Невская битва

—    Слышали плеск, да мимо проплыла вторая про­пажа ваша, — улыбнулся Брячислав.

—    Ну, стало быть, прощайте, — сказал Борис, все трое поклонились, повернулись, чтобы уходить, но тут Ярослав, словно бы невзначай, обернулся и спросил:

—    А еще у нас ладушка потерялась, убежала свои­ми сахарными ножками и не можем сыскать. Не у вас ли в палатах прячется княжна молодая, нашему кня­зю суженая?

—    А как звать-то ее?

—    Василисой Микулишной.

—    Несть такой.

—    Вассой Патрикеевной.

—    И такой не знаем.

—    Александрой Брячиславной.

—    Я это! — не выдержав этого занудного торга, подскочила княжна, развеселив всех так, что громкий смех огласил горницу.

—    Так вот же и князь твой за тобой явился, всюду обыскался! — провозгласил Ярослав, и тут пред нею вырос он, высоченный, ростом выше отца и стрыев своих, низко наклонился, входя в невысокую дверь, а сам весь светится, глаза, как драгоценные исмараг-ды32 , русые борода и усы гладко причесаны…

— Здравствуй, ладушка, Александра Брячиславна! Вот тебе от меня дары…

И протягивает ей на одной руке вольный ящик из черно-зеленого медного камня33 , изукрашенный золо­том, а на другой руке — серебряное блюдо с синими винными ягодами и хлопушей3 "1 с наборной бисерной рукояткой.

— Спаси, Христе Боже, — поклонилась Александ­ра, взяла сначала ящик и, как положено, открыла его. В укладке лежали иглы, нити, шелковый и холстяной свитки, наперстки и ножницы, пяльцы и веретено, шильце и мыльце, гребешки и румяна, а также сереб­ряное зеркальце. Взяв его, она поднесла к лицу, посмо­трелась, увидела себя растерянную и взволнованную и дала Александру, чтобы он подышал на ее отраже­ние. Спрятав зеркальце обратно в укладку, передала ящик Апраксе. Затем отломила от кисти одну винную ягоду и съела. Вкусив сладости, должна была вкусить и строгости, взяла хлопушу и протянула ее Александ­ру. Жених взял сей шелех за рукоятку и трижды хлоп­нул невесту по плечам. Хоть и не больно, а немного обидно, но ничего не поделаешь — отныне он будет ее господин и в сладости, и в строгости.

Оставалось лишь поцеловать хлопушу, положить ее поверх винных ягод и отдать другой подружке. Теперь Александру подали лампадку с зажженным витель-ком. Лицо жениха стало степенным и торжественным.

— Вручаю тебе огнь души моей, дорогая моя неве­ста, — молвил князь. — Береги его, и покуда лампад­ка сия будет неугасима, то и душа моя будет принадле­жать тебе, Саночка.

Она взяла из рук его лампаду и испугалась, что не­чаянным движением вдруг сей же час и угасит ее. Са­ма бережно отнесла в угол, поставила под иконы и трижды перекрестилась. Обернувшись, увидела, как Александровы отроки вносят в горницу дорогие наря­ды из алтабаса35 , всякие украшения из серебра и зла­та, усыпанные драгоценными каменьями, жемчуж­ные ожерелья, низанные рефидью36 и рясою37 , в скиз-ку38 и в сетку.

— Это все сработано самим Комом, — сказал Яро­слав Всеволодович, с большой важностью называя имя знаменитого по всей Руси обработчика драгоцен­ных камней.

В голове у Александры закружилось, она чуть не упала и пошла к Александру, чтобы он подхватил ее, но вместо жениха ее с двух сторон поддержали подру­ги. С этого мгновения весь мир стал словно покрыт легким полупрозрачным воздухом и перед глазами княжны так и трепетало пламя неугасимой лампа­ды — души Александра.

