Невская битва

И постучал концом креста по ушам Бориса Всево­лодовича, после чего дал приложиться. Следующим встал Глеб. Ему было сказано так:

— Чреву поменьше угождай. Печень-то вздулась! И постучал Глеба Всеволодовича по печени.

Настала очередь Александра, у которого волнение перехлестывало через край. Меркурий заметил это и слегка усмехнулся:

— Полно тебе, Ярославич! Все хорошо. Расправ­ляй крылья да лети! — И, произнеся сие, Смоленский епископ тяжелым и твердым концом зрячего креста своего больно уклюнул Александра Ярославича спер­ва в правое, потом в левое плечо. У князя аж дыхание перехватило от боли — в самые плечные косточки по­пал Меркурий. Он приложился губами к холодному

серебру креста и отошел прочь.

Боль быстро прошла, а восторг остался и рос, будто из ушибленных крестом плеч и впрямь стали расти крылья. Отойдя в сторону, он теперь хотел посмот­реть, как обойдется зрячий крест сего невестою. Вот подошел Брячислав. Меркурий нахмурился и стал много чего-то говорить будущему Александрову тестю и по многим местам его постукивать: и по лбу, и по груди, и по животу. Потом еще долго шли люди, пока не иссяк мужеский поток, затем пошли жены и девы. И еще долго пришлось ждать, пока не подошла ко кре­сту Александра Брячиславовна. Ярославич замер в ожидании, но Меркурий лишь усмехнулся, ничего не сказал Саночке, ни по чему ее не пристукнул, а сра­зу подал крест к целованию.

— Вот и слава Богу, чиста, ничего в ней нет для зрячего распятия, — весело произнес стоящий уже по­близости от Александра князь Брячислав. — Ну что же, свет-Ярославич, идем ли мои крылатые подарки глядеть?

Глава седьмая

КРЫЛАТЫЕ ПОДАРКИ

Нашел я того монаха, искать которого направил меня Ярославич. За три дня мы с Яковом все изъезди­ли от торопецких окраин до Селигерского озера, по пять раз одно и то же место истоптали копытами своих коней, а все же не зря я с собой прихватил Яко­ва с его нюхом. Днем в Великую субботу он учуял по запаху и отыскал мертвое тело в овраге. Звери ему уже успели лицо съесть и шею, прочее же тело было нетро­нуто плотоядными, но все истыкано колющим оружи­ем и полностью обескровлено. Лютый зверь-человек наиздевался над ним как только мог и бросил на пожи­рание лесным зверям. Мы его, мертвого монаха, завер­нули в рогожу, привязали к порожнему коню и повез­ли в субботу вечером в Торопец.

Когда ехали, все во мне так и переворачивалось — в глазах так и стояло обглоданное лицо монаха с пус­тыми глазницами. И весь наступающий праздник от­того был мне не в радость. Наконец приехали мы в То-ропец, а там весь люд уже в церкви, наступила пора встречать Христа воскресшего. Ну, я сперва пошел пе­реоделся в свежую белую полотняную сорочку и в хол­щовые синие исподницы, надел праздничные красные сапожки, а поверху — новую свою темно-синюю фе­рязь. От переодевания настроение мое улучшилось, и я, братцы, уже гораздо веселее отправился к народу в храм Божий. Хотя объеденное лицо все еще так и стояло перед моим взором. Нечасто мне доводилось видывать таковые зрелища, не обвык я еще к образу страшныя смерти. Вот и резало это меня прямо по ду­ше наживо.

К крестному ходу я попал уже только к оконча­нию, когда идущие впереди к притвору подходили. Так что «Воскресение Твое» только и успел пару раз пропеть. Но потом сумел встать невдалеке от Яросла-вича и видел, как он и княжна Полоцкая друг друга взорами обстреливали. Меня такие завидки взяли, что и я нашел себе в женской стороне хорошенькое личи­ко, с которым тоже стал переглядываться. Одно толь­ко плохо — смотрю, смотрю, да вдруг опять мертвое лицо в голове выскакивает, и тотчас мысль дурная идет — вот, мол, хороша ты, девушка, а если тебя так же мертвую в овраге на съедение оставить… И злюсь на себя, что такое в мысли допускаю, а ничего не могу поделать.

