старался себя успокоить, винил во всем дорожную усталость, которую надеялся сбросить крепким здоровым сном.

В отеле, несмотря на поздний час, оказалось людно и суетно. Получив у портье ключ, Леонид медленно поднялся по широкой лестнице. Никто почему-то не пытался подхватить его чемодан — не пришлось демонстрировать свою демократичность, отказываясь от мелкой услужливости. «Тоже мне, заграничный сервис!» — язвительно отметил Громов, отпирая дверь.

В номере он увидел старый закопченный камин, украшенный бронзовыми фигурками. Все еще испытывая нервную зябкость, Леонид обрадованно потянулся к нему, заглянул внутрь… В глубине темного каминного зева горбилась остывшая серая горка углей. Леонид представил горячее потрескивание поленьев и как они распадаются на граненые кусочки жара, — даже ощутил на лице его дыхание.

Вошла горничная. Громов жестами объяснил, что продрог и просит развести огонь. Женщина поняла, засмеялась и, выходя, щелкнула выключателем — угли вспыхнули синеватым электрическим пламенем. «Надо же так опрофаниться!» — с досадой подумал Громов. Потрогал пальцем копоть, — она оказалась искусно подкрашенной. Ему стало совсем холодно и неуютно.

Спать не хотелось, — отпугивала широкая постель. Громов неприкаянно побродил по комнатам номера, отдернул штору и глянул на улицу. Огни за окнами сплетались ожерельями: казалось, кто-то открыл огромную шкатулку, набитую драгоценностями. Но в этом сиянии совершенно не ощущалось тепла. Громов даже отодвинулся от окна, такой оттуда несло стылостью.

Конечно, если бы его сейчас стали расспрашивать о Париже, вспомнилось бы иное: город, покоривший не одну душу, взял все-таки свое. Только, странное дело, восстановленные памятью картины приносили гораздо больше удовольствия, чем непосредственное восприятие. Вот сейчас его действительно волновала и обманчивая ажурность Эйфелевой башни, оказавшейся вблизи надежно массивной, и выплывшая из прошлых веков громада Нотр-Дама, в бесконечных архитектурных складках которого ютилась даже там, далеко наверху, какая-то жизнь. А тогда… Тогда в нем будто разладилась внутренняя связь: взгляд фиксировал, но не затрагивал чувства…

Рядом зашелестели страницы. Громов оглянулся на сидящую по соседству девушку. В руках у нее был яркий лакированный журнал. Интересно, а что она вспоминает? Театры? Музеи? Наряды? Магазины?..

Вот магазины ему не понравились. Даже пугали. Сквозь их широкие окна виднелись то, словно приготовившиеся к маршу, ряды одежд, то длинные прилавки с продуктами, и почти все было в прозрачной поблескивающей упаковке, отчего костюмы и платья точно купались в сухом дожде, а идеально ровные, завернутые в целлофан кусочки мяса казались бутафорскими. Впрочем, они, возможно, и впрямь были искусственными. Там вообще встречалось много синтетики, и она постоянно попадалась под руки. То это был театральный костюм, в котором предстояло выйти на сцену, то скатерть на столике ресторана, то портьера, которую непременно нужно отдернуть или задернуть. У него немели пальцы, когда он задевал искусственные ткани. А еще пуще действовали на нервы несъедобные поделки. От яркой, словно подкрашенной эрзац-ветчины и розовых суррогатных бифштексов просто тошнило.

Почему-то дома, в Москве, если и попадались синтетические вещи, Громов их почти не замечал. Да и казались они совсем безопасными. А вот здесь появилась вдруг странная пугающая мысль, будто все эти химические соединения ловко притворяются натуральными, и черт знает, что от них можно ждать. Чем вызвано такое ощущение, Громов не знал и винил Париж…

Почти бесшумно проплыла по салону стюардесса, разнося напитки. Громов взял с подноса шипящий бокал, но не выпил, а опять задумался. Бокал напомнил об одной встрече, хотя совсем не походил на тот, который пришлось тогда держать в руках.

Они сидели в гостиной Крисана, праздновали премьеру «Тоски», где Леонид пел Каварадосси. Спектакль удался, и у всех было приподнятое настроение. Даже такой знаменитый театр, как «Корона», не видел еще подобного успеха. Разлили вино. Хозяин первым поднял бокал. Держал он его левой рукой, потому что правая была протезная, отчего одно плечо выглядело несколько крупней и выше другого. «Неужели он не стесняется выходить с этим на сцену?» — подумал Громов и тут же вспомнил, что звучал сегодня Крисан очень хорошо. Баритоном он обладал небольшим, зато владел им великолепно, и временами чудилось в нем затаенная адская страсть, которая сильно волновала. Может, потому и не заметил тогда Леонид никакого дефекта в фигуре певца.

Крисан произнес по-французски несколько фраз, все оживились и повернулись к Громову.

— Он говорит, что пьет за крупнейший алмаз, который когда-либо украшал «Корону», — перевела жена Крисана Мадлен, — за ваш необыкновенный голос.

Громову стало ужасно неловко. Подмывало сострить что-то насчет обманчивости крупных алмазов, которые на поверку могут оказаться и фальшивыми, но он вовремя сдержался, испугавшись выдать себя. Чтобы скрыть замешательство, Леонид принялся внимательно рассматривать поданный бокал и невольно залюбовался им. Тяжелый, украшенный искусной резьбой, он рождал целый фейерверк искр при малейшем движении руки.

— Это очень старинный хрусталь, — заметила Мадлен. — И знаете, какой в нем живет звук? Вот попробуйте.

Они коснулись бокалами, пробудив в них тихий мелодичный звон, такой долгий, что Громову показалось, будто он выпил его вместе с вином.

— А вы заметили, — продолжала хозяйка, — что в сложных геометрических формах звук приобретает какую-то свою жизнь? Иногда малейшее дуновение порождает целые хоры. В Нотр-Даме, например, эхо долго бродит по всем закоулкам и возвращается совсем иным.

«Может, и в фантофоне происходит нечто подобное?» — мелькнуло вдруг у Громова. Ему захотелось тут же взглянуть на него, словно именно сейчас мог раскрыться секрет этого устройства. Громов вытащил фантофон, положил на ладонь и поиграл серебряными бликами граней.

— Какая красивая вещица! — заинтересовалась Мадлен и ловко перехватила приборчик. — Для чего она? Нет, не говорите, попробую угадать сама. На зажигалку похоже. А может, там наркотики? Да не пугайтесь, шучу. Постойте, кажется, разгадала. Это талисман. У всех певцов есть какая-нибудь штуковина, которая бережет их от неприятностей на сцене. У Крисана, например, древняя римская монета из коллекции деда. Он прячет ее в туфель. Так я не ошиблась?

Громов не ответил. Он крутил перед собой хрустальный бокал, стараясь не глядеть на Мадлен. Обычно красивые лица его притягивали. Мадлен несомненно была красива, но что-то мешало ему спокойно любоваться ею.