Невская битва

Александр зачарованно смотрел на ее рождение, бо­ясь даже вдохнуть и выдохнуть. Ужас перед пришель­цем с того света более не сковывал его сердце. Ему хоте­лось лететь птицею, скакать на коне во всю прыть, и от­куда-то явился конь, и Александр уже мчался на нем по долине, пуская стрелу в оленя, и хлынул теплый лет­ний дождь, рокотнул в отдалении тихий и незлобный гром, а олень все мчался, и стрела летела у него над го­ловой, не умея обогнать стремительного зверя…

Ярославич проснулся, стряхнул с себя наваждение сна… Бывает же, что приснится такое! Инок Алексий… Что-то такое помнилось, как некий растерявшийся мо­нах робко благословил его на холме над Клещиным озе­ром… А как чудно он прошел сквозь свечу…

Юный князь встал и поглядел на стол. Он думал, что уже рассвет, а это на вителе свечи, потушенной вчера перед сном, веселилось чудесное пламя.

— Бог ты мой… — испуганно прошептал Алек­сандр. Но в следующий миг испуг сменился восторгом и радостью — в сердце юноши крошечной капелькой родилось и занималось точно такое же восторженное пламя, какое горело свечою, стоящей на столешнице под образами.

Он глубоко вдохнул, дав сердечному пламени боль­ше воздуха, чтобы оно могло заняться еще более. Ему стало весело и так легко, что, казалось, только вскочи и распрокинь руки — непременно полетишь!.. И Алек­сандр вскочил, но не раскинул, а прижал руки к груди и метнулся к образам. И сердечная молитва птицею вырвалась из уст Ярославича. Горячо потекла к ико­нам, к пламени свечи и к огоньку лампады, который как будто взбодрился при виде свечного огня, обретя друга, вырос и тоже стал радостным и торжественным.

Не заметив как, Александр уже стоял на коленях, и две счастливые слезы сладко стекали по его щекам.

Он вдруг испугался, что слишком ярко разгорелось пламя свечи, озаряя образа уже желто-жарким све­том, золотистым, весенним… А оказывается, это рас­свет пришел в оконце, по-господски властно и небреж­но ступив в Александрову горницу.

Чижики и щеглы весело попискивали в своих кле­точках, радуясь наступлению нового дня.

Лучезарный Ярославич вскочил с колен, но молитв он знал много, и они не кончались, живыми птицами излетая из уст его, тесня одна другую, спеша распря­мить крылья и выпорхнуть. Ибо нет смерти, а есть вечная весна Господня!

Но вот уже и последние пташки вылетели из клети Александровой груди, и все остатки слез давно высох­ли, князь глубоко вздохнул и напоследок еще раз про­пел праздничный тропарь «Днесь спасения нашего…» и, целуя руку Богородицы на иконе, еще раз повторил:

— Радуйся, благодатная. Господь с тобою!

Потом он собрал несколько имеющихся в опочи­вальне лампадок, добавил в них масла, расправил ви-тели и осторожно одарил каждую лампадку огнем от свечи, зажженным благовестником Алексием. Он уже нисколько не сомневался в подлинности предрассвет­ного явления.

А когда лампадки ожили, Александр расставил их по всей горнице и стал одеваться — намотал на ноги чулки, сменил сорочицу, подпоясался новым ремеш­ком, выглянул из опочивальни и громко воскликнул:

— Савка! На голубятню!

Глава третья

ПТИЧИЙ ПРАЗДНИК

А я-то уже и не спал. Тотчас вскочил и проворчал: — Кому Савка, а кому — Савва Юрьевич. Но на самом деле-то мне стало очень весело. Я все­гда ворчу на него, чтобы он тоже не очень разбаловался, но, вообще, когда он появляется, тут уж, братцы, такой свет светлый, что знай гляди во все глаза!

На голубятню! С превеликим удовольствием. Быст­ро оделся, шепча «Отче наш» и «Ангеле Божий». Трижды перекрестился на образа Богородицы и Саввы Стратилата и громко спросил:

—    Славич! Кого-нибудь еще возьмем с собою?

—    Бысю буди, — отозвался князь из-за своей двери.

—    Чего меня будить? Я уже встал, — появился тут как тут Сбыславка, уже одетый и веселый, как мы. «Пию-пи, чет-чет», — возясь, восклицали чечетки в клетке, которую он нес. Я взял свою клетку, в кото­рой нетерпеливо чечекали славки и переговаривались синички, стал их перелавливать и пересаживать в Бысину, к его чечеткам. Перепуганные пташки даже за­теяли между собой битву, но не смертоносную.