Если бы Александр спросил меня о моих поисках, я бы и доложился, но ему до меня и дела нету, смотрит да смотрит на полоцкую привезеночку. Даже потом, когда христосовались, и то ни о чем не спросил меня. Совсем забыл про своего монаха. А меня любопытство разъедало — откуда он про него знал. Ну, допустим, он ждал его прихода, но как он мог знать о его смерти? Вот уж провидец!

Все мы не без Божьего дара. Яша свистать умеет как никто и нюхать умеет далеко, а еще у него слух вострый — он может землю слушать и угадывать, кто по ней идет — кабан ли, елень ли, волк или пардус23 какой-нибудь, тако же и зайца, и лису, и птицу раз­ную услышит и отличит. Сего ради и почитается он на Руси у нас наилучшим ловчим. Ратмир вдаль на целое поприще24 видеть может, Миша кулаком что хочешь разобьет, Быся топоры так мечет, что в любую цель по­падет. У меня тоже есть любовь к топору, но в другом веселье — я могу одним топориным ударом древо сру­бить. Ну если и не одним, то с двух-трех раз запросто срубаю. Меня деревья боятся. Ну и девушки тоже. Мне достаточно заговорить с какой-нибудь, и она уже моя. Ярославич говорит, грех это и надо мне поскорее жениться, но мне почему-то не хочется. Вот он — же­нится и пускай. Он для семьи создан, а мне в мои осьмнадцать лет еще хочется котом пожить. Ну почто и спешить-то, братцы! Ведь куда ни приедешь, везде возможно найти такую красоточку, с которой и без женитьбы уговориться просто, особенно мне, с моим грешным даром, прости Господи! Он, конечно, не то что у ловчего Якова, но, глядишь, тоже когда-нибудь пригодится.

У Александра же — великое множество дарований. Он и стрелу пустит точнее других, и силач, почти как я да Миша-новгородец, и зоркий, и быстролетный, но главное — дан ему дар Божий все заранее предуга­дывать. Бывало, задумается и скажет: «Сейчас Рат­мир в двери войдет». Глядь — и впрямь Ратмирка вхо-Дит, а ждали его не ранее чем завтра, допустим. Или в другой раз молвит: «Чую, завтра снег пойдет». Откуда бы снегу взяться — тепло еще, осень только-только настала, солнце листья золотит на деревьях… А на завтра вдруг почернеет все кругом, холодное ды­хание и из черных туч — белое кружево… Теперь вот он угадал про убийство монаха… А когда к нему подо­шел Брячислав христосоваться, я неподалеку стоял и сразу, как только зашла речь про ловчую птицу, на­вострил ушки. У меня, как и у Ярославича, особая лю­бовь к соколиным и ястребиным ловам. И сразу все внутри зачесалось, до того захотелось поскорее погля­деть на полоцкие подарки. Но до этого еще следовало пройти через зрячий крест епископа Меркурия. Вот уж и впрямь — испытание! Я, конечно, заранее знал, что он мне скажет. Ну, так и получилось. Посмотрел он на меня с великой укоризной и сказал:

— Гляди! Бог накажет — бездетным останешься!

И прямо под дых мне крестом как двинул!.. У меня в глазах потемнело. От боли сложился, а Меркурий под губы крест подставил, я приложился, и боль вмиг исчезла. Слава Богу, не разверзлась земля подо мною и не пожрала меня адская бездна! Теперь можно было и на птичек посмотреть.