На плечи ее легла отделанная лисичками епанча, и вот уже она вне дома, ее ведут в храм, и уже — в хра­ме перед аналоем — рядом с ней жених, и плывет по озаренному храму божественная литургия… И долго, долго, долго еще до обручения, кажется, никогда не наступит ожидаемый час… Но вот он все же настает, и епископ Меркурий говорит им:

—   Хотящие спрягатися, предстаньте пред святы­ми дверьми! И она подошла обок с женихом к царским вратам и увидела, как сверкают на святой трапезе39 об­ручальные перстни — золотой маленький и серебря­ный большой. И две зажженные свечи им дали в ру­ки — Александру маленькую, а Александре большую. Кадя крестовидно, Меркурий взял в свою руку две ла­дони «хотящих спрягатися» и стал водить их по храму:

—   Благословен. Бог наш ныне и присно и во веки веков!

—   А-а-а-аминь! — откликнулся на его призыв весь лик, стоящий в храме. Дьякон стал возглашать ектенью:

—   Миром Господу помолимся. О свышнем мире и о спасении его Господу помолимся. О мире всего миpa, благостоянии церквей Господу помолимся. О свя-тем храме сем, и с верою Господу помолимся. О вели­ком господине и отце нашем Кирилле высокопреосвя-щеннейшем митрополите Киевском и всея Руси Госпо­ду помолимся. О богохранимой стране нашей Русской Господу помолимся. О рабе Божий Александре и рабе Божией Александре, ныне обручающихся друг другу, и о спасении их Господу помолимся. Еже податися им чадом в приятие рода, и о всем яже ко спасению про­шением Господу помолимся. О еже ниспослати им любви совершенней, мирней, и помощи Господу помо­лимся. О еже сохранитися им в единомыслии и твер­дей вере Господу помолимся. О еже благословитися им в непорочнем жительстве Господу помолимся. Яко да Господь Бог наш дарует им брак честен и ложе неск­верное Господу помолимся. О избавитися нам от вся-кия скорби, гнева и нужды Господу помолимся…

Постепенно, пока шло последование, сознание не­весты прояснилось, она то и дело поглядывала сбоку на жениха, видела его нежную юношескую щеку, едва поросшую золотистыми волосами бороду, думала о том, как, должно быть, приятно целовать эту щеку, а внутри у нее все успокаивалось, и уже не хотелось, чтобы все произошло поскорее, а пусть будет долго, степенно, торжественно, ибо ожидание близкого счас­тья уже есть счастье великое.

И вот уж епископ взял с трапезы перстни и стал творить крестные знамения над головами обручаю­щихся:

— Обручается раб Божий Александр рабе Божией Александре во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

Он надел жениху золотой перстенек на мизинец.

— Обручается раба Божия Александра рабу Божию Александру во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

А ей надел серебряный перстень, да он так велик оказался, что сразу на два пальца налез — на обручальный и мизинец. Княжна чуть не рассмеялась, до того ей сие забавно показалось.

Потом Меркурий поменял перстни. Невесте — зо­лотой, жениху — серебряный и снова повторил «Обру­чается…». И в третий раз то же самое, и Александров перстень вновь оказался на двух пальцах у Александ­ры. И снова Саночка едва не прыснула со смеху. Теперь епископ развернул обрученных, и вставший пред ними великий князь владимирский Ярослав Всеволодович сам снял перстни и поменял их местами: золотой — на палец Александры, серебряный — на перст Александ­ра. Обручение состоялось. Епископ стал возглашать благословенную молитву о перстнях. Брячиславна увидела лицо отца своего, веселое и со слезинкой. Он подмигнул дочери сразу двумя глазами, ободряя и поз­дравляя свою любимицу, свою ненаглядную Саночку.

Обрывки детских воспоминаний пронеслись в ее го­лове — испуг при виде медведя в лесу, когда Саночку чуть не съел сей лесной воевода, и не меньший испуг при виде мыши, залезшей к ней на постель, и обида на матушку за то, что она так рано ушла в рай светлый… С обидой вспомнился и князь Данила Романович, как он все спрашивал: «Пойдешь за меня замуж, Саночка, когда подрастешь?» А потом она как-то вспомнила про него, про его хорошие подарки, спросила у отца, а отец сказал: «Ищи-свищи своего Данилу! Он теперь в Угорьских землях40 себе невесту ищет, а про тебя за­был, дщенюшка!» И что там может быть хорошее в Угорьских землях? Ей всегда казалось, что они так потому называются, что там главное горе живет, а угорцы — у горя. Вино, правда, оттуда привозили вкусное, сладкое, сушеную винную ягоду…

— … и десница раб Твоих благословится словом Твоим державным и мышцею Твою высокою. Сам убо и ныне, Владыко, благослови перстней положение сие благословением небесным; и ангел Твой да приидет пред ними вся дни живота их… — возглашал епископ Меркурий.

