Искусственный голос

Григорий Тарнаруцкий

Искусственный голос

1

Гостей пригласили к столу. Все, кто бывал здесь часто, стали занимать свои привычные места. Замешкались лишь супруги Громовы, — люди тут новые и явно стеснительные.

— Леня! Надя! — позвала их хозяйка. — Идите-ка сюда… Ах, это место Воскобойникова. Тогда садитесь рядом с Павлом Семеновичем.

Жена Воскобойникова, склонившись к соседке, тихо сказала:

— Не понимаю, зачем приглашать людей совсем иного круга? Ну что общего у профессора Платова с обыкновенным лаборантом, да еще работающим у него без году неделю?

Надя Громова услышала это и закусила губу. Остальные же не обратили на реплику никакого внимания, то ли привыкнув к ядовитому характеру Воскобойниковой, то ли увлекшись разговором, начатым еще в кабинете хозяина.

Дело в том, что сам Платов и еще несколько сотрудников лаборатории недавно вернулись из Сочинского дельфинария, где проводили научные опыты, и теперь предавались воспоминаниям.

— Самое поразительное, — говорил Платов, ловко раскупоривая бутылки с болгарским рислингом, — что дельфины понимают нас гораздо быстрее, чем мы их. Вот вам пример. До нашей группы там тренировались аквалангисты. Без снаряжения. Разумеется, животных не предупредили, что мы не обладаем таким же искусством ныряния, как наши предшественники. И когда Паша Воскобойников храбро скинул штаны и отправился знакомиться с одним из «братьев по разуму», случился небольшой конфуз. Стоило ему вцепиться в плавник — это должно было означать крепкое дружеское рукопожатие, — как дельфин стремительно потащил его в глубину, думая, очевидно, что имеет дело с любителем подводного плавания. Почтенный Павел Семенович, естественно, здорово перепугался и, захлебываясь, дергая всеми конечностями, стал выкарабкиваться наверх. Представьте себе, ни один дельфин после этого ни разу не повторил с нами подобной шутки. Они разрешали кататься у них на спине, или, как мы говорили, на прицепе, но при этом спокойно кружили по поверхности и вообще обращались с нашими доблестными учеными мужами чрезвычайно осторожно.

— А вот нам такой сообразительности не хватало, — вклинился в рассказ Воскобойников, нацеливаясь вилкой в маринованные грибочки. — Помнишь, как Самсон выбрасывал из вольера рыбу, а мы целый день не могли догадаться, зачем он это делает?

Павел Семенович наколол, наконец, увертывающийся гриб, отправил его в рот и зажмурился. Потом продолжил:

— Мы как-то забыли накормить дельфинку Еву, которая жила в соседнем с Самсоном вольере…

— Не мы, а ты забыл, — поправил инженер Шарыгин. — Твоя была очередь дежурить.

— Ну, я. Дело не в этом. Там, кстати, нетрудно обсчитаться и пропустить кого-нибудь, — все вольеры одинаковые и дельфины тоже.

— Неверно, у них у каждого своя физиономия. А Ева, по-моему, вообще красавица, — перебил опять Шарыгин.

— Да ладно вам, Константин Михайлович, — сказала жена Воскобойникова. — Не даете послушать. Приложиться, поди, успели?

— Действительно. Ты, Костя, выпивший всегда мешаешь, — обиделся Павел Семенович. — На чем это я остановился? Ах, да. Стали, значит, кормить дельфинов во второй раз, а Самсон хватает рыбу и выбрасывает на мосточек. Думали сначала — балуется, но он до конца дня так ни одной рыбки не съел, пока мы не вспомнили, что Ева голодная. Оказывается, Самсон пытался поделиться с ней, да не мог перебросить рыбу — мостки-то довольно широкие.

— Не столько мостки там широкие, сколько умишко у тебя узенький. Догадаться он не мог! Небось, сам поесть не забыл, — совсем уж грубо вставил Шарыгин.

— Хватит ссориться, — заволновалась хозяйка. — Вечно вас, Костя, мир с Павлом не берет.

— И напрасно вы, Шарыгин, думаете, будто Павел Семенович плохо к животным относится. Просто у вас к нему, как к доценту, никакого уважения нет, — вступилась молодая аспирантка Ниночка Безо. — А если хотите знать, это именно он научил их музыку слушать.

— Да, и представьте, у дельфинов даже музыкальный вкус проявился. Особенно им нравился марш из «Аиды». Помните? Пам-порам-по-рам-порам-пора-ам-пам, — пропел Воскобойннков.

— Это не из «Аиды», — сказал вдруг Громов, и все обернулись к нему. — Это хор охотников из «Волшебного стрелка».

— Вот еще! — фыркнула Воскобойникова. — А я говорю — из «Аиды». Вы, молодой человек, выбирайте место, где эрудицию показывать. Мы с Павлом в свое время чуть ли не все оперы посмотрели…

— Оперы не смотрят, а слушают, — ввернул вновь Шарыгин.

Громов же опустил глаза и улыбнулся.

— И откуда столько самонадеянности? — все еще кипела Воскобойникова. — Устроятся в научную лабораторию и уже воображают себя интеллигенцией. Можно подумать, что вы имеете какое-нибудь отношение к музыке.

— Имеет, — негромко произнесла Надя Громова и, обводя всех заблестевшим взглядом, громче и тверже добавила: — Леня имеет. Он четыре года назад стал победителем международного конкурса вокалистов. А его Лоэнгрина приезжали слушать итальянские и болгарские музыковеды.

Воцарилась длинная неловкая пауза. Только Громов тихо упрекнул жену:

— Ну, зачем ты? Я же просил.

Профессор Платов, обходивший гостей, чтобы наполнить бокалы, остановился и задумчиво повертел в руках бутылку.

— Так вы тот самый Леонид Громов? Много раз слышал вас по радио, а вот попасть в Москве на спектакль с вашим участием не удавалось. Билеты только по великому знакомству… Однако странно, почему же тогда…

— Я вас очень прошу, Евгений Федорович, — обернулся к нему Громов, — отложим пока эту тему.

— Ну, значит, отложим, — согласился Платов и наполнил оставшиеся бокалы. — Давайте-ка, друзья, отметим сегодняшнее событие. Как-никак, у меня юбилей.

Застолье ожило. Пошли один за другим тосты. Вскоре настроение поднялось до той отметки, когда излить его можно только песней. Кто-то затянул: «И снег, и ветер, и звезд ночной полет…» Тональность оказалась для многих высокой, и песня стала потухать.

— Помогите, Леня, — подбодрила хозяйка, — не стесняйтесь.

— Нет, Клара, пусть он исполнит нам что-нибудь классическое, — запротестовала Воскобойникова. — Товарищи, тише! Сейчас Громов споет арию Каварадосси. Давайте, Громов. Я буду биссировать. Обожаю теноров.

— Перестань, Сима! — урезонивал муж. — Может, человек не в голосе.

За столом вновь заспорили. Одни поддерживали Воскобойникова, другие его жену.

— Свои же люди. Это ведь не на сцене.

— Да неудобно ему. Леня в нашей компании в первый раз.

Воспользовавшись, что гости отвлеклись, Громов незаметно вышел в коридор и достал из кармана сигареты. Приоткрылась дверь из комнаты, и появился Шарыгин.

— Дайте закурить, — попросил он. — Я вообще-то два года как бросил, но стоит выпить, непременно тянет к табаку.

Константин Михайлович жадно затянулся и снова заговорил:

— Не люблю я их застольной болтовни. В работе они гораздо умней и даже душевней. Я, кстати, тоже только здесь такой несносный, а на службе самый предупредительный человек. Правда, предупредительность моя чисто техническая. Стоит кому-нибудь из них заикнуться: мол, хорошо бы такой-то невообразимый прибор отгрохать, и я к утру приношу готовенький. Удивляются, хвалят. Дышать на него боятся, потому что, если, не дай бог, сломается, мне такой же нипочем не сделать. Черт знает, что творится с памятью: сделал и напрочь забыл, как получилось. Словно не головой, а вот ими соображаю, — он пошевелил пальцами. — Болезнь, наверно, какая-то. Ну, а с вами что случилось? Почему вдруг петь бросили?

— Тоже болезнь, — отозвался Громов.

Он чувствовал расположение к этому странноватому ершистому человеку, но не хотел вызывать к себе сочувствия. Таких и в театре было предостаточно, что немало его огорчало.

Уйти из театра оказалось трудно. Леонид пробовал быть хористом, рабочим сцены, ему далее предлагали должность администратора. Может, пристроился бы и привык, не преследуй его повсюду сочувственные взгляды и шепот, в котором мешались искренняя жалость и привычное безобидное интриганство. «Ну какой из Теплова Радамес? — прижав Громова где-нибудь в углу и жарко дыша в ухо, говорил очередной утешитель. — Сверчок! Вот ты звучал — это да!» Пытка становилась все невыносимей. Громов не выдержал.

Они с Надей уехали в Новосибирск. Здесь Леонид устроился в конструкторское бюро чертежником. Благо, до консерватории он учился в машиностроительном техникуме и кое-какие навыки черчения сохранил. Никто в бюро не подозревал о его певческом прошлом, и Леонида не мучали ни расспросами, ни сочувствиями. Люди тут работали добрые, общительные, и Громов чувствовал себя спокойно, пока Надежда, вот так же, как сейчас, не выдала всю случившуюся с ним историю. Он сразу превратился в «бывшую знаменитость», — простые, легкие отношения рухнули.

Громовы решили перебраться в Томск. По дороге познакомились с соседом по купе профессором Платовым. Там он и предложил работать у него в лаборатории бионики.

Томск им понравился. В нем было что-то такое, чего не ощущаешь в других городах. Громов часами бродил по улицам, останавливаясь у старинных деревянных зданий, от которых веяло давним бытом, и возвращался домой просветленный.

Во время одной из таких прогулок Леонид поймал себя на новой привычке. Оказывается, он пел. Чуть слышно, каким-то подобием голоса, но ему представлялся сверкающий тенор, могучий и нежный, гораздо лучше прежнего.

— Скажите, Громов, в чем, по-вашему, заключается красота пения?

— А? — Леонид с трудом оторвался от мыслей и заметил, что сигарета в его пальцах давно превратилась в длинный пепельный столбик, готовый вот-вот сорваться на пол.

— Я говорю, неужели вся ценность певца в особом качестве его голосовых связок? Но ведь исполняют на одном и том же инструменте разные музыканты по-разному: один играет, как бог, другого — тошно слушать. Видимо, и у вас, вокалистов, секрет в каком-то редком чувстве прекрасного. Вся задача, мне кажется, пристроить к нему голосовой аппарат.

— Почти верно, — улыбнулся Громов. — Только, если уж он сломался, новый не сделаешь. Точь-в-точь, как ваши приборы.

— Ну, ладно. Идемте пока к столу, хозяйку обижать не надо, — и Шарыгин легонько подтолкнул его в спину. — А насчет вашего сломавшегося голоса еще подумаем.

Когда возвращались из гостей, Громов ни в чем не упрекнул Надежду. Она сама заговорила о случившемся, прижимаясь к его локтю и заглядывая в глаза:

— Не сердись, Лён. Я просто не могла сдержаться. Эта толстая Воскобойникова такая заносчивая. А видел, какие у нее бусы? К цветастому-то платью! Вот безвкусица! Но вообще люди здесь милые. Правда? Останемся, Лён? Не будем снова уезжать?

Они остались. Никто из тех, кто собрался тогда на юбилей Платова, об инциденте не напоминал. Стал забывать о нем и Громов, тем более о разговоре в коридоре с Шарыгиным. Но однажды тот поймал его на лестнице за рукав и потащил в свою, мастерскую.

— Идемте, Громов. Надо побеседовать конфиденциально.

Они молча вошли в тесную комнатушку, где странно соседствовали и письменный стол, и слесарный верстачок, и даже два станочка: токарный и фрезерный, явно самодельные, похожие на игрушечные.

— Вот, — почему-то шепотом сказал Шарыгин и осторожно взял с верстачка небольшой предмет. — Вот ваш голос, Леня.

Ничего не понимая, Громов протянул руку, а на ладонь легла плоская коробочка чуть поменьше спичечной. Она была хрупкая, прозрачная, вероятно, из целлулоида. А внутри что-то похожее на мелкие соты, только серебряные, блестящие.

— Что это? — тоже непроизвольно переходя на шепот, спросил Громов.

— Фантофон.

— Что, что?

— Фантофон. Красиво, правда? Пусть он так называется. Фантофон — воображаемый звук.

— Ничего не понимаю. Зачем он мне?

— Сейчас объясню, — Константин Михайлович засуетился, взмахом руки очистил край верстака и сел на него, кивнув Леониду на единственный стул. — Как устроена эта штука, говорить не буду. Вы не поймете, да и сам толком не знаю. Но с ее помощью можно великолепно петь.

Шарыгин посмотрел на Громова счастливыми глазами.

— Вернул я вас в искусство. А вы мне, при случае, контрамарочку на спектакль или концерт устроите. Просто так на ваши выступления опять, поди, нельзя будет пробиться.

Громов положил коробочку и встал.

— Все шутите, Константин Михайлович.

— Чудак человек! Я ночами над этой штуковиной сидел, до сих пор спина ноет, а он меня в шутовстве обвиняет. Да вы попробуйте, мне ведь самому интересно. Знаете, пойдемте в рощу, туда, за вычислительный корпус, там никто не услышит. Вы мне что-нибудь споете, потом я подробно инструкцию дам, как с фантофоном обращаться.

Леонид заколебался.

— Ну, идемте, — тянул его инженер.

— Сыро, прохладно, — неуверенно пробормотал Громов, поддаваясь Шарыгину. — Совсем голос потеряю.

Тот засмеялся, помахал коробочкой:

— Вот он, ваш голос, его не застудишь.

Они вышли из института и заторопились по аллее. Уже за главным зданием университета им стали реже попадаться спешащие навстречу студенты и преподаватели. Дальше стало вообще безлюдно.

— Вот. Давайте здесь, — сказал запыхавшийся Шарыгин и опустился на скамейку.

Громов взял из его рук приборчик и неуверенно поднес ко рту.

— Не так, — остановил его Шарыгин. — Это не микрофон. Суньте в карман. Лучше в нагрудный. Вот, вот. А теперь концерт по заявкам. Скромный научный сотрудник из Томска хочет услышать в вашем исполнении «Плач Федерико».

Леонид прокашлялся смущенно и оглянулся.

— Давайте, давайте, — ободрил Шарыпш.

Обратно они шли медленно, оба взволнованные и растерянные.

— Я не меломан, — тихо говорил инженер. — Так, знаете, самый посредственный любитель. Что-то услышу — понравится, а почему, объяснить не могу. Но то, что у вас редчайший талант, даже мне понятно. Так душа и заходится. Просто колдовство какое-то!

Громов молчал. Он был потрясен тем, что услышал, раньше он никогда так не пел.

2

Отъезд Леонида с Надей взбудоражил всю лабораторию бионики. Теперь здесь уже все знали, что их Леня Громов — тот самый Громов, которого люди сведущие называли гордостью искусства. Знали, что болезнь заставила его на время покинуть сцену, но он, слава богу, выздоровел и возвращается в театр.

Провожать Громовых пришли в аэропорт многие. Шутили, говорили, чтобы не забывал своих и узнавал, коли придется встретиться. Но уже чувствовалась та скрываемая неловкость, ненатуральность, какую испытывают простые люди в общении со знаменитостями. Не было среди провожающих инженера Шарыгина, который в Последнее время серьезно болел.

Когда за несколько часов до отлета Леонид забежал к нему домой, тот лежал в постели осунувшийся, небритый.

— Я знаю, Леня, ты возвращаешься, — сказал он, не меняя позы, глядя в давно не беленный потолок. — Все правильно. Ради этого я и старался. Не забывай делать хоть раз в месяц подзарядку. Достаточно минут десять подержать фантофон на солнце, в крайнем случае погреть кварцевой лампой. И смотри не сломай. Может, я и сотворил бы вновь что-нибудь подобное, да, сам видишь, никуда не гожусь. Сердце. Врачи говорят, пить надо было меньше. А я ведь и не пил, пока жена меня не бросила.

В комнате стояли и сладковатый запах лекарств, и тишина, какая бывает в квартирах одиноких людей. Константин Михайлович повернул наконец к Громову лицо, и в уголках его запавших глаз собрались морщинки.

— Знаешь, Воскобойникова говорит, что я давно болен хронической неудачливостью. Наверно, она права. Ее Пашка только благодаря моим приборам решил свою научную проблему. А мне, каналья, и не подумал предложить соавторство. Впрочем, я бы отказался. Другие предлагали, — посылал к чертям. Не люблю от славы кусочки отщипывать. И человеку неприятно, когда она у него обкусанная. Взять того же Павла. Если учесть, что главная трудность его диссертационной работы заключалась в поисках технических возможностей эксперимента, которые в основном находил я, то получится, будто он доктор наук лишь на ноль целых и приблизительно шесть десятых. Разве ему не будет обидно?

Константин Михайлович помолчал, пережидая, очевидно, приступ боли, и, когда отпустило, произнес нарочито весело:

— Вот и фантофон придется оставить в тайне. Было бы, конечно, лестно, если бы все узнали, что это я, инженер Шарыгин, изобрел такой голос. Но понимаю, станет кому-нибудь известно, — петь бросишь. Мне же больше всех жалко будет. А так услышу — и порадуюсь: помог большому таланту! В общем, поезжай спокойно. Не выдам. И обязательно будь счастлив.

Они попрощались. Леонид неловко и виновато ткнулся губами в жесткую щетину Шарыгина.