Я старался не упустить, когда Александр со своим будущим тестем покинут храм, но Ярославичу любо­пытно было еще посмотреть, как его невесту зрячим крестом будут просвечивать. Там ничего особенного не приключилось. И только после этого наконец мы от­правились в Александров дом, куда слуги Брячислава уже отнесли подарочных ястребов и соколов. Когда шли от церкви до дома, уже начало светать, до восхо­да солнца оставалось не так долго. Александр, как во­дится, на рассвете начнет разговляться и до самого по­луденного крестного хода спать ложиться не станет, а мне страсть как хотелось еще попасть сегодня к ижорянке Февронии. С нею я спознался еще в первый са­мый день, как мы прибыли сюда, в Торопец. Еще ког­да въезжали, я стал приглядываться к хорошеньким личикам и выглядел себе ее по всем приметам, како­вые мне вельми известны. С виду ей было лет трид­цать, и взглядом она, как и я, нас перебирала, будто ловец на ловах. Я тотчас с нею и забеседовал и сразу спросил, где она меня будет ожидать. Она, не долго препираясь, назначила мне встречу у себя на дому. Грех, конечно, ибо Великий пост…

Оказалось, что она хоть и звалась всеми ижорянкою, но таковой была лишь по своему мужу-ижорцу, некрещеному дикарю. Сама же она была родом наша и крещеная во Христе Боге. Муж ее был богатый рыб­ный купец, возивший соленую рыбу по всей Словен­ской Руси и далее до Киева. Но только он о прошлом годе стал лаять, так что его, дурака, пришлось дер­жать взаперти. Чего ж не крестился-то? Вот и лай те­перь! И бедная моя Феврония осталась вдовой при жи­вом муже. Делать нечего. Стала вместо него вести тор­говлю, ездить с рыбами, что у нее заладилось куда лучше, нежели у мужа. В Торопце даже купила себе домик, потому что здесь у нее хорошо товар продавал­ся. Вот и жила тут, чего греха таить, не по-вдовски. Но если кто скажет, что она в своем доме блудокорчем-ницу устроила, того я своим лучшим топором надвое повдоль разрублю.

Словом, меня тянуло к Февронии, хотя и смотр крылатых даров распалял мое любопытство.

И вот мы пришли в дом и начали смотр. Ну, тут уж, братцы, знай гляди во все глаза! До того важных птиц привез нам князь Полоцкий, что загляденье, да и толь­ко. Начали с самых меньших — с соколиков. Их было трое. Все в аксамитовых клобучках с разноцветными перышками, а на ногах серебряные звонцы. Брячислав всех наименовывал:

—    Се — самый старший сокол, Патроклос. Улов­лен три года назад, будучи слетком. Правлен на вся­кую утку, кулика, куропатку. Ставку делает так, что едва его увидишь в небе.

—    Сего ради у нас Ратмир имеется, все увидит, хоть на земле, хоть на небе, — похвастался Александр своим кметем". — А это, должно быть, соколица?

—    Так и есть, — подтвердил Брячислав. — Ей кличка — Княгиня. Особливо хороша. Тоже двухлеточка, но гнездарка. Не было случая, чтобы не взяла Утку, да норовит самую жирную. Сильна птица! Моглабы и зайца брать, да на зайца не правлена.

—   Сокол зайца не берет… — встрял тут я и полу­чил гневный взор от Ярославича. И вправду, что меня тянет встревать?..

—   Знамо дело, — проворчал наш будущий тесть и перешел к знакомству со следующим соколиком: — Третий еще совсем юноша, прошлогодок. Тоже сле­ток. Правлен только на кулика. Но приносит их без меры. Сколько будешь пускать, столько и принесет, разбойник. Я его назвал Местер. Очень на римских местеров25 похож, тако же кичлив.

Тут Брячислав покосился, не пришли ли сюда ли­вонские немцы. В храме-то они стояли, подобные бе­лым неясытям в своих полотняных плащах с черными лапчатыми крестами. Но, как и заповедал им Алек­сандр, держались неруси в сторонке, не крестились и не христосовались, не причащались и ко кресту не подходили, а токмо глазели себе тихо. Ну а сюда их, ясное дело, никто не звал.

Далее стали смотреть кречетов. Этих было четверо, двое серых и двое белых.

— Сей двухгодок зовется Льстец, — говорил Бря­числав. — Уж очень льстив. Сними-ка клобучок.

