Невская битва

Весь день шел он, останавливаясь лишь чтобы под­крепить силы куском хлеба и глотком вина. И до само­го вечера не попадалось ему жилья. Только когда сов­сем стемнело и он уж отчаялся, вдруг увидел довольно большой дом, окруженный богатой изгородью. Подо­шел к воротам, набравшись смелости, постучался, но когда ему открыли — обомлел. Грозного вида ага­рянин взглянул на него и строго спросил о чем-то на страшном своем наречии. Алексий в ответ пробормо­тал разом все, чему научил его Юрий:

— Салям аллейкум, алля юхалик, Русия, Алькодес…

Он ждал, что после этого его в лучшем случае прого­нят, а в худшем убьют, но грозного вида агарянин вме­сто этого вдруг низко поклонился и знаком показал страннику, что его приглашают в дом. Каково же было его изумление, когда в доме он увидел иконы и кресты, красноречиво свидетельствующие о том, что хозяева дома — христиане. Да, так оно и оказалось. Тыча себя в грудь и повторяя: «Русия! Русия! Христианин! Алля юхалик!», он показывал, что на груди у него тоже есть крест. Набежали домочадцы — женщины, мужчины, юноши, девушки, — что-то лопотали, наконец усадили гостя за стол и стали предлагать разные кушанья. Он ел и чувствовал, что проваливается в непреодолимый сон. Так и уснул за столом, с лепешкою в руке.

На другое утро Алексий проснулся рано-рано и об­наружил себя в удобной постели. Он встал, помолился вполголоса, побежал на реку и переплыл туда и обрат­но, в точности как вчера. Вылезая на берег, увидел обитателей дома, высыпавших поглазеть на то, как он купается в ледяной воде. Они восторгались им. Пове­ли в дом, стали снова угощать, а когда он собрался бы­ло в путь-дорогу, грозный хозяин разозлился и стал показывать, что не пустит гостя. Алексий подумал, что торопиться ему некуда, до Пасхи еще ох как дале­ко, и решил немного пожить у гостеприимных агарян-христиан.

Днем он снова ходил купаться в Иордане и вечером тоже. Хозяина дома звали Бутросом, что на местном наречии означало Петр. Он пытался знаками объяс­няться с Алексием, и кое-какая беседа у них получи­лась. Бутрос просил Алексия приучить его сыновей, Фатеха и Саргиса, к купанию в холодной воде, и со следующего дня началось учение.

Через неделю в сопровождении Саргиса и Фатеха русский паломник отправился дальше к заветной це­ли своего путешествия. Спутники были его сверстни­ками, оба веселые и добродушные, они даже приня­лись, в свою очередь, изучать язык своего гостя, и чем дальше шли, тем легче им было объясняться между собой. Их отцу Бутросу понравилась мысль, чтобы сы­новья следовали с русичем тем же пешим ходом, что и он, до самого Алькодеса, как называли Святый Град все агаряне. Смешной был Фатех, с бельмом в глазу, лицом черный, и все время смеялся. Это он придумал такую шутку: что значит Иерусалим? Это как бы та­кое агарянское приветствие русичу: «Эй, рус, салям!» «Вернусь домой — надо будет не забыть рассказать про это», — весело подумал Алексий.

На третий день пути дошли они до Мертвого моря, вода в нем была черная и угрюмая, как бы в память о Содоме и Гоморре, лежащих на дне этого водного пространства. Переночевав в гостеприимном дворе, они рано утром пошли на запад, шли весь день, до са­мой темноты, и ночевать остановились у подножия Масличной горы. Ночью Алексий плохо спал, ему не терпелось поскорее увидеть Иерусалим, и с первыми лучами солнца он отправился один на гору. Подняв­шись, пал коленями в снег и заплакал, ликуя, что пе­ред ним стены Святого Града, а внизу, на западном склоне горы Елеонской, — Гефсиманский сад, в кото­ром Господь был схвачен. Солнце все больше озаряло заснеженные виды Иерусалима, и снова казалось, что находишься не в южных палестинах, а где-то у себя на родине. К тому же и крест над храмом в Гефсимании был православный. Спустившись туда, Алексий по­стучался в ворота крошечного русского Гефсиманского Воскресенского монастыря и был принят двумя мо­нахами. Здесь он поселился, сюда же привел Фатеха и Саргиса. Оказалось, что они не просто арабы, а ара­мейцы; это быстро выяснил инок Василий, знакомый с арабским и арамейским наречиями. С сего дня нача­лась жизнь инока Алексия во Святой Земле.

