Невская битва

— Он в восторге от сказанного младшим магист­ром, — переводил Кальтенвальд. — При этом он ут­верждает, что Гроб Господень должен быть в душе каждого из нас, чтобы Христос мог возжигать Святой Огнь в сердцах наших. Еще Александр говорит, что желал бы видеть всех нас на своем свадебном торжест­ве. И добавляет, что высказанное им приглашение

служить в его войске остается в силе.

Как ни желал Андреас испытывать к Александру презрительные чувства, он уже совсем не находил их в себе, видя перед собой человека поистине лучезарно­го, исполненного величайшей духовной силы. Он да­же поймал себя на мысли, что и впрямь не прочь был бы перейти к нему на службу, если бы… Если бы не обещание Германа фон Зальца, что следующим после него гроссмейстером ордена станет он.

— Я благодарю князя Александра за все его лю­безные предложения. Увы, сам я едва ли смогу надол­го задержаться в Торопце, ибо долг вынуждает меня двигаться далее в Киев, но если кто-то из сопровожда­ющих меня рыцарей захочет остаться на свадьбу, то я не стану их отговаривать. На обратном пути я заберу их в Новгороде.

Когда Кальтенвальд перевел, Андреас позволил на­конец изобразить на своем лице некое подобие улыбки и спросил:

— Поговаривают, что князь Александр прекрасно владеет и латынью, и франкским наречием, и нашим, тевтонским. Так ли это?

Не дожидаясь перевода, Александр с улыбкой от­ветил по-тевтонски:

—    Эти слухи верны, мой брат во Христе Андреас.

—    В таком случае, зачем же мы заставляли утруж­даться нашего толмача? — удивился Вельвен.

Александр улыбнулся, но вмиг приосанился, улыбка сбежала с его лица, и он снова заговорил по-русски:

— Князь говорит следующее, — снова стал перево­дить Кальтенвальд. — Да, он изучал тевтонскую речь и может разговаривать с нами по-нашему, но он рус­ский государь, и народное достоинство велит ему гово­рить с гостями по-русски, тем более в присутствии сво­их подданных. Наш язык восхищает его своим мужест­венным и величественным звучанием, но он говорит, что для него нет слаще собственной благозвучной речи. Теперь же Александр спешит на праздничную мессу, просит извинения за то, что не может продолжить при­ятную беседу и приглашает нас постоять в храме, но не приближаться к алтарю и не смущать прихожан иносторонним наложением крестного знамения. После со­вершения мессы он приглашает нас на праздничную трапезу. Правда, он извиняется, что сегодня Благове­щение совпало со Страстной пятницей и трапеза будет скудная.

На том и окончилась встреча юнгмейстера Андреаса с князем Александром. Выходя из палаты, Вельвен внутренне боролся сам с собою. Его переполняло по­стыдное чувство восхищения перед этим русским схизматиком, ему никуда не хотелось уезжать отсюда, а хотелось навсегда остаться при Александре. И он изо всех сил старался убедить себя, что сей молодой нахал не заслуживает даже чести подержаться за стремя, по­могая сесть в седло гроссмейстеру Герману.

Покуда тевтоны двигались к храму, следуя за Александром и его приближенными, Кальтенвальд обратился к Андреасу с просьбой, которая окончатель­но повергла юнгмейстера в уныние:

—    Если слова достопочтенного герра Андреаса о том, что некоторые из нас могут остаться на свадьбе, не были лишь данью вежливости, то мы хотели бы об­ратиться с просьбой.

—    Что такое?

—    Мы хотели бы составить небольшой кружок тех, кто из природного тевтонского любопытства хо­тел бы остаться и изучить свадебные обычаи жителей Гардарики. Обычаи позволяют лучше познать харак­тер народа и подметить слабые и сильные стороны воз­можного будущего противника.

—    Мы — это кто? — раздраженно спросил Вельвен.

—    Мы — это я, Габриэль фон Леерберг и Августин фон Радшау. Нас трое.

—    Бывшие рыцари-меченосцы в полном соста­ве, — горько усмехнулся Андреас. — Ну что ж, если вы и впрямь получите необходимые сведения о харак­тере нашего возможного будущего противника, то я не возражаю. Оставайтесь. А после свадьбы дожидайтесь меня в Новгороде. Надеюсь, остальные рыцари будут сопровождать меня?

—    Да, мейстер Андреас, останемся только мы втроем. И через некоторое время перед ними откры­лись двери храма Святого Георгия, куда тевтоны во­шли следом за князем Александром и его свитой.

Глава пятая

САНОЧКА

Ничегошеньки не ела вчера, потому что хоть и пра­здник Благовещения, а пятница-то Страстная, страш­ная, когда сам Господь во ад спустился, а нечисть во­лю взяла на земле.

Птичек только поутру выпускала в попутном селе на берегу Невель-озера, потом опять ехали, до самых Великих Лук ехали, все ехали и ехали, и есть очень хотелось, но она твердо дала себе зарок до самой Па-сочки ничего не вкушать. Когда Александр приезжал в Полоцк свататься, озорной дух одолевал ее, она толь­ко и думала, что о резвых играх, беспричинно смея­лась и слишком беспечно воспринимала происходя­щее. Потом только устыдилась и испугалась, какого взгляда на нее остался будущий жених. Сам-то ведь он известный молитвенник и постник. И теперь ей хоте­лось во что бы то ни стало предстать пред ним в ином, ангельском образе. Нянька Аннушка сердилась:

—    И напрасно ты, Саночка, от брашна" отрека­ешься. Увидит тебя князь Александр Ярославич зеле­ную и не полюбит. А ты — зеленая, как есть бледный лист с извороту. Съешь-то ты хоть пирожок с луковым грибочком, постнее некуда.

—    Ничего я и не зеленая, — сердилась на нее княжна Александра Брячиславовна, покачиваясь в санях и пряча носик в соболий мех паволоки15 , пото­му что морозец слегка пощипывал.

Это было вчера, а сегодня, под утро, снилось княж­не, будто лисьи шкуры ожили и бегают вокруг нее, так и кружатся, так и стукочат когтями по деревянному полу. Проснулась, а это капель за окном колотится звонко и настойчиво, капли с крыши пробили себе во льду лунки и бьют в них со всего маху. А на столе блю­до с постными пирогами, пахнет так, что все внутри переворачивается. Ничего не можно с собою поделать. Вскочила, подбежала к столу, схватила пирог, треть единым махом откусила и, жуя, заплакала — не смог­ла до самой Пасхи допоститься в строгости!

Не видать Александру своей невесты в кротком ан­гельском образе, снова встретит он озорную баловни­цу, любимицу отца, коей все всегда прощалось… Но как подумать с другой стороны — ангелы-то ведь не женятся, брачного ложа с женою не делят и дети­шек не плодят. Эта мысль и утешала княжну, и распа­ляла изнутри тайными тягучими желаниями. Он хоть и ангел, а при том вельми статный и сильный молодой муж, настоящий кметь16 , о каких слагают славные во­инские песни.

Где один пирог, там и два. Тем более что хитрая нянька уже успела заметить, лежит и улыбается.

— Ну сегодня же не самый строгий пост! — со сле­зою в голосе молвила Александра и даже притопнула ножкой.

—    И правда, — закивала Аннушка. — Сказывают, будто во граде Русалиме сегодня от Господа Святый Огнь на Гробе возгорается. И сей Огнь неопалимый есть. Токмо человеческую душу опаляет пламенем крепкой веры.

—    Что же все разлеживаются, — возмутилась Александра. — Давно уж пора вставать да в путь тро­гаться. Эдак и сегодня к Торопцу не поспеем!

До самого вечера медленно добирались до Торопца. День оказался слишком теплый, дороги так растаяли, что местами образовались черные земляные пропле­шины, и княжеский поезд, возглавляемый повозкой самого князя Брячислава Изяславича Полоцкого, полз по раскисшей колее на брюхе, будто кот, высле­живающий добычу.

Но светило солнце, от тепла проснулись волшеб­ные весенние запахи, в обочных лесах свиристели пти­цы, веселясь так, будто и у них заканчивался Великий пост. И на душе у княжны тоже все пело и благоухало от предвкушения начала новой и прекрасной жизни, ибо ее отдавали за самого лучшего жениха на всей Ру­си Великой.

Солнце уже клонилось к закату, когда впереди на­конец показались зубчатые башни и стены мощной Торопецкой крепости. Не зря хищная литва так жаж­дала захватить сию твердыню и постоянно пыталась совершать сюда набеги. Александра вспомнила слова отца, что отсюда литвинам очень сподручно было бы ходить с грабежами и пакостями и на полуночь — к Новгороду и Пскову, и на запад — в смоленские края, и на полдень — в пределы родного Полоцкого княжества. Но не видать им Торопца, и сего ради Александр тут станет венчаться с Александрою!..

А недавно княжна слышала, как отец сказал такое одно страшное. Все про невесточье шли разговоры, сколько чего еще добавить к приданому. Стали гово­рить, что хватит, мол, итак уж большое невесточье по­лучается, а Брячислав Изяславич рассердился и молвил: «Каб молодой Ярославич только на моей дочери женился… Ведь он себе в жены еще и войну получает. Войну с литвою. Вот каково наше невесточье!»

Ох, ужель и впрямь войне быть? И когда? Успеет ли она налюбиться с молодым мужем-то?..

С дороги Александру взяла усталость, одолела зе­вота, аж до слез. И снова есть хотелось невмоготу. Но когда въехали в крепость, сразу направились к Ге­оргиевскому храму, ибо там уже начинались часы пе­ред Великой пасхальной службой.

Нянька Аннушка и любимая подруга Евпраксия, дочь боярина Димитрия Раздал, взяли Александру под руки с двух сторон, отец выступал впереди, засло­няя дочь своей спиною. Вдруг пред ними встал седой епископ во всем облачении, с тяжелым взглядом. Кто-то сзади выдохнул в затылок княжне:

— Меркурий! Смоленский епископ…

Отец, нянька и Евпраксия благословились под его десницей, и он приступил к Александре. Тут тяжелый взгляд его заиграл и смягчился. Благословив княжну, он весело спросил:

— Сию, стало быть, куничку доставили нашему охотнику? Готова ли ко исповеди? Как подзову — по­дойдешь, я тебя, дево, исповедую. И потом причас­тишься.

А «куничке» вдруг припомнились рассказы о про­шлогоднем нашествии Батыя на Смоленск, и показа­лось непонятным, как сей старый епископ мог сра­зиться с татарским кметем, одолеть его и убить… По­годите-ка, да ведь он же потом уснул, и поганые отрубили ему голову… Жаль, что за бородищей не видно шеи…

— Так ты, батюшка, значит, живой остался? — не утерпев, спросила Александра. — А молвили, что тебе таратарин главу отсек…

Епископ недоуменно вскинул брови, еще раз пере­крестил Брячиславну и сказал:

— Господь с тобой, дево!

И отправился первым в храм, расступая толпу, словно заросли. А отец ласково рассмеялся:

— Ох ты же и смешная у меня, Саночка! Двух Меркуриев перепутала! Тот Меркурий был благород­ный кметь и по происхождению рымлянин. Се ему главу отсекли, а мощи ныне под спудом в Успенском соборе в Смоленске почивают. А сей Меркурий — епи­скоп. Он же и обручение с венчанием творить будет. Великий иерарх!

В храме разбрелись по обе стороны. Мужчины — вправо, женщины — влево. Александра, Евпраксия и нянька встали подле осыпанного жемчугами образа Пресвятой Богородицы. Вскоре епископу Меркурию поставили тут неподалеку разногу с крестом и Еванге­лием, и он подозвал к себе княжну на исповедь. Подой­дя к нему, она сразу во всем призналась, как утром се­годня пироги ела, как не о Боге думала, а только о же­нихе своем и будущей жизни, поведала и о тайных желаниях, которые все-то отвлекают ее от молитв и со­зерцания Божьего величия и милости, и о многом дру­гом, что сидело на сердце, как слезная капля на кончи­ке носа. И чем больше выкладывала о себе, тем, каза­лось ей, больше и больше остается недосказанного, недораскаянного, недоисповеданного. И некое полуза­бытье вдруг охватило Александру, и, сама не зная как, она уже очутилась стоящею на коленках и покрытою епископской епитрахилью17 . Меркурьево двоеперстие крестом прошло по ее темени, а голос оповестил, что отпускает ей все грехи. Трепетными губами Александ­ра приложилась ко кресту и книге и, роняя слезу, вер­нулась в свое окружение. Чтение «Апостола» только что завершилось и начиналась полунощница…

Вдруг в храме возникло оживление, народ зашеве­лился и заоглядывался, а Евпраксия больно ткнула Александру под бок большим пальцем и почти вос­кликнула:

— Вон твой!

Тотчас Александра Брячиславовна увидела своего жениха. Он входил в храм следом за великим князем Ярославом в окружении своих братаничей и стрыев18 , но их она не видела, она смотрела только на своего су­женого. Он шел и искал ее взглядом, потому что сей­час в первую очередь и ему хотелось видеть только свою суженую. Взор его взволнованно скакал по жен­ской половине храма, покуда не встретился с глазами княжны, и тут их взгляды слились в единое пламя. Александра узнавала и не узнавала своего жениха. Это был он, тот самый, которого она видела в Полоцке, но он был еще лучше, во много раз лучше, он так и све­тился земной и небесной любовью, и когда княжна встретилась с ним взглядом, она почувствовала, как в животе у нее что-то зашевелилось — все ее будущие ребеночки.

И князь Александр улыбнулся ей и кивнул, преж­де чем перевести взгляд на епископа Меркурия, вы­ступившего из алтаря и осенившего весь клир широ­ким крестным знамением. Она же не могла отвести взгляда, не могла не смотреть на Александра и знала, что только ей одной дано видеть, как он светится, буд­то лучшая свеча из всех, что сияли в празднично оза­ренном храме Святого Георгия Победоносца.

—    Ты так и прилипла к нему очами, Саня! — сер­дито шепнула ей в самое ухо Евпраксия.

—    Тебе-то что за туга, Пракса! — еще сердитее прошипела в ответ Александра. Лицо ее горело, от бы­лой усталости не сохранялось и следа, сердечко коло­тилось, как у тех птах, которых вчера поутру она вы­пускала на волю в честь праздника Благовещения на берегу Невель-озера.

Под пение ирмоса19 девятой песни канона в алтарь понесли Плащаницу, и князь Александр нес ее вместе с тремя сыновьями Всеволода Большое Гнездо — сво­им отцом Ярославом и двумя стрыями, Борисом и Гле­бом. И Александре казалось, что сейчас произойдет чудо — Христос встанет из Плащаницы и благословит прекрасного Ярославича. И ей до того живо вообразилось сие невероятное, что и впрямь померещилось, будто луч света от Плащаницы на мгновение озарил висок и щеку князя Александра.

Потом настал торжественный миг, когда во всем храме воцарилась благоговейная тишина, все тихо вы­строились к крестному ходу, и у многих в руках оказа­лись иконы, в том числе и у княжны Александры — небольшой образ Благовещения Божьей Матери. Она видела, как Александр изготовился с тяжеленной зла-щеной хоругвью Воскресения Христова, которую дер­жал одной своей десницею так, будто это легкое перь­евое опахало… Вдруг со звонницы долетел удар коло­кола — один, другой, и на третий удар младший брат Александра, десятилетний княжич Михаил, реши­тельно шагнул вперед, боязливо держа пред собою све­тящееся кандило20 .

—    Воскресение Твое, Христе Спа-асе… — разом грянули епископ и хор.

—    …ангели поют на небесех… — с великой радос­тью подхватили все люди.

За Михаилом двинулись с пудовыми хоругвями Ярослав Всеволодович и Александр Ярославич.

— …и нас на земли сподо-о-оби…

За великим князем и его сыном шел другой брат Александра — восемнадцатилетний Андрей — с ог­ромной иконой в руках. Такую бы икону и такую хо­ругвь Александре вдвоем с Евпраксией и не осилить бы поднять, а они несли их беззаботно.

—    …чи-и-истым сердцем… За Андреем уже шел сам епископ Меркурий, и золотое кадило21 в его жили­стой руке качалось на цепях, раздавая всему миру ку­дрявые завитки курящегося ароматного дыма.

—    … Тебе-е-е славити!

Медленно истекало наружу из храма радостное че­ловечество, и вот уже дошла очередь до княжны Алек­сандры выйти в черное сияние ночи и счастливо вдох­нуть в себя упоительного весеннего воздуха. Она чув­ствовала, что всем сердцем влюблена в своего жениха.

И у нее закружилась голова от восторга… Ах! — чуть не упала она навзничь на руки Евпраксии и тотчас от души рассмеялась, прежде чем подхватить дальше ми­лую сердечную стихиру крестного хода, которую уже пели в четвертый раз. Тут ей в голову заскочила шаль­ная мыслишка: загадать, сколько раз споют «Воскре­сение Твое, Христе Спасе…», покуда возвратятся в храм, столько у нее будет от князь Александра сыни­шек. Е-ди-и-и-ин… Два-а-а-а… Три-и-и-и-и… Четы-ы-ы-ыре… Уже хорошо! А еще только половину храма обошли. Пя-а-а-ать… Ше-е-е-есть… Се-е-е-едмь… О-о-о-о-о-смь… Ух ты! Как у Всеволода Большое Гнездо. Ну, еще больше! Де-е-е-евять…

Столько родила на свет ее будущая свекровина, двоих, правда, уж нет на свете, но зато еще один ожи­дается, ради которого Феодосия Мстиславовна не мо­жет на свадьбу сына в Торопец приехать, сидит в Нов­городе, бережется.

Де-е-е-есять… Единона-а-а-адесять… Двана-а-а-а-адесять… Ну хватит же, достаточно!

— Воскресение… — начал было в очередной раз запевать идущий впереди Михаил своим милым, еще детским голосом, — ух, так бы и расцеловать его! — но епископ знаками показал, что хватит. Крестный ход вошел в притвор, к закрытым дверям храма, и остано­вился. Епископ возгласил «Слава святей…» Начина­лась пасхальная утреня. Тут уже пели «Христос вос-кресе из мертвых».

Дванадесять, значит. Хороню-то как!

Княжна тотчас спохватилась и покраснела от сты­да — ведь гадать и загадывать грех! Да еще на таком загадывать — на пасхальной стихире!.. И ведь только что исповедовалась. Как же теперь причащаться? На­до снова каяться…

Князь Александр как держал хоругвь одною десни­цей, так и посейчас продолжал держать. Ох и силуш­ка в нем! Этак он и ее, жену свою, на одной руке дер­жать сможет? Надо будет попросить его потом. Боже ты мой, неужели она ему женой станет? И верится и не верится. За что же счастье такое? Ей, загадывалыци-це, грешнице, которую и к причастию нельзя допус­тить, а не то что… Но, думая так о себе, княжна Алек­сандра где-то в глубине души ничуть уже не сомнева­лась в том, что ей, и только ей назначено судьбою быть самой счастливой невестою и суждено дать счастье са­мому главному жениху на всей Руси Великой.

Глава шестая

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Онвсе время поглядывал в ее сторону, и всякий раз веселое волнение охватывало его — хороша, очень хо­роша! Нигде не сыскать лучше девушки, чем высва­танная им Саночка. И когда он нес тяжелую хоругвь, то загадал себе, что если не устанет десница, не потре­бует помощи другой руки, значит — по всей жизни пронесет он любовь свою к будущей жене. Что такое любовь, он понимал смутно, но разве это постоянное и необоримое желание всегда смотреть в ее сторону не есть любовь? Еще ему хотелось, чтобы она встала нож­ками ему на ладонь, а он вытянул вперед руку и нес ее так. Разве это не любовь?

Когда входили в храм, ему уже очень тяжело было держать в руке хоругвь, но он вытерпел и донес ее до самой ячеи, в которую она вставлялась древком и ос­тавалась там до следующего Крестного хода. Он тотчас хотел перекреститься, но десница затекла и уже не слушалась. Он даже рассмеялся от непривычного ощу­щения — никогда такого не бывало, чтоб рука да не стала слушаться. Взглянул снова на княжну Алексан­дру и вновь встретился с нею трепетным взором. А ведь еще целая седмица до свадьбы!

—    Христос воскресе! — возглашали с амвона епис­коп и другие служители.

—    Воистину воскресе! — спешило, как можно громче, отозваться все человечество в храме, как мож­но бодрее и радостнее. И Александру казалось, что в этом единодушном всеобщем возгласе, в котором все голоса сливаются воедино, ему удается услышать то­ненький голосок полоцкой княжны, привезенной ему в наилучший подарок к Светлому Христову Воскресе­нию. И это ее трогательное «и» — «вой-истину» — од­новременно и детское и очень женственное — волнова­ло его до такой степени, что он даже испугался — как же так, Пасха Христова, а я не о Господе думаю и вос­торгаюсь, а об этой девочке, которую лишь второй раз в жизни вижу. Прости меня, Иисусе Христе! Ты был со мною со дня моего рождения, ласково заботясь обо мне и оберегая меня с помощью ангела-хранителя, а я вме­сто того, чтобы думать только о тебе, думаю о ней, о моей Саночке…

—  Христос воскресе! — в который уж раз воскли­цали на амвоне, и Александр Ярославич спешил загла­дить свою вину перед Господом, всю душу вкладывая в изъявление великой преданности и любви к Нему:

—  Воистину воскресе!

И две слезинки, как искорки из бушующего кост­ра, высверкивались из глаз Александра, мгновенно высыхая, настолько были горячи. Он попытался за­ставить себя больше не думать о невесте, полностью сосредоточившись на самой главной в году церковной службе, что стоило ему немалого труда: все рассыпа­лось, когда шея сама собой поворачивалась, а взгляд невольно пускал стрелу свою в заветную цель и безо­шибочно находил ее — вон она — необыкновенная — глаза, как бирюзовое пламя, рот полуоткрытый, да не­ужто можно утерпеть до свадебного дня?!.

А надо терпеть. Время долго тянется, да быстро пролетает. Глядишь, и дождешься ты, влюбленный юноша, заветного часа. Смотри-ка, ведь еще недавно кругом церкви с Крестным ходом шли, а вот уж и Сло­во огласительное Иоанна Златоуста епископ Мерку­рий читает. Скоро литургия начнется, потом и вся ночь Великая минует, да так и вся Светлая седмица в праздничных радостях проскачет.

И снова, стараясь не думать о Саночке, он тихо шептал вместе с епископом волшебное Златоустово Слово о Пасхе, давно уж наизусть знаемое:

— Ад, где твоя победа? Смерть, где твое жало?

Во время литургии ему удалось побороть себя и ду­мать больше о воскресении Христовом, он смотрел на икону, и, как часто с ним бывало, Господь стал казать­ся ему живым, а не изображенным.

Наконец началось причастие. Александр, как все­гда, с трепетом приблизился к чаше.

—    Причащается раб Божий Александр во имя От­ца и Сына и Святаго Духа, — произнес Меркурий и внес лжицу в уста Ярославича. В сей миг все внутри у князя взыграло, святое тепло разлилось по груди, он приложился губами к подножию чаши и отошел к сто­лику с теплотой22 и просфорами — самым вкусным, что есть на свете. Стал есть хлебец, запивая теплотой, замешанной на сладком красном вине. И потом так и остался стоять возле этого столика в ожидании своей невесты. Наконец и она вкусила Святых Тайн и подо­шла сюда. Он любовался, как она преломила просфору своими тонкими пальцами, как погрузила ее в неж­ные уста, как стала жевать, запивая теплотой из золо­той чашечки, глядя на Александра с любовью. И дож­давшись, покуда она закончит, жених подошел к ней и радостно сказал:

—    Христос воскресе, Саночка!

—    Воистину воскресе! — тихо и зачарованно ото­звалась Александра, и он, приобняв ее, троекратно по­целовал, стараясь попасть губами как можно ближе к ее губам. Она восхитительно благоухала, как пахнет свежее, покрытое росой поле. В миг пасхального поце­луя глаза ее закатились, и она едва не упала в обмо­рок, а когда он отпустил ее, шатнулась в сторону, но устояла и нетвердой походкой вернулась туда, где простояла всю службу.

У него самого в голове закружилось, будто он вы­пил добрый кубок хмельного пива. А уже подходили к нему христосоваться — отец и братья, другие родст­венники, гости-князья, соратники в боях, вот подо­шел и будущий тесть:

—    Христос воскресе, Александре Ярославичу!

—    Воистину воскресе, Брячиславе Изяславичу!

—    А я тебе таких соколиков и ястребов в подарок привез, что все зудит, невтерпеж показать! — выпалил князь Полоцкий, и видно было, что он не хотел гово­рить этого, а само не утерпелось и сорвалось с уст.

Александр рассмеялся, и ему тоже невтерпеж ста­ло поглядеть на ловчих птиц, до которых он был стра­стный любитель.

—    А прямо сейчас, после крестоцелования, можно?

—    Конечно, можно! — радостно воскликнул буду­щий тесть. — Я прямо сейчас повелю отнести их всех к тебе в хоромы, а тотчас след за крестоцелованием мы туда и отправимся!

В сей миг Александру показалось, будто между ни­ми нет или почти нет разницы в возрасте — таким юношеским воодушевлением пылало лицо сорокалет­него Брячислава. И с того мига все его мысли стали вертеться вокруг соколиков и ястребов, каковы там они, непременно должны быть очень хороши, раз Брячиславу так не можется их поскорее предъявить.

— Господи помилуй. Господи помилуй. Господи помилуй… — пытался он по наущению писаний Вла­димира Мономаха отогнать от себя суетные мечтания, но думы о ловчих птицах назойливо терзали его душу, не давая бедной прорваться к божественному. Эти меч­ты мешались с мечтами о невесте, наделяя образ Са­ночки нарядным кречетовым оперением — белоснеж­ным с пестринами, пушистым и трепетным. И уж ка­залось, крестоцелование не наступит вовеки.

Но наконец наступил и этот прощальный час пас­хальной ночи, когда человечество потянулось к зна­менитому кресту епископа Меркурия, который почитался чудодейственным — зрячим. В концы его были залиты частички святых мощей апостола Андрея Первозванного, Словенских учителей Кирилла и Мефодия, а также святой Анны, супруги Ярослава Муд­рого. И когда кто-либо подходил к этому кресту для целования, епископ Меркурий сквозь крест видел, какую болезнь следует исцелять или какой недоста­ток исправлять в человеке сем. Александр раньше только слыхивал о чудесах епископа Смоленского и теперь очень волновался, что скажет Меркурий, просветив его с помощью зрячего креста. А Мерку­рий уже накладывал крест на подходящих к нему людей, говорил им что-то, а некоторых даже побивал легонько концами креста по голове, по рукам или по груди, а то и по животу. Впереди Александра шли два его стрыя, Борис и Глеб Всеволодовичи, отец очу­тился далеко перед ними, и Александр видел только, как Меркурий постучал отцу по голове крестом, а что сказал при этом, не слышно было. Вот подошел стрый Борис, встал перед зрячим крестом, и Мерку­рий молвил ему:

— Ушами лишнее слышишь. Такое, чего и нету.