Сокольник снял с Льстеца покрышку, кречет встрепенулся, несколько раз переступил с ноги на но­гу и вдруг стал тереться головой о палец перчатки, на котором стоял. Вот смеху-то, ну чисто кошка! Все рассмеялись, а Брячислав сей же миг похвалил птицу:

— Но не гляди, что льстивый. На лету замечательно бьет кого хочешь — голубя ли, ворону. Славный ловец. Я его сам с гнезда снимал. А эта девица — Белобока. Ей уже три года, отменно правлена, но лучше всего ловит горностая. Другое дело — сия слеточка. Половчанка именем. Она у нас самая мощная, зайцу от нее не уйти. Хорошо на зайца правлена. Да у нас в Полоцке плохо править и не умеют. Кроме зайца, запросто бьет сыча и сову. Ну а это — Саночкин любимчик, именем Стол­бик. В ловах не самый лучший, но в полете красив — за­гляденье. Вверх и вниз устремляется, аки стрела.

— Видать, княжне не сами ловы, а красота больше по сердцу, — сказал Александр и покосился на Алек­сандру, а та сей же миг и залилась румянцем. Уж очень хороша, в самый раз нашему белому кречету Ярославичу, а уж нам-то такую красоту вовсе не обя­зательно.

Ястребов тоже было четверо. И тоже — два челига и две ястребицы. Все — гнездари-двухлетки. Особенно красив был серебристый тетеревятник по кличке Кле-вец, вот уж, если бы дали мне на выбор одну из птиц, привезенных Брячиславом, я бы его взял. Грудь ши­рокая, мощная, в узорной кольчуге. Другой ястребок был перепелятник по кличке Индрик, про него Брячи­слав сказал, что он может до тридцати перепелов за день наловить. Тут я снова не утерпел и ляпнул:

— А у нас во Владимире был ястреб Живогуб, так тот до семидесяти перепелов бил за день!

И чего меня дернуло? Ведь не было такого. О Живо-губе я и впрямь в детстве слыхивал, но про семьдесят перепелов у меня само придумалось. И снова Алек­сандр поглядел на меня с укоризной. Но у меня была защита — я ведь нашел монаха.

Тут, как часто бывает, меня прошибла жалостная мысль о том, что мы наслаждаемся видом наилучшей ловчей птицы, а тому монаху уже никогда ястребами да соколами не полюбоваться. И очи-то у него зверь отнял…

Про моего завирального Живогуба сразу и забыли, потому что Брячислав взялся тут особенно расхвали­вать ястребиху по прозвищу Львица. О ней он сказал, что по силе нету ей равных и якобы она даже может юного кабанчика сцапать и принести, не говоря уж о тетеревах, зайцах и лисицах. В ловчей пользе она, по словам Брячислава, равнялась всем остальным по­дарочным птицам. Другая же ястребица была ей по-Другой. Мол, только пред нею Львица любит хорохо­риться и бить крупного зверя и птицу, а если ее в оди­ночку пускать, обильного лова не будет. Тут все опять рассмеялись и стали подшучивать над пернатыми по-другами, красующимися одна перед другою, вместо то­го чтоб состязаться перед своими женихами-челигами.

Вскоре смотр закончился приглашением Алексан­дра разделить с ним праздничную трапезу, и все мы отправились в пирную палату. Там на столах уже воз­вышались разно украшенные сырные голгофы, пол­ные шепталами26 да сушеным виноградом, и свежеис­печенные благоухающие куличи, обильно муравлен­ные белоснежной сахарной поливою, и разноцветные горки крашеных яиц, и разное иное, необходимое для разговления. Кравчие тотчас стали разносить меды и вина. Я нарочно уселся поодаль от Александра, ибо оруженосец был ему в сей час ни к чему, а я уже наво­стрился побыстрее удалиться.

Явившийся Смоленский епископ благословил тра­пезу, троекратно спели тропарь и начали разговлять­ся. Жених и невеста, как и положено до свадьбы, сиде­ли по разным углам стола и непрестанно взирали друг на друга, одаривая он ее, а она его ласковыми взгляда­ми, и все за столом тоже смотрели то на Александра, то на Александру, так что и хорошо — никто не заме­тил, как я набрал полную кошницу27 пасхальных яиц и всевозможных сладостей ради угощения моей лю­безной Февронюшки, прихватил с собой кувшин слад­кого венгерского вина, вмещающий в себя доброе вед­ро, и с такими поминками поспешил из Александрова дома в купеческий конец Торопца.