В первый месяц он ходил по святыням Иерусали­ма, всюду, где хоть что-нибудь было связано со Спаси­телем. Обстановка в городе была мирная, со времени войны между агарянами и латинскими рыцарями многое изменилось; в отличие от свирепого Саладина нынешний султан был слабый, и, случись новому по­ходу франков, они бы без труда возвратили Иеруса­лим. Магометане терпели присутствие в городе и ар­мян, и франков, и русичей, и даже евреев, небольшое поселение которых развивалось в окрестностях горо­да, угрожая стать большим.

Из Иерусалима Алексий отправился в Вифлеем по­клониться местам, где родился Господь. Потом случи­лось ему побывать и в Египте, или, как он тогда назы­вался, в Мисюрь-стране. Фатех и Саргис договорились с купцами, шедшими из Дамаска, и они взяли их с со­бой. Повидал Алексий места, где Святое Семейство спасалось от Ирода — пещерки и колодцы, в которых Иосиф, Мария и младенец Иисус прятались. В городе Александрии русский инок молился о княжиче Алек­сандре — да пошлет ему Господь величие и могущест­во древнего греческого воеводы и царя, только чтоб кончина русского полководца была лучшей. И однаж­ды во сне явились к Алексию святые братья Борис и Глеб. Они плыли в ладье по Клещину озеру, лицами светлые и радостные, и говорили:

— Исполать8 Александру Ярославичу! Мы ему все­гда сопутствовать будем!

И видел Алексий в том сне, что монахи Борисоглеб­ского переяславского монастыря сидят с Борисом и Глебом в одной ладье, лицами столь же светлые и ве­селые. Только старца Иадора среди них он не видел, сколько ни вглядывался.

В Мисюрь-стране видели паломники множество жи­довских жрецов, именуемых раввинами. Страна евреев в те времена находилась далеко на западе, на южном по­бережье Франции, но проклятых Богом изгнанников все равно тянуло назад, в края, где их племя было неког­да счастливо, истребляя и грабя соседние народы. Па­мять о былых великих поживах влекла их вернуться и в Мисюрь, и в Палестину, и в Ливан, и в Сирию. И сул­тан проявил слабость, разрешив множеству раввинов переселиться из Франции в Александрию и Каир.

К Пасхе, с теми же дамасскими купцами, Алексий, Фатех и Саргис возвратились в Иерусалим. Наступил день, о котором так мечтал Алексий, — день, после ко­торого ему можно было возвращаться домой, в родную Русь. В Великую субботу он присутствовал при чудес­ном возжжении Святого Огня, ежегодно вспыхиваю­щего в канун Светлого Христова Воскресения в награ­ду верующим, в назидание маловерным, в укор нехри­стям. И ему достался целый пучок свечей, горящих тем благодатным пламенем, которое поначалу ничуть не обжигало, и когда Алексий проводил тем огнем по бороде и усам, они не зажигались от него, а когда под­ставлял руку, руке не было больно, а только приятно и щекотно.

В Иерусалиме русский паломник приобрел особый сосуд для хранения пламени, туда только нужно было постоянно подливать маслица, и можно идти хоть на край света, неся с собой неугасимую лампаду. Тотчас, на Светлой же седмице, инок засобирался домой. К то­му же и дамасские купцы, очень к нему расположен­ные душой, задержавшись в Святом Граде, возвраща­лись в Дамаск и звали Алексия с собой. Распрощав­шись с добрыми монахами Гефсиманской обители, он, опять-таки с Фатехом и Саргисом, отправился в путь из Иерусалима. Алексий светился от счастья — такие места повидал, таким святыням поклонился. Пасху у Гроба Господня встретил, а главное — вез с собой в лампаде то, за чем отправлял его игумен Иадор.

Обратный путь лежал снова вдоль Иордана. Здесь пришлось проститься с Фатехом и Саргисом. Грозный отец очень обрадовался встрече и умолял Алексия по­жить у него в доме, но инок спешил спасать Святым Огнем родную землю. Да и караван купцов ждать бы не стал.