И вдруг Александра увидела князя Данилу, о кото­ром только что вспомнила. Он стоял поодаль в храме и улыбался ей. Красивый, высокий, статный, борода густая, ровно причесанная, глаза дерзкие… Того и гляди, подойдет и скажет: «Что же ты, Саночка, за другого выходишь? Ведь мне обещала руку свою от­дать!» С него станется.

Но поздно, Данило Романович, зело поздно ты явился! И она приосанилась и вскинула бровь — вот, мол, гляди, за какого жениха я выхожу, не чета тебе! Женись на своих угрянках… Фу! Они противные, как червячок-угрь, личинка овода, что заводится в шкуре у коня или коровы, гадость! Скользкие, извиваются… Женись на таких! А я — вот кому достаюсь, вот мой жених, свет пресветлый Александр Ярославич.

И она с любовью и долго стала смотреть в глаза же­ниху своему. Обручение подходило к концу.

Глава десятая

НОЧЬ ПЕРЕД СВАДЬБОЙ

Всю ночь накануне свадьбы Александр спал плохо. Проснется и думает подолгу, вздыхает. Приезд князя Галицкого не давал ему покоя — зачем он явился сюда в Торопец? Разве ж кто-то звал его? А если он решил похитить Саночку?..

Александр знал про то, как Даниил Романович за­игрывал с его невестой, когда той было лет двенад­цать, и даже обещал жениться на ней. Потом он ездил к уграм свататься, да сватовство не сладилось. И вот теперь он здесь, в Торопце!..

Много славы и бесславья досталось Даниилу Рома­новичу, и все шло ему в пользу, вся Русская земля полнилась слухами о его жизни и подвигах. Возрастом он был намного старше Александра, Брячиславу По­лоцкому подходил почти в ровесники — всего на не­сколько лет помоложе. Маленьким его изгнали бояре из родного Галича, вырос и возмужал Даниил в Эстер-гоме да в Кракове, в ляхах да в уграх, но ничего у них не сыскал, потому что по природе своей оставался ру­сичем. И не мирилось его сердце с тем, что в Галиче за­правлял угорский королевич Коломан. И когда Мсти­слав Удалой изгнал угров из Галича, Даниил с вели­кой радостью стал при нем лучшим воеводою, а заодно и женился на дочке Мстислава. Угры не успокоились и наслали на Галич своего самого доблестного воена­чальника Фильния, которого на Руси больше знали под прозвищем «Филя Прегордый». Сражение с угра­ми прославило семнадцатилетнего Даниила — вместе с воинством своего храброго тестя он полностью раз­громил отряды Фили Прегордого.

Александр Ярославич в год славы Даниила еще только поселился в чреве матери и не мог знать о зна­менитом освобождении Галича от угров, но зато, как только он появился на свет и стал что-то понимать, с самого раннего детства он помнил, как частенько го­варивали ему:

— Расти, Сашенька, сильным и смелым, будешь таким же, как Мстислав Удалой и бесстрашный Дани­ил Волынский.

К этому времени Даниил Романович уже был вла­детельным волынским князем.

На другой день после того как Александру испол­нилось три года, русские войска под рукою Мстислава и Даниила, в единстве с половцами, встали против не­ведомых захватчиков, пришедших с востока. Их на­зывали по-разному — кто тугарами, кто таурменами, а кто измаильтянами, и получалось — змеельтяне, от­родья змеиные. Первая битва с ними случилась на ре­ке Калке, и полегло в той битве несметное воинство русское и половецкое, а князья Мстислав и Даниил чу­дом смогли уйти от преследования и спастись.

В том году княжна Александра Брячиславна еще только-только на свет появилась. Взрослея, она много слышала о несравненной храбрости князя Даниила Романовича, который со змеельтянами, от самого Змия Горыныча пришедшими, не боялся биться, а по­том на западных рубежах Отечества беспощадно бил и угров, и ляхов, и даже весьма воинственных и в боях искусных тевтонов.

— Вот вырастешь, Саночка, и достанется тебе в мужья такой же храбрейший пардус, — говаривал ей отец.

Потом Даниил разругался со своим тестем, который задружился с уграми и сперва отдал за угринского ко­ролевича Андрея другую свою дочь, а затем и Галич ус­тупил Андрею-угрину. Дальше несколько лет Даниил воевал с уграми, а Мстислав замирялся с ними, Дани­ил освобождал Галич, а тесть снова отдавал его.

Мужая, Александр постоянно слышал о Данииле, мечтал быть таким же, как он, храбрым и неуступчи­вым, особенно по отношению к завоевателям с востока и с запада. Наконец ему исполнилось пятнадцать, и он вместе с отцом отправился на войну с тевтонами, коим мало было того, что они крепко уселись в Ливонии, по­давай им все новые и новые земли русские. И так уж побережье Алатырьского моря41 прибрали к рукам все­возможные римляне112 : тевтоны в Ливонии, свей43 — в Ижорах, датчане исконно русский град Колывань своим сделали и теперь называли Ревелем. Но и побе­режья стало им не хватать — полезли дальше захваты­вать принадлежащие нам чудские земли. Град Юрьев, двести лет тому назад заложенный великим князем Ярославом Мудрым в ознаменование полного подчи­нения нам чухны4 , отныне был захвачен тевтонами и переименован в Дерпт45 .

За это следовало их проучить, и князь Ярослав, взяв с собой своего пятнадцатилетнего сына, привел войско на другой берег Чудского озера и пошел по за­мерзшему руслу реки Омовжи46 , покуда не повстречал закованную в броню рать тевтонов, сопровождаемую толпой диких и безобразных чухонцев. Эти-то и подве­ли тевтонов, своими бессмысленными передвижениями смешивая их порядки. Под тяжестью доспехов ры­цари проваливались под лед, многие же остались ле­жать на льду убитыми среди бесчисленного множества чухни.

Александру радостно было вспоминать ту первую в его жизни битву, как он метко пускал стрелы из лу­ка, как сбил копьем одного тевтона с коня, как не дрогнула его рука в сабельном поединке с другим ри-тарем, коего, впрочем, сбил тяжелой шелепугой47 са­мый сильный новгородец Мечеслав, любовно именуе­мый в народе Мишей. Половина чухонской толпы обя­зана была той шелепуге своею преждевременной кончиною.

А главное, чем гордился Александр Ярославич тог­да, что на два года раньше, чем у Даниила, началась его славная ратная жизнь. Тот в семнадцать лет про­славился, а он в пятнадцать впервые глотнул бранного счастья. С той битвы на Омовже под градом Юрьевым пошла его слава. А в шестнадцать лет он уже громил под Дубровной литовцев, ограбивших Старую Руссу.

Хорошо, конечно, было вспоминать сие в ночь на­кануне свадьбы, но надобно было бы и спать, а спать не моглось ему. Встанет, помолится под образами, ляжет и вроде бы даже уснет… ан нет, снова лезет и лезет в голову проклятый вопрос — зачем Даниил приехал в Торопец?

Когда Мстислав Удалой умер, через какое-то время скончалась и его дочь, жена Даниила. Оставшись вдов­цом, он стал подыскивать себе иную невесту, и говори­ли, будто ко многим юным княжнам западной Руси подкатывался он. Особенно же ему нравилась дочурка Брячислава Полоцкого. Только ждал, пока она подрас­тет. Но когда началось нашествие Батыя, Даниил Ро­манович вдруг обратился к тем, против кого так долго воевал. Опасаясь, что злые тугаре дойдут и до днест­ровских верховий, он стал искать союзников в уграх и даже посватался к королевской дочери. Там он и про­падал до последнего времени, весьма вредя своей накопленной славе, поползли слухи, будто не тот он стал, что прежде, боится воевать с лютыми змеельтянами, да и вообще стал ценить свою жизнь пуще чести.

И вот он тут… Зачем?.. Неужто и впрямь замыслил украсть Брячиславну? Это после обручения-то?.. По­сле всего, что уже было между Александром и Алек­сандрой. А было уже немало. Взгляды, перегляды, сколько в них всего! Взгляды, от которых так томно и горячо в груди! Касания рук, стояние рядом перед алтарем, обмен перстнями… Их имена уже связаны в узел во время обручения. «Обручается раб Божий Александр рабе Божией Александре…» — разве этого мало?.. Нет, никак невозможно умыкать обрученную!

А душа… Ведь он ей давеча утром огонек души своей отдал на сохранение — неугасимую лампаду. Святый Огнь, принесенный монахом Алексием из Русалима. Нет, напрасно он терзается — не убежит она с Даниилом, не может убежать. Ведь они уже так любят друг друга, они обручены, Александр и Александра. Они сидели ря­дом, впервые сидели рядом за столом, не по разные кон­цы, а бок о бок, и он держал ее ручку в своей руке, будто трепетную птичку, одну из тех, которых он выпускал в благовещенское утро. Но эту он не выпустит, нет!

Ведь они уже и нежные имена друг другу говорили. Он ей шептал:

— До чего же ты пригожа, Саночка! Как же мила ты мне!

А она ему в ответ еще нежнее, называя Леском, как его ласково именовали в Новгороде:

— Свет мой светлый! И ты мне люб, Леско нена­глядный!

Разве можно после такого сбежать с другим, даже если ты в девчонках будучи была влюблена в него? Да и шутка ли сказать — Даниил ведь почти ровесник Брячиславу! Все равно, что с собственным младшим стрыем слюбиться.

Так, шепча что-то, он задремывал, но вдруг снова просыпался, на сей раз вспоминая лицо монаха Алексия, тело которого Яков и Савва нашли на селигерской дороге, точнее — в овраге. Вечером в пасхальную суб­боту они его показали Александру. Лицо было съедено хищниками, но когда Александр приблизился к нему, оно вдруг на мгновение преобразилось, обретя преж­ние черты. И Александр узнал его, обладая на лица изумительной памятью, — если он кого-то хоть раз ви­дел, обязательно вспомнит, сколько бы лет ни прошло.

И он понял, что никому, кроме него, не дано видеть как бы ледовое лицо мертвого монаха, только ему до­ступно это чудное видение. Оно же и растаяло, как лед, очень быстро.

Монаха отпели и погребли подле Георгиевского со­бора в Святую среду. Но отблеск его души продолжал гореть на вительке лампады, в том же огоньке, в коем жила отныне и частица души Александра Ярославича. И он смотрел и смотрел на этот огонек, и не мог за­снуть, и все же засыпал, засыпал, засыпал…

— Ах ты! — вдруг вскакивал в тревоге.

Что если он спит, а Даниил Романович уже уворо­вывает его обручницу Саночку?..

И что же делать?.. Ведь не пойдешь же в тот дом, где остановились на постой все полочане. Что они по­думают? Что он не верит честным словам и крепости совершенного обручения? Нехорошо… Но ведь мука-то какая!.. Надо о чем-то другом, о хорошем подумать. Вот хотя бы о папежниках давешних, которые не по­ехали со своим местером Андрияшем в Киев, а оста­лись в Торопце. Пожили всего неделю и вдруг надума­ли в нашу веру перейти. И вот вчера, сразу после обру­чения, Меркурий еще и их окормлял, перекрещивал на русский лад. Были они Михаэль, Габриэль и Авгус­тин, а стали Михаилом, Гавриилом и Поликарпом. Все при этом присутствовали и очень потешались, как немцы переучивались креститься — не слева направо по латинскому обычаю, а справа налево. А вообще-то, хорошие немцы оказались, только по-русски один го­ворит, а двое других только кое-как квакают. Важные такие и счастливые… Хорошо о них думать, да вот ведь и Даниил хохотал, на них глядя, бородища гус­тая, брови суровые, и все жены и девы на него погля­дывали, любуясь. А Саночка не поглядывала. Может, боялась? Посмотрит, забьется сердечко и вспомнит, как о нем когда-то мечтала, о славном витязе. И ска­жет: «Не могу против сердца…»

Ох, глупости какие в голову лезут! Кончится ли му­ка сия?!.

Так он промаялся до самого утра, покуда за окном не зачирикали пташки. Только тогда сон одолел его. И снилось ему, будто огромный меч лежит по всему миру и он идет по лезвию этого меча далеко-далеко, а куда — не знает. И так скользко и остро под ногами, что невмоготу. Каждый шаг дается с величайшим тру­дом. А идти надо. Там, впереди — враги Русской зем­ли. Палят города, мучают людей русских, грабят, на­силуют. И если он, Александр, со своей дружиною не придет и не спасет их, то и некому заступиться будет.

Очень спешил Александр и поскользнулся, поехал вниз по стальной грани меча, а там — ад, черное пла­мя, жар. Отрок Савва успел схватить его за руку и тя­нет на себя. Тянет и зачем-то трясет, приговаривая со смехом:

— Ну Славич, ну родненький! Да что же с тобой та­кое? Никогда такого не случалось, чтобы я тебя будил, а все-то ты меня будишь. Славич! Жених пресветлый! Да ведь и вина не пил ты намедни. Душа-Александр! Леско Славич! Встава-а-ай! Тебе ж жениться сегодня!

Глава одиннадцатая

СВАДЬБА АЛЕКСАНДРА И АЛЕКСАНДРЫ

Насилу растолкал его, ей-богу. Да оно и понятно, отчего он с утра так разоспался, ведь поди всю ночь не спал, раздумывая о Данииле Романовиче. Да и любой бы не уснул на его месте, зная, что рядом соперник пасется. И каким это ветром занесло князя галицкого в наше торопецкое сидение!.. Не было печали.

Сам я в то утро проснулся ни свет ни заря. Темно еще было. Горькие мысли о моей Февроше взбередили сон, вынырнули изнутри и разбудили меня. Ворочал­ся, ворочался — никак уж не спится. Встал, оделся и пошел прогуляться по предрассветной крепости. И на счастье застал, как Данила Романович с людьми покидал свое временное здешнее пристанище, уезжал, голубчик. Видно, не состоялись замыслы, а какие — о том только гадать.

И вот теперь, когда я подымал со сна Александра, было у меня чем его обрадовать:

—    Да вставай же ты, солнце наше! Съехал он.

—    Кто?.. О чем ты?.. — из дремучих нетей спросил Славич.

—    Да кто ж как не князь Данила. Вестимо, о чем-то тут умышлял, да сорвалась рыбка. Утек еще до рас­света, яко тать.

Тут появились сам великий князь с братьями Бо­рисом и Глебом, а с ними и младший Славич — Анд-рюша, мой ровесник, тоже осьмнадцати лет от роду. Борис был назначен на идущую свадьбу дружкой, Ан-дрюша — поддружьем, а Глеб — сватом. В руках Бо­риса сияла невестина девичья тесма48 из дорогого ало­го шелка, шитая золотыми лефандами49 , конями, раз­нообразными птицами и цветами.

—    С праздником тебя, сынок Сашенька! — громко объявил Ярослав Всеволодович. — Вставай, ясноглазик мой, невеста твоя уже давно в мыленке банится, твоим мылом с себя прежнюю жизнь смывает да в по­следний раз девичью косу заплетает.

—    А вот ее девичья полоса, в коей Александре бо­лее не красоваться. — Борис Всеволодович положил перед женихом нашим невестину тесму. — Пора и те­бе, дорогой мой племянничек, в мыльню. Думали, ты уж давно встал.

—    Там, Сашка, уже такое кипит! — не утерпел внести свой голос Андрюша. — На будущий год я тоже оженюсь.

— Посаженые отец и мать вчера ночью приехали, крестные твои, — известил Глеб. — Сейчас отправи­лись вам брачное ложе изготавливать.

Бедный Славич только теперь истинно распахнул свои ясные, как у сокола, очи и встрепенулся. Я, брат­цы, тогда забоялся за него — не уснет ли в час венча­ния? Дободрствует ли до первой своей брачной ночи? И что он потом с невестой будет делать, такой сонный?

В мыльне я его банил тремя вениками, но недолго, чтоб его пуще прежнего не разморило. Старался рас­шевелить:

— Смывай, смывай с себя, Славич, всю свою греш­ную жизнь преждебрачную. И почто Александра тебе своего мыльца не передала? Почему только жених не­весте мыло дарит? Да не зевай ты, а то всю свадьбу свою прозеваешь!

И лишь когда мы с Борисом Всеволодовичем пятью ушатами ледяной воды окатили его, взбодрился кня­зек наш, из бани вышел иным человеком — таким, ка­ким мы и знали его постоянно.

Румяный, причесанный, чистый, нарядный, в луч­шем своем кафтане из вишневого аксамита, тонко ото­роченном горностаем, а поверх покрытом алтабасным корзном"'0 , в красных, купленных в Торжке хзовых51 са­погах и в собольей шапке сел он на своего любимого зо­лотисто-буланого кипчака52 Аера, я оседлал своего чер­ного ромея53 Воронца и пристроился неподалеку от же­ниха в свадебном поезде. И так мы тронулись в недалекий путь к дому невесты. День стоял яркий, солнечный, на небе — ни облачка, в аксамитных кафта­нах было жарковато. Всеволодовичи и Ярославичи па­рились в них, а я наслаждался тем, что мне необяза­тельно было щеголять аксамитом и на мне сидел легкий кафтан из голубой объяри.

Проезжая мимо дома Февроньи, я увидел ее краем глаза, и все во мне перевернулось. Тут к нашему поезду, почти в самый его конец, пристроились на своих лошадях ижорский воевода Филипп Пельгуй и брат его, Феврошин муженек, недавно крещенный тут, в Торопце, и нареченный Ипатием. Видеть его мне бы­ло досадно, но что поделать — сам Александр послу­жил ему при Крещении восприемником, и отныне сия неумытая ижорва становилась в ряды нашей Алексан­дровой дружины. Глаза б мои не глядели!

Стараясь о том не думать, я глазел по сторонам, как повсюду разгоралось свадебное веселье. Не соврал Андрюша — все кругом кипело: девушки водили хоро­воды и громко пели смелые песни, парни заигрывали с ними и от души ряготали, веселясь солнышку и ярой весне, толпы народу теснились вдоль дороги, спеша увидеть, как великий князь Ярослав везет женить сво­его сына, и швыряли в свадебный наш поезд пригорш­нями зерна и хмель. Эх, братцы, как же мне хотелось быть теперь среди веселящихся парней да найти себе поскорее замену моей сердечной занозе!..

Возле дома невесты началась война с охраной. Дружка Борис, подбоченясь на своем чалом жеребце, подъехал к ним один и рявкнул:

— А ну! Дай дорогу! А не то угощу булавою-то!

И показал им свою булаву аспидного камня, тяже­лую и грозную. Меж ним и невестиной заставой нача­лась перепалка. Те не уступали в угрозах, являя храб­рость, у меня аж руки зачесались подраться, хотя всяк понимал, что все сие понарошку. Наконец дружка с тя­желым вздохом слез со своего фаря54 и направился к за­ставе договариваться добром. Туда вскоре пошли по­дарки. За женихово место Александр послал игренево­го жеребенка — ливонской тяжеловозной породы. Только тогда нас впустили посидеть на дорожку за не­вестиным столом. Подружки у невесты очень мне при­глянулись, особенно одна по имени Апраксия. А когда она запела вместе с Александрой прощальную песню, так у меня и вовсе легло к ней сердце. Эх ты, сердчиш­ко мое неуемное, так тебя да разэтак!

Но и право слово, братцы мои, до чего же хорошо пели полочаночки! С детства я пуще всего обожаю свадебные песнопения. И во Владимире, колыбель­ном моем граде, хорошо распевают, и в Переяславле, ставшем моим вторым родным местом, не хуже, да и в Новгороде, к коему тоже припеклась душа моя, отменно девушки петь могут, но полочанки, скажу вам от чистого сердца, до слез душевно изли­вали песню:

Отворились воротечки на ветру, на ветру.

Александр едет с милостию, с милостию.

Воевода славный с поездом, с поездом.

Александр едет с молодой, с молодой.

С молодой Александрою Брячиславною.