Но удачи мне хватило ненадолго. Уж слишком все как по маслу складывалось. И Февронюшка оказалась у себя, и ждала меня с нетерпением, и приношенью моему возрадовалась, аки дитя малое, но только мы улеглись, как раздался громкий стук в дверь и прозву­чал требовательный голос:

— Феврониа!

А за ним и другой, не менее властный:

—   Сустрекай гостей праздничных!

—   Ах ты, мальпа неумытая! — в сильной горести воскликнула моя ненаглядная. — Да ведь то муж мой, ас ним брат его Пельгуй! Вот уж беда, Саввушка! Беги через тайную дверь. Вон туда. Ах вы, батыи нежданные! Ну, мне-то, братцы, одно бы удовольствие было схватиться с ижорями некрещеными, да жалко стало Феврошку, и аз, многогрешный и любодушествован-ный, схватил все свое портно да наутек через тайную дверь. Тут еще смех прислучился — дверь-то на засове оказалась, я ее хряпнул на себя да медное дверное ухо с корнями и вырвал. Потом только засов отодвинул и наружу выскочил. Там быстро оделся, не понимая, что мне так мешает, и лишь когда готов был, понял — ухо дверное так у меня в руке и осталось. С ним я и по­шел восвояси, взяв его себе на память. Хорошо, что не на коне, а пеший явился к Февроньке, да хорошо, что теплынь настала, и я был в легкой ферязи28 , а не в шу­бе какой. Иду и смеюсь, а самому хоть на стенку лезь, ибо навостренный топор мой изнывал без дела. Но при всех моих гресех, я не блудодей, чтобы искать замену, и к Феврунюшке у меня на сердце лежала любовь. Се­го ради понес я свою печаль и дверное ухо назад в пир-ную палату Александрова дома.

Глава восьмая

НА СВЕТЛОЙ СЕДМИЦЕ

Рыцарь Тевтонского ордена Августин фон Радшау наслаждался жизнью в деревянном русском замке То-ропец точно так же, как и двое других бывших членов ордена меченосцев — Михаэль фон Кальтенвальд и Га­бриэль фон Леерберг. Ему нравилось все — уютное и богатое жилье, строгости великопостных дней и за­мечательные яства, коими стали потчеваться русы с наступлением Светлой седмицы после Пасхи; ему пришлись по сердцу церковные обряды, в которых от­сутствие органной музыки с лихвой восполнялось нео­бычайно красивым и стройным клиросным пением. И в русах он видел гораздо больше не показной, а истинной, исходящей из глубины сердца, веры в Христа. С русским простодушием трудно скрыть, веришь ты или не веришь.

Князь Александр вызывал восхищение. Таких светлых государей Августину еще не доводилось встречать в свои тридцать лет. Поначалу он объяснял это тем, что Александр готовится к свадьбе и потому так воодушевлен, но вскоре фон Радшау не мог не при­знать, что радостный свет струится из русского князя сам собою, независимо от обстоятельств его жития. И уже никак не хотелось возвращаться на службу к магистрам ордена Девы Марии, которые, как ни кру­ти, никогда не смогут относиться к разгромленным литовцами меченосцам как к равным. А хорошо ли все время чувствовать себя битым, униженным, второсте­пенным?..

Уже в среду Светлой седмицы он объявил двум сво­им соратникам:

— Достопочтенные Габриэль и Михаэль, я считаю своим долгом поставить вас в известность, что принял твердое решение вставить ногу в новое стремя — вос­пользоваться приглашением князя Александра и пе­рейти к нему на службу. Я обосновываю это свое наме­рение прежде всего тем, что горю желанием отомстить литовцам за уничтожение нашего ордена меченосцев. Находясь на службе у Германа фон Зальца и Андреаса фон Вельвена, мы не можем рассчитывать на ближай­шее начало военных действий против литовских пле­мен. Князь Александр и отец его Ярослав, напротив того, уже дрались с враждебными Христу литвинами и намерены воевать с ними в ближайшем будущем. Что вы можете сказать мне в ответ?

Габриэль и Михаэль угрюмо переглянулись друг с другом, и Августин понял, что сейчас между ним и ими разгорится ссора. Первым после долгого и изну­рительного молчания заговорил Михаэль фон Каль-тенвальд:

— Возможно, дорогой друг наш Августин фон Радшау решился на большее и готов даже перейти в рус­ское вероисповедание?

Этого вопроса он ждал. Но ответить на него он не был готов и замялся:

—   Яне могу твердо ответить… Пока я бы хотел ос­таться в лоне папской Церкви…

—   Пока?.. — еще более грозно нахмурился Кальтенвальд.

—   Он сказал «пока»! — возмущенно фыркнул Леерберг.

—   Да, я сказал «пока», — заговорил Радшау, со­бирая в кулак всю свою рыцарскую решительность и бесстрашие, — потому что сейчас мне еще не хватает родных церковных обрядов, но мне по сердцу и обря­довость русов, ведь предки мои были русскими, и если я буду служить при Александре долго, то со временем перейду в исповедание Христовой веры по их образцу.

—   Ах вот как! — вскочил с кресла и стал ходить по просторной горнице Кальтенвальд. — Это возмути­тельно!.. Позвольте вам заметить, уважаемый Авгус­тин, что, во-первых, нам, тевтонцам, негоже изменять своим обычаям, во-вторых, мы обязаны оставаться верными своему языку, в-третьих, нам следует хра­нить привязанность к своему вероисповеданию, а в-четвертых…

Тут в лице благородного рыцаря произошло некое видоизменение, будто по лицу этому, как по густому лесу, прошел сильный порыв ветра. Михаэль фон Кальтенвальд, сорокалетний владелец каких-то почти не существующих поместий и угодий где-то в Прус­сии, вдруг подбоченился и закончил еще более грозно:

— А в-четвертых, дорогой наш фон Радшау, если Уж переходить в русское вероисповедание, то следует Делать это как можно скорее, до того, как нам придет­ся давать ответ Андреасу фон Вельвену, хотим ли мы Дальше служить под его знаменами.

Августин даже не сразу и понял смысла слов, толь­ко что произнесенных.

—    То есть… — пробормотал он и удивленно уста­вился сначала на Кальтенвальда, а потом на Леерберга, продолжившего разговор:

—    А то и есть, дорогой Августин, что если мы при­мем русское вероисповедание до того, как снова встре­тимся с юнгмейстером Андреасом, то у него уже не бу­дет веских доводов против нашего перехода на службу к Александру и нам легче будет убедить его в том, что и под львами Александровых знамен мы сможем столь же ревностно служить христианской вере, как и под штандартами Тевтонского ордена.

Столь судьбоносная беседа происходила в среду, а уже на другой день, в четверг, трое тевтонских рыца­рей стали свидетелями обряда Крещения, что им, вви­ду их последних решений, было весьма любопытно. Тем более что у этого Крещения была занимательная предыстория.

Крестили одного ингерманца, приехавшего в Торо-пец искать свою жену. Этот ингерманец был богатым рыбным торговцем, но с недавних пор залаял, то есть стал страдать неким странным недугом собаколаяния, особым помешательством, возможно, свойственным народу, населяющему Ингерманландию. Сам он доселе пребывал в дикости и мраке язычества, в то время как супруга его, родом русская, была крещена, а с тех пор, как муж стал лаять и не мог более заниматься торговы­ми делами, она взвалила купеческую долю на себя.

При том, что весьма важно, родной брат лающего ингерманца, не то Пельгуй, не то Пельгусий, был из­бран вождем своего народа. Желая укрепить добрые отношения с новгородцами, под чьим господством и покровительством находилась Ингерманландия, пе­ред началом Великого поста он принял в Новгороде святое Крещение под именем Филиппа в честь апамей-ского мученика. К тому же, как он сам свидетельство­вал, к нему явилось нечто, грозно сказавшее ему: «Аль не хочешь лаять, подобно брату, то прими святое Крещение».

Новокрещенный Филипп сильно уверовал в Бога, стал усерднейшим христианином, а перед Пасхой, во время горячей молитвы, он слышал снова голос, сказавший ему: «Аль не хочешь, чтобы брат твой лаял, иди и крести брата да обвенчай его с женой, Февронией христианкой, которая ныне в Торопце обретается».

На Пасху бывший Пельгуй явился в Торопец со своим лающим братом, которого должны были крес­тить, а затем и браковенчать с женой.

Обряд проходил в Георгиевском соборе, куда веру­ющие русичи, Александр и все князья, а с ними и тев­тоны, ежедневно приходили для воздаяния молитв и славословий воскресшему Христу. После окончания утренней службы епископ Меркурий изготовился принять оглашенного ингерманца в баптистерии, име­нуемом у русов крестилищем. Сюда же последовали не очень многие, в том числе и князь Александр, а с ним напросились и тевтонские рыцари, открывшись ему, что вскоре, быть может, тоже восприимут русское ве­роисповедание.

Крестильную купель украсили тремя горящими свечами. Все преисполнились благоговения. Ввели обуреваемого. Он был бледен и смотрел себе под ноги. Епископ возгласил благое слово, начался обряд. Поку­да все шло хорошо, ектеньи и молитвы… но едва Мер­курий стал совершать елеопомазание и только поднес ко лбу крещаемого кисточку, как тот вдруг поднял на него страдальческие глаза и громко залаял. Когда опу­стил глаза, лай медленно угас и прекратился.

Все так и вздрогнули. Епископ казался ничуть не оробевшим. Отставив до поры кисточку с елеем, он от­дал какое-то приказание.

—    Что он сказал? — спросил Августин фон Радшау у Кальтенвальда, знающего русскую речь.

—    Велел принести какую-то воду, — пожал плеча­ми тот. — Какую-то августную воду…

Принесли глиняный сосуд, епископ откупорил его и стал поливать на голову крещаемого прямо из горлышка. Ингерманец заметался, князь Александр и Пельгуй Филипп схватили его, а епископ продолжал обливать этою «августною» водой, обливаемый бился и лаял, но вдруг затих, и Августину фон Радшау, чело­веку вполне трезвомыслящему, померещилось, будто маленькая, обтрепанная и очень злая собачонка про­скочила мимо него от ингерманца к дверям крестили-ща и там исчезла.

Все, что происходило дальше, родило в душе тевто­на целую бурю восторгов. Ингерманец вдруг просветлел и, встав перед священником, покорно отдался елеопо-мазанию. Затем его ввели в глубокую купель и трижды погрузили в воду — «Во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь». И вид у крещаемого был в эти мгновения самый счастливый, какой только можно себе вообразить, а Августину захотелось быть крещаемым и погружаемым в крестильную купель.

А когда ингерманца, уже нареченного Ипатием, епископ стал миропомазывать, во всем крестилище стало будто еще светлее, и будто птицы захлопали крыльями, и все запели, и что самое удивительное, Августин вместе со всеми, по-русски:

— Елицы во Христа крестистеся, во Христа обле-костеся, аллилуйя!

Трижды пропели, а ему казалось, что много раз. И откуда-то издалека долетело до него пение органа, слегка смутило душу и унеслось. А когда все закончи­лось, ему казалось, что чудо продолжится, и точно так же, как пел, он станет легко и свободно говорить по-русски. Увы, ничего подобного не произошло. Язык его не хотел ворочать незнаемые камни русских слов.

Весь день потом он, да и оба его соплеменника ходи­ли под впечатлением чудес таинства святого Креще­ния. И решили, что в субботу Светлой седмицы, на ко­торую было назначено обручение Александра, предше­ствующее браковенчанию, все трое перейдут в русское вероисповедание.

Глава девятая

ОБРУЧЕНИЕ

С самого утра субботы Александра рыдала. Так бы­ло положено перед обручением. С нею были подруги — Евпраксия, Пелагея и Мелания, а если проще — Ап-ракса, Палаша и Малаша. Они пели печальную песню про то, что больше не бегать им со своею резвою по­дружкой, у которой теперь будет две косы, а у них ос­танется по одной, покуда и их не сосватают. И княжне под эту песню плакалось еще лучше, а во.обще-то, слез ей было не занимать, прежде всего потому, что все эти дни она сильно страдала. Все ее существо переполняли страстные желания поскорее стать женой прекрасного князя Александра Ярославича, так сильно переполня­ли, что плохо спалось по ночам и все время хотелось есть, но еда не успокаивала ее.

Светлая седмица к тому же выдалась до того весен­няя, до того переполненная упоительными и волную­щими запахами, что страдания юной княжны стано­вились совсем уж невыносимыми. Она уже даже зли­лась на своего жениха за то, что он такой правильный и не может похитить ее. Недавно ей вслух читали по­весть про Девгениево деяние, и вот какая родилась у нее тут, в Торопце, дерзновенная мечта — написать Александру грамоту наподобие той, которую сочини­ла Девгению влюбленная Стратиговна: «Аще имаши любовь ко мне велик», то ныне мя исхыти!» Далее меч­та княжны Александры обретала некие расплывчатые очертания, и, тем не менее, это волновало ее куда больше, чем ежели бы у нее было что-то осознанное и продуманное. Скачет конь, на коне Александр везет ее, похищенную, неведомо куда, через дремучий лес, по бескрайним полям, отбивается от врагов и пресле­дователей, все мелькает, конь храпит… Хорошо!..

Но никакой грамоты Брячиславна своему жениху так и не отправила, и это ее ужасно огорчало, что не будет никакого умыкания и до вожделенного часа их сопряжения еще ох как далеко! Даже сегодня предсто­ит лишь обручение, а венчание и свадьба — только за­втра, потому что до окончания Светлой седмицы ника­ких свадеб не совершается, всякое супружество вос­прещено.

—    Ты, Саночка, и впрямь так плачешь, будто ни в какое замужество не хочешь, а говорила, что тебе Ярославич смерть до чего люб, — закончив песню, сказала Малаша.

—    Так она оттого и рыдает, что он ей люб, а свадь­ба токмо завтра, — рассмеялась сметливая Апракса. — Что? Попала я?

—    Попала… — вытираясь полотняной ширинкою, проворчала княжна. — Спойте теперь про Алконос­та29 . Запевай, Апракса!

И Евпраксия Дмитриевна затянула новую песню:

К Алконосту стеркови30 прилетали… Малаша и Палаша подхватили:

С самого Ксанфона31 -реки. Они вранов и галиц одолели…

Но дальше они спеть не смогли, потому что за две­рью раздался шум, встревоживший Александру и ее подружек так, что все четверо разом вскочили на ноги. Шум все нарастал, и вот уж дверь распахнулась и тор­жественный отец возник на пороге:

— Жених, Саночка! С подарками к обручению!.. Он тотчас встал лицом к двери в ожидании, но не утерпел и, повернувшись вполоборота, похвастал:

— Каких жеребцов мне привел в подарок!.. Снова воззрился на дверь и, поскольку гости где-то замешкались, еще раз похвалился:

— А седла на них золоченые, узорные, эх!.. А уз­дечки…

Тут пред ним появились сам великий князь Ярослав Всеволодович и двое его братьев — Борис и Глеб, все трое в нарядных ферязях из наилучшего аксамита, в червленых сапожках да в шапках, отороченных со­болем и горностаем. Лица у них были наигранно оза­боченные. Первым заговорил Глеб Всеволодович:

—    Исполати, хозяева! Долгая лета и здравия!

—    И вам здравствовать до второго пришествия! — весело отвечал князь Полоцкий. — Что невеселы, гос­ти дорогие?

—    Лошадушка у нас потерялась, не прискакала ли к вам? — спросил старший из двух Александровых стрыев, Борис.

—    Слышали звон копыт, да мимо пролетела про­пажа ваша, — развел руками Брячислав.

—    Так у нас еще и лодушка отвязалась и по реке уплыла, — продолжал Глеб. — Не заплыла ли в ваши пристани?