Повидал Алексий и Геннисаретское озеро. Отсюда дорога сворачивала на Дамаск, куда прибыли к Анти­пасхе. Здесь пришлось немного задержаться, дожида­ясь, покуда двинется другой караван — в Алеппо. Другие купцы, друзья предыдущих, по их просьбе брали Алексия с собой. Живя несколько дней в Дама­ске, инок побывал в домике Анании, где ослепший апостол Павел принял христианство и где жили пер­вые христиане. Побывал и на самом том месте, где Савлу в огненном столпе явился Господь и спросил, почто он гонит Его. Постоял он под той башней, с кото­рой Павла спускали в корзине. Все это ему показыва­ли местные христиане, в основном тоже арамейцы. Среди агарян они оказались наиболее расположены к христианству, да и не мудрено — ведь Господь гово­рил именно на арамейском языке. Много попадалось христиан и среди арабов, но среди арамейцев куда больше. Они были первыми христианами, они и хра­нили огонь первой веры, от которого зажглись огни Иисусовы по всей земле.

В окрестностях Дамаска Алексий видел пещеры и живущих в них отшельников на горе Херувимской, побывал он и в арамейских монастырях на горе Сейд-найе, где константинопольскому василевсу Юстиниа­ну явилась Богородица, и в Маалюле, где скрывалась первохристианка Фекла и где теперь было множество келий с монахами и монахинями. А он и подумать прежде бы не смел, что здесь, в окрестностях одной из столиц магометанских, так безопасно и во множестве сохраняется христианское житие.

В конце апреля, когда о снеге уже и не вспомина­лось, а кругом все цвело и наполняло округу дивными запахами весны, Алексий покинул Дамаск. Через три дня он был в Эмессе, где ему тоже встречались право­славные сирийские христиане, но неподалеку отсюда уже находилась граница с Триполитанским княжест­вом, и потому магометане не очень жаловали тут назо-реев, как они называли христиан.

В начале мая караван прибыл в Алеппо — север­ную столицу Сирии. Отсюда Алексию предстояло не­сти неугасимую лампаду, следуя пешим ходом, наде­ясь на то, что кто-нибудь по пути подвезет хоть немно­го. Но навык ходьбы быстро вернулся к нему, и вскоре он уже шагал себе да радовался, что жив и что Святый Огонь при нем.

В окрестностях Алеппо паломник из Переяславля побывал еще в одном святом месте — на горе Симеона Столпника. Там его поразило величие и размеры хра­ма, возведенного вокруг столпа, на котором Святой Симеон простоял множество лет. Сам столп уже разру­шился наполовину и представлял собой обветшавший камень высотой в три или четыре человеческих роста. Здесь был монастырь с немногочисленной братией, со­стоящей из арамейцев и греков. Пользуясь своими скудными познаниями в греческом и арамейском язы­ках, он все же поведал им о том, что у них в Переяслав-ле тоже был знаменитый столпник Никита, скончав­шийся не так давно — каких-нибудь полвека тому на­зад. Только у него столп находился не на поверхности земли, а под землей. Покидая монастырь Симеона, Алексий от души радовался — будет что рассказать братии Свято-Никитского монастыря!

Дойдя до Антиохии, он далее двигался тем же пу­тем, что и шел в Иерусалим в прошлом году. Ничто не тревожило его; каждое утро, просыпаясь на каком-ни­будь диком ночлеге, он пел от радости своего существования в мире и шел дальше, но на полпути от Икония до Никеи на него напали разбойники-турки.

Монаха схватили, вырвали из рук весь его нехит­рый скарб, а главное — разбили неугасимую лампаду. Не нарочно, а по какому-то невероятному случаю. Один из негодяев взял лампаду в руки, с удивлением разглядывая ее и не понимая, дикарь, почему этот путник тащит с собою зажженный светильник. И ког­да он рассматривал горящее кадило, оно вдруг само выскользнуло из его поганых рук, взвилось и — а-а-ах об камни! Пламя, белое в середине и лиловое по краям, вспыхнуло в рост человека так, что разбойники отпря­нули в испуге и попадали наземь. Только монах Алек­сий, замерев от горя, стоял прямо, как вкопанный в землю столб. Пламя тотчас полностью погасло, а внутри у Алексия все так и горело — горячо и ярко. Турки поднялись, отряхнулись, снова скрутили рус­ского паломника, и началось его рабство.

В первые часы он ничего не чувствовал, кроме опа­ляющего все его внутренности огня. Отруби ему ру­ку — он бы и бровью не повел. Лишь к вечеру жизнь кое-как стала возвращаться к нему.