Тут и Александр наконец вышел из опочивальни со своей клеточкой, там у него возились щеглы и чижи­ки, которых я тоже пересыпал в общий садок.

—    Ну, с праздником, Славич, — сказал я, кланя­ясь князю, — с Благовестью тебя! Как спалось-то?

—    Благовестно, — ответил, а сам так и светится улыбкой. Так мы втроем и отправились на дворцовые верха, где у нас была устроена голубятня с птицами десяти разных пород. Однако же, и подморозило за ночь, солнце теперь боролось с холодом, но в одних сорочицах нам было не жарко. Хладостойкие голуби си­дели нахохлившись, а теплолюбивые, завезенные из Фрязей колумбики, были припрятаны в особой теплой горнице у ловчего Якова.

Ох и хорошо же сверху смотреть на город, особенно в такое утро! Снег так и сверкал, будто озеро от края до края. Недолго ему оставалось, еще немного — и пой­дет сок! А тут еще скоро уж Пасха, а за Пасхой — свадьба. Хорошо!

—    Кем начнем? — спросил Быся.

—    Загадаем, — предложил князь. — Кто щегла вытащит, тому всю жизнь предстоит в аксамитах щеголять. Кто славку достанет, тому славы много до­стать.

—    А кто синицу? — спросил я.

—    Тому дома сидеть, синицу в руке держать, — засмеятся князь.

—    А кто чечетку?

—    Тому только болтать без дела, а дела не делать.

—    Ну а чижика?

—    Тому чижиться, — загадочно ответил Ярославич.

—    Это как же? — переспросил Быся.

—    Аи увидим опосля, — еще загадочнее сказал Александр. — Ну, давай мне садок, я первый буду брать.

Он взял у Быси птичий садок и, не глядя, сунул ту­да руку, схватил из пернатого колготанья одну трепе-туху и вытащил ее. Чуть приоткрыл пальцы узнать, какого она звания. Оказалась славочка. Она возму­щенно молвила: «Чек-чек!» Александр рассмеялся и выпустил птицу, осенив ее вдогонку крестным зна­мением.

—    Кому ж еще славы достать, как не тебе, Славич! — сказал я, чуя, что мне попадется что-нибудь не­путевое. Только бы не синица — кому охота дома си­деть!

—    Теперь ты, Сбыслав, — велел князь.

Быся со вздохом залез в садок и вытащил другую славку. Ох и удачливый новгородец. Кинул ее в небо и присвистнул вслед лихо. Настала моя очередь. Сла­вок там еще оставалось три. Ну дай Бог и мне! Я запу­стил руку в клеточку, в пальцы меня клюнуло сразу несколько клювиков, перья щекотно отмахнули запя­стье. Схватил, будь кто будет, и вытащил трепещущее тельце. Хоть бы славка, только бы не синичка!

—    Чижик! — весело воскликнул князь, когда я разжал два пальца. Так и есть — чижище окаянное!

—    Ну и лети себе, — отпустил я птаху без благо­словения и без свиста. — Стало быть, что ж, мне всю жизнь теперь чижиться? — спросил чуть не плача. — Хоть бы ты, Славич, растолковал, что сие означает.

—    А вот по тому, как ты будешь жить на свете, мы и узнаем, что сие значит — чижиться, — лукаво под­мигивая Бысе, продолжал потешаться надо мною Александр. Я хотел было рассердиться, но тут внизу на площади увидел белые плащи с черными лапчаты­ми крестами — вчерашних немецких риторей, при­ехавших поглядеть на молодого князя Александра из

своей Ливонии. Сами надутые, а глаза так и бегают ту­да-сюда, где бы над ними потехи не сделали. И говорят так надменно…

—    Гляньте! — сказал Сбыслав, тоже заметив нем­цев и указуя на них. — Ливонцы давешние.

—    А я их первый заметил, — толкнул я Бысю, да чуть не спихнул вниз с голубятни.

—    Ну немцы и немцы, что ж такого, — молвил Александр, вычерпывая из садка прочих птиц и под­брасывая их в небо ради светлого праздничка.

—    И то правда, — поддакнул Сбыс, беря из рук Александра клеточку и тоже пополняя небо птичьим отродьем. — Одно слово: папежники.

—    Это ты хорошее слово придумал, — понрави­лось князю. — Папежники! Так и будем звать их.

—    А правду говорят, что они в два Святых Духа ве­руют? — спросил я, пытаясь отнять садок у Сбыслава.

—    Почти правда, — отвечал ученый князь наш. — По их правилу веры Дух Святый исходит и от Отца, и от Сына. На том мы с ними и спор начали, потому что они своенравно нарушили установления святых отцов вселенских соборов.