На другой день его привели в логово разбойников и присовокупили к обществу таких же несчастных, спрятанных в горной пещере. Потом пленников пове­ли дальше на север. Черствая лепешка и пять глотков воды — вот все, что они получали на день. Изможден­ные, еле влача ноги, пленники наконец увидели впе­реди море. Их привели в град Синоп, на невольничий рынок. Отсюда их пути расходились. Теперь все зави­село от того, в руки какого хозяина им предстояло по­пасть — доброго или злого, умного или дурного, бога­того или не очень.

Под утро перед выводом на торги монаху Алексию приснился пославший его в паломничество игумен Иадор. Сон был смутный, Иадор стоял где-то в стороне и был весь в горьком дыму. Алексий лишь чувствовал его присутствие и слышал голос:

— Девятый день… Когда лампада разбилась… Сердце мне стиснуло, и я умер… Накануне причастил­ся Святых Тайн… Сегодня — девятый день… Ничего не бойся… О лампаде не печалуйся… Не плачь о Свя­том Огне… Он уже в тебе самом… И ты донесешь его до Александра… Помяни меня в мой девятый день… Прощай, Алешенька!..

Алексий проснулся и увидел ясное солнечное утро, полное южных запахов, и ему впервые за дни плена стало легко на душе. Пламя горело в нем, но уже не об­жигало, а было таким же ласковым, как в те мгнове­ния, когда его только-только подали ему в Великую субботу от самого Живоносного Огня.

Он сидел на земле связанный, униженный, приуго­товленный к продаже в рабство, и неведомо — кому, но в сердце у него все ликовало, как у самого счастли­вого человека на свете; ведь он получил благую весть от своего духовного отца, дорогого старца Иадора, и жизнь его отселе вновь обретала важный смысл.

В тот же день его продали старому турку, следовав­шему в город Трапезунд, расположенный в противопо­ложном направлении от пути Алексия, лежащего че­рез Царьград Константина. Теперь же его ждали хреб­ты Кавказские.

Все лето Алексий, бывший до сих пор лишь Божь­им рабом, а отныне ставший и рабом человеческим, отбывал всякие трудовые повинности в хозяйстве ста­рого турка — ворочал камни, копал землю, рыл колод­цы, таскал тяжести, ухаживал за садами. При виде господина всякий раб должен был обращаться к нему «бай башкан», что значило «государь мой». Алексий быстро обучился басурманскому наречию. Бай баш­кан стал отмечать его среди прочих рабов за его ум и трудолюбие и иной раз присылал какой-нибудь съе­стной дар — недоглоданную баранью кость или недо­еденное блюдо плова. А когда наступило время, име­нуемое у турок «сон бахар», сиречь — осень, хотя оно никак не отлично от нашего лета, бай башкан решил оказать ему особливую честь. Он подарил его своему гостю, тем самым признав Алексия хорошим рабом и драгоценным подарком, который не стыдно вручить любезному родственнику.

Прощаясь с Алексием, бай башкан ласково махал ему рукой и мурлыкал свои «гюле-гюле-ельведа», то есть «до свидания и прощай», с таким видом, будто облагодетельствовал его.

Увы, родственник не оценил русского раба и по приезде в горное селение, расположенное в иверских горах, отправился просить мира у негодяя, наводив­шего ужас на окрестное население грабительскими на­бегами. Рабы казались ему весьма удобным подарком, ибо не требовали места в арбе и их можно было просто вести на веревке, а сдохнет один-другой — невелика жалость.

Горный разбойник по-свойски встретил миропросителя: принял дары, любезно угостил великолепным обедом, поскольку того требует закон кавказского гос­теприимства, обещал не тревожить покой окрестных иверских жителей и отпустил гостя, одарив его, в свою очередь, хорошими подарками. А когда тот, ве­селясь и радостно напевая, пустился в обратный путь, люди Мышгиза (так звали горного разбойника) напа­ли на него, отобрали дары и перерезали глотку.

Более дикого человека, нежели новый хозяин Мышгиз, Алексий еще ни разу в жизни не видывал. Он и родом был из племени, носящего самое разбойничье по самому звуку своему имя — люди, составляющие разбойничью шайку Мышгиза, назывались нешхаями. Еще они говорили о себе «ичары борзай», что значи­ло — «горные волки». О себе они были весьма высоко­го мнения, вероятно, почитая себя самым главным смыслом мироздания. Воровство, разбой да убийство почитались у них наивеличайшими проявлениями до­блести, а самым унизительным, что мог вообразить се­бе их мужчина, был труд. Если бы деторождение не связывалось с удовольствием, то они и его отнесли бы к разряду труда, и на сем бы пресекся их род. Но чело­веку даны органы детородных наслаждений, и нешхаи считали своим долгом использовать их по случаю и без случая. Когда не было рядом жен или рабынь, они ни­чуть не гнушались содомских мерзостей. И какой-то особой храбростью почиталось у них изловить мальчи­ка или девочку из соседних селений и совершить над ними насилие впятером, а то и вдесятером, доведя жертву до полоумия или до смерти. Словом, всякие дьявольские поступки приветствовались в их звери­ной, волчьей стае. Впрочем, и волки бы постыдились такого родства.

И вот у таких-то нехристей инок Алексий прожил всю осень. Он бы мог весь остаток дней своих провести у них в рабстве и здесь сгинуть кавказским пленни­ком, но, на его счастье, в логово разбойников нагрянул славный витязь Арз из племени апсуев. На этот раз не­шхаи потерпели поражение, и сам Мышгиз пал в бою от десницы Арза.

Каково же было изумление и счастье Алексия, ког­да выяснилось, что витязь Арз, как и большинство ап­суев, был крещен и носил звание христианина под именем Пантелеймона. Освободив пленников, он по­вез Алексия к берегу Русского моря, в град Себастопо-лис, где и проживал сам в той местности, что просла­вилась проповедями Симона Кананита, апостола от двунадесяти, наиближайших ко Христу. Стояла зима, в этих местах малоснежная, только в горах по-над бе­регом моря белело снежное покрывало. Приближа­лось Рождество, и к самому празднику бывший раб турков и нешхаев сподобился прибыть в православ­ный греческий монастырь, лежащий подле могилы святого апостола Симона. Там с греками, армянами да с местными жителями апсуями страдалец и встретил рождение Господа.

Отогревалось тело инока Алексия, намучавшееся в рабстве. Душа же его не нуждалась в обогреве, по­скольку неугасимая лампада горела в ней Святым Огнем. Хорошо было житье в Свято-Симонове, и дал он себе волю пожить тут двенадцать дней.

Тяжелые слухи доходили сюда с востока и полуно­щи9 . Татарский воевода Батый с великим воинством разорял Русские земли, княжество Рязанское покоре­но им, разорено и сожжено, сам Владимир, стольный град русский, взят и уничтожен, а великий князь Юрий Всеволодович пал храброй смертию в битве на реке Сити, где и все воинство его полегло костьми. Другой истребитель народов, именем Мункый, разбив на Волге кыпчаков, шел со своими разбойниками сю­да, в кавказские земли, и уже дошел до Алании, народ которой твердо и крепко стоял в своей христианской вере и готов был весь до единого погибнуть, но не от­речься от Спасителя.

Страшно было слушать об истребительном нашест­вии поганых, и одно лишь утешало Алексия — если сбылось предсказание Иадора про черную тучу Батыя, значит, сбудется и другое его пророчество, про славное будущее Александра, спасителя Земли Русской.

На Крещение Алексий омывался в мощных струях водопада, шумящего неподалеку, в двух шагах от мо­настыря. А уж после этого простился с добрыми брать­ями во Христе и отправился в путь на Русь родную. Шел он берегом моря Русского, обдуваемый зимними ветрами, миновал Питиунт и пришел в края, где обильно селились фряги из града Генуи, ловкие купцы и храбрые мореходы. На их повозках, шныряющих вверх и вниз вдоль побережья, он доехал до города Ни-копсия, принадлежащего племени зихов, принявших Крещение от константинопольских проповедников. Здесь можно было остановиться в греческом монасты­ре и пожить в нем пару деньков, пережидая, покуда иссякнет особенно лютый ветер с моря.

Простясь с гостеприимными зихами, далее Алек­сий шел через земли шапсугов и касогов, а когда до­шел до пределов тмутараканских, тут ему добрые лю­ди подсказали не ходить в главный город Матарху, потому что тамошние генуэзские фрязи стыда не имеют и торгуют со всем Кавказом, покупая рабов и увозя их на невольничьи фряжские рынки — в Геную, в Вене­цию, во Флоренцию. Там Алексий в рабах еще не был, но и не очень-то ему хотелось, а потому до самого Дона он шел, старательно обходя всякого подозрительного человека, всякий разъезд; здесь и Великий пост насту­пил, и нагостился инок Алексий всласть! Как он пере­сек степи половецкие и добрел до рязанской украи-ны", одному Богу известно, да и сам паломник едва ли смог бы толком обсказать. Но случилось так, что в праздник Сретенья он встретил русского человека, сообщившего ему, что он уже идет по землям Рязан­ского княжества.

Дальше начались для Алексия такие страшные дни, что даже само рабство в нешхайских горах пока­залось ему сущим пустяком по сравнению с ужасом зрелищ, открывшихся его взору в разоренной Русской земле. Не просто Великий, а Величайший пост при­шел к нам, и Русь Святая стала огромной и страшной скудельницею, где всюду над трупами кружили вра­ны, и некому до сих пор было убрать те трупы, обгло­данные и обветренные белые костяки человечьи…

Дойдя до столицы Рязанского княжества, Алексий удостоверился, что сей столицы более не существует. Некогда мощный град обращен был в пепелище, явля­ющее собою обугленного мертвеца, покрытого снеж­ным саваном. Все, что могло спастись, укрылось в ря­занском Переяславле, расположенном на Оке ближе к Коломне. Там Алексий нашел остатки былого рязан­ского величия и услышал повесть о нашествии Батыя. Прошлой осенью, когда Алексий брел через Сирию и прикладывался к деснице Иоанна Крестителя, вой­ско Батыя пришло на Русь, и Юрий Рязанский пер­вым встретил его, не поддержанный другими русски­ми князьями, включая и самого великого князя Юрия Всеволодовича. Батый требовал отдать ему невестку Юрия, красавицу Евпраксию, жену княжича Федора.

Во всех Русских землях она признавалась наипервей­шей красавицей. Сам Федор, отважно отвечавший по­ганому пришельцу, что русские не показывают жен своих злочестивым язычникам, был убит. Евпраксия же, узнав об этом, бросилась из окна терема на землю и разбилась вместе с младенцем Иванушкой.

Потом была сеча, погибель воинства рязанского, взятие Рязани и истребление всего населения. Далее Батый взял и пожег Коломну и Москву, а в те дни, ког­да Алексий дошел до Иерусалима, он явился под сте­нами стольного града Владимира и воздвигнул ставки свои напротив Златых Врат. Готовя захват города, Ба­тый уничтожил Суздаль, истребив всех жителей, и лишь священство, иноков и монахинь зачем-то за­брал в полон. Двоюродный брат Александра Ярослави-ча, Всеволод Юрьевич, находясь во Владимире, при­нял монашеский постриг вкупе с супругой Агафьей, епископом Митрофаном, роднёю и всеми приближен­ными, не надеясь выжить. Благочинный епископ со слезами говорил: «Господи, Боже сил, седяй на херу-вимех, простри руку свою невидимую и приими с ми­ром души раб твоих!»

В мясопустное воскресенье проклятые вороги вло­мились в город и всех, кто находился в нем, предали лютой смерти.

А в начале Великого поста прошлого года, сразу по­сле взятия Владимира, поганые нехристи пошли даль­ше, захватывая и уничтожая прекрасные города рус­ские — Юрьев, Дмитров, и пришли в родной град Алексия Переяславль.

—    Что же? — с болью в сердце вопрошал он мона­хов рязанского Переяславля, рассказывающих ему о великих прошлогодних бедствиях. — Неужто и Пе­реяславль наш пожгли?

—    Не то пощадили! — горько ухмылялись монахи с понятной обидою — мол, нашу Рязань в распыл пу­стили, отчего ж ваш Переяславль оставили бы! — Обычаю своему они и тут не изменили. Нет нынче и вашего Переяславля на Клещине озере. Видал Ря-заньку нашу? Таков нынче и твой родной градик, бра­те Алексий! Так что приуготовься и ты увидать скорб­ное, каковое мы тут второй год наблюдаем, грешные сироты.

Далее Батыева свора, захватив восточные земли русские, устремилась во все стороны — на Волгу к Го-родцу, на север — к Костроме и костромскому Галичу, на запад — к Твери и Новгороду. Великий князь Юрий с тремя тысячами воинов встретил их на берегах реки Сити за Ярославлем и положил главу свою на бранном поле к мерзкому ликованию истребителя Батыя. Рос­товский епископ Кирилл, придя из Белозерского мо­настыря на место погибели великокняжеского войска, нашел там среди груды мертвых тел безголовое туло­вище Юрия Всеволодовича, видно, голову Батый взял на память.

На западе трупоядцы татарские взяли Волок Ламский, Тверь, Торжок, дошли до Валдая и лишь отсюда повернули вспять. Награбленного ими было уже столь­ко, что с тяжелой ношею не могли они тащиться даль­ше. Веселые