Я наконец отнял у Сбыся клетку с остатками пер­натой дружины и тоже поучаствовал в разбрасывании благовещенских гонцов — пусть принесут весну, да поскорее. Тут мне почему-то припомнился Перея-славль, и я сказал:

— А помнишь, Славич, как у нас мертвые птицы с небес сыпались? В то самое лето, когда Батыевы змеельтяне потом на Русь притекли. Накануне о Великом посте, что ли…

—   Помню, точно, о Страстной пятнице то было, — сказал князь. — Ты, вот что, Савушка, после церкви отправляйся в сторону Селигерского озера, по дороге, и поищи там мертвое тело монаха. Авось, сыщется та­ковое. И аще найдешь, вези его по моему приказу сю­да в Торопец.

—   С чего бы ему там оказаться, мертвому монасю? — удивился я.

—   Ты не спрашивай, а делай, как я велел. Если найдешь, я тебя вознагражу.

—   Коли так, то поеду… Только я ведь не для на­град служу тебе, Славич…

О другой же миг снизу, с площади раздался дикий посвист, каковым может у нас свистеть один только ловчий князя Александра, полочанин Яков. Сей свист его зело знаменит по всей Словенской, и по всей Залес-ской, и по всей Нижней, и по всей Русской земле12 .

Прошлым летом приезжали в Полоцк спорить с Яковом трое. Из Галича некто Ростислав, из Киева Димиша по прозвищу Шептун, да мой братан из Вла­димира, Елисей Ветер. Да куды там! Ни один из них и в полсвиста не осилили противу того, как полоцкий ловчий засвистать умеет. А когда мы поехали в По­лоцк сватать Брячиславну, то сразу после того, как разрушили сыры, Брячислав Изяславич расщедрился и говорит:

— Проси, князь Александр, чего хочешь в пода­рок.

А наш умница Славич возьми да и сразу ему:

— А отдай мне в услужение своего ловчего Якова. Мне такого ловчего зело не хватает. А коли не понра­вится ему у меня — обещаю обратно в Полоцк отпус­тить.

Так Яков оказался в нашей дружине и покуда не помышлял о возвращении в Полоцк.

В сей же миг тем посвистом с площади Яков хотел привлечь князя к себе — стало быть, люди не сведали, где Александр.

— Что свищеши мене? — отозвался своим зыч­ным, трубным голосом князь.

Но тотчас на голубятне объявился новгородский слуга княжий Ратмир:

—    Свит Леско Славич! — со смехом обратился он к Александру со своим новгородским выговором: вме­сто «свет» — «свит». — Там от западныя страны гость тебя поглядеть желает. Важного чина — сам дидманливонских риттаров. Именем — Андрияш… Не то

Вельвель, не то Венвен… Успиешь принять сию нерусь прежде церквы?

—    Успи-и-ию, — передразнивая Ратмирку, отве­чал Ярославич. Он был вельми весел и, спускаясь с го­лубятни, еще пошутил: — Ишь ты, поглядеть желает! Будто я царь Соломон, а он — царица южичская.

—    Южичская, это какая? — спросил я, любопыт­ствуя. — У которой ноги гусячьи оказалися?

—    Она самая, — ответил Ярославич. — Иначе рекомая савской. Твоя, стало быть. Это ж ты у нас — Савва…

Глава четвертая

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Андреас фон Вельвен взял на себя смелость, на­звавшись магистром Тевтонского ордена. Впрочем, ча­стично он имел на то право, ибо гроссмейстер Герман фон Зальца считал его своим преемником и даже на­зывал юнгмейстером — малым магистром. К тому же Ливонская комтурия ордена была сейчас одна из са­мых могущественных, лучшие рыцари устремлялись в Ливонию в жажде завоеваний на восточных землях.

Еще в прошлом году Герман приехал к Андреасу в Ригу, и они вместе стали строить большие планы в отношении восточных земель. Время наступало самое подходящее — обессиленные и истомленные та­тарскими грабежами русские князья сейчас не могли оказывать сильного сопротивления натиску герман­ского духа и германской мышцы. Гардарика13 стонала от нашествия Батыя.

Вскоре после Рождества гроссмейстер стал сильно хворать — с каждым днем теряя и теряя жизнь из сво­его изнуренного походами и путешествиями, постами и пиршествами тела. Теперь, узнав о предстоящей свадьбе князя Александра, Герман отправил Андреаса в Новгород, чтобы тот мог собственными глазами уви­деть, каковы дела в Гардарике и можно ли начинать расширение ордена на восток.

Помимо собственной свиты, юнгмейстера сопро­вождали шестеро замечательных рыцарей. Трое давно уже принадлежали к благословенному Тевтонскому ордену Пресвятой Девы Марии — Эрих фон Винтерха-узен, Габриэль фон Тротт и Йорген фон Кюц-Фортуна. Трое других лишь в прошлом году вступили в братство Германа фон Зальца. До этого они были членами брат­ства Меча и Креста, швертбрудерами, как они себя именовали — братьями по мечу, или меченосцами. Но их орден, просуществовав тридцать пять лет, потер­пел сокрушительное поражение от литовцев и земгаллов, и его немногочисленные остатки вынуждены бы­ли присоединиться к главному германскому ордену.

Этим троим Андреас не очень-то доверял, но гросс­мейстер приказал взять их с собой, чтобы в путешест­вии проверить, действительно ли они верны Марие-нордену.

О Гардарике Андреас знал много, но не вполне до­статочно. Многим тевтонам нравилось распускать слу­хи о том, что там живут дикари, питающиеся челове­чиной. Но на самом деле все знали, что русы вполне об­разованны, рьяно исповедуют христианскую веру, хотя и столь же рьяно сопротивляются вхождению под покров папской власти. Впрочем, и сами германцы не­когда яростно воевали с папством во времена императора Генриха IV, не желая подчиняться. Но с тех пор прошло немало времени, завоевание святых земель Па­лестины и Сирии примирило тевтонов с властью папы.

Новгород восхитил тевтонских рыцарей своим ве­ликолепием и мощью. Заросшие шерстью людоеды им нигде не попадались, храмы полнились верующими, и даже встречались люди, весьма сносно владеющие германской речью. О развитости новгородского обще­ства свидетельствовала и его многослойность — Анд-реас насчитал до двадцати разных сословий, чего ему нигде доселе не доводилось наблюдать.

В Новгороде князя Александра путешественники уже не застали и направили копыта своих лошадей дальше на юг — в крепость Торопец, расположенную в точке схода границ Новгородской земли, Смоленско­го и Полоцкого княжеств. Здесь и должна была состо­яться свадьба.

Первые впечатления юнгмейстера не утешали — западная, или словенская, Гардарика, по которой он путешествовал со своим крепким отрядом, представ­ляла собой цветущий и богатый край, население кото­рого явно способно было отстоять свое богатство и бла­гополучие. Рыцарей всюду привечали, щедро корми­ли и поили, беря весьма небольшую мзду. За неделю езды они потратили столько, сколько в Европе им хва­тило бы дня на два. Русичи постились строже, чем ев­ропейцы, но по просьбе тевтонцев без смущения при­носили им рыбное и молочное. А в скором времени ожидалось окончание Великого поста и обильное раз­говение, о котором рыцари только и говорили в по­следние дни.

В Торопец они прибыли в канун Благовещения, обозначили свое прибытие и разместились в одном из странноприимных домов с весьма обширными жилы­ми помещениями. На другой день ни свет ни заря хо­зяева разбудили их громкими восклицаниями:

— Гавриил! Гаврила идет! Гаврилу встречайте!

Оказалось, именно так тут положено было начинать этот праздник. С шумом русы вносили клетки с птицами, и этих птиц следовало выпускать на волю, на что Йорген фон Кюц-Фортуна, будучи птицеведом, проворчал, что при таком морозе мало кто выживет из выпущенных птиц, привыкших за зиму к домашнему теплу. Но спорить с местными жителями тевтонцы не стали и охотно вовлеклись в общий настрой праздни­ка. К тому же двое рыцарей оказались «Гаврилами» — Габриэль фон Тротт и бывший швертбрудер Габриэль фон Леерберг. За это им в волосы воткнули перышки и пушинки и первыми разрешили выпустить птиц на волю. Впрочем, вскоре появился священник, кото­рый, строго прикрикнув на преждевременно праздну­ющих, сказал, что птиц следует выпускать не до, а по­сле праздничной литургии.

И все же с утра у рыцарей было приподнятое наст­роение, с коим они и отправились на прием к Алексан­дру. Об этом русском князе ходили слухи, что всякий, кто хоть раз его увидит, уже не может потом забыть, настолько он хорош собою, умен, крепок и могуч. Да­же привирали, будто от него исходит некое сияние, и что многие, увидев Александра, навсегда остаются при нем служить.

Когда пришли ко княжьему двору, Андреаса по­стигло небольшое разочарование. Выяснилось, что Александр, стоя на крыше дворца, в эти утренние мгновения занимается нечем иным, как разбрасыва­нием птиц по небу. То есть тем же самым, чем и про­столюдины. И это при том, что даже их священник по­рицал долитургическое птицебросание. Это уже как-то не вязалось с образом ревностного христианина, каковым сплетники рисовали Александра. К тому же некий молодой муж весьма неучтиво пытался при­влечь к себе внимание русского князя оглушительней-шим свистом. Доводилось Андреасу слыхивать моло­децкие посвисты, но чтоб такой громкости…

Далее гостей повели в просторную палату, где не­которое время пришлось ждать стоя и где им подали лишь по бокалу воды, едва разбавленной вином. Лег­кое праздничное настроение заметно поубавилось, и теперь Андреаса раздражали перышки и пушинки, так и оставшиеся в волосах у Леерберга. Вот ведь, дру­гой «Гаврила», Кюц-Фортуна, тот вовремя убрал эту чепуху с головы и теперь выглядел чинно, как и подо­бает настоящему тевтонскому рыцарю.

—    Вы бы убрали это из своих волос, — сделал юнг-мейстер замечание бывшему швертбрудеру.

—    Зачем?.. — беспечно отмахнулся тот.

В следующее мгновение в палату летящим шагом вошел тот, о котором не зря говорили, что вид его вы­зывает восхищение. Андреас фон Вельвен невольно ахнул и вынужден был тотчас сделать вид, будто зака­шлялся.

Пред тевтонцами явилось истинное чудо природы — это был очень высокий и стройный человек с лицом пре­красного юноши, но с посадкой и повадками зрелого и могучего льва. Одет он был в неяркие, но дорогие одежды — на нем был плотный льняной кафтан, ши­тый по верху и на рукавах золотыми бегущими в раз­ные стороны хвостатыми крестиками, поверх кафта­на — темно-красный плащ из очень дорогого аксамита, на ногах — красные сапожки, голову венчала златотка­ная шапочка, отороченная куньим мехом. Тридцати­летний юнгмейстер знал, что Александр на одиннад­цать лет моложе его, и сначала даже хотел заговорить с ним как с мальчиком, которого взрослые хотят пред­ставить взрослым. Но с первых же слов разговора Анд­реас стал смущаться, как будто разговаривал с Герма­ном фон Зальца или даже с самим императором.

Александр заговорил красивым мужественным го­лосом, в котором любезность одновременно сочеталась с милостивым снисхождением, и это нельзя было не почувствовать. Даже сама словенская речь не звучала в его устах дико. Напротив, только теперь фон Вель­вен услышал, насколько она мелодична и величест­венна.

Быть толмачом вызвался другой бывший мечено­сец Михаэль фон Кальтенвальд, превосходно владев­ший русским наречием:

—    Александр говорит, что весьма рад видеть бра­тьев во Христе Боге и даже не сердится на нас за то, что мы не приезжали к нему в гости раньше.

—    Каково! Не сердится!.. — возмутился юнгмей-стер. — Передай ему, что и мы не сердимся за то, что он до сих пор не признал власть папы и не вступил в наш славный орден Пресвятой Девы Марии.

Александр, когда ему перевели, улыбнулся так, как взрослый улыбается ребенку, если ребенок скажет некую глупость, желая произнести что-то умное. Он заговорил еще ласковее. Кальтенвальд переводил:

— Он говорит, что оплошность легко поправить. Для этого достаточно папе вступить в истинную Хрис­тову Церковь, а после того ордену Пресвятой Девы Ма­рии прийти на службу к нему, то бишь Александру, и вместе противоборствовать насилию иноверных измаильтян, коих военачальник Батый.

Андреас вспыхнул от возмущения — да он дерзок и излишне самоуверен, сей юноша!.. Чуть было не вы­палил это, да помнил про слухи о том, что русы способ­ны к языкам и многие могут знать тевтонскую речь.

— Переведи ему, герр Михаэль, что мы подчиня­емся одному только Господу и оттого носим гордое зва­ние Божьих рыцарей. Таков наш устав, основанный еще в те славные времена, когда наши предки сража­лись с сарацинами, отвоевывая у них Гроб Господень, на котором зажигается Святый Огнь.

Не успел он домолвить это, а Кальтенвальд не ус­пел начать переводить, как лицо Александра озари­лось странным светом, который нельзя было не заме­тить даже раздраженному на русского князя рыцарю Андреасу фон Вельвену. Таким сиянием светится верх горящей свечи, а у человека его можно наблюдать лишь в самые торжественные мгновения — в лучшие мгновения битвы, в пылании любви или в духовном молитвенном восторге. Без сомнения, Александр по­нимал тевтонскую речь, но скрывал это. Выслушав пе­ревод, он легонько поклонился Андреасу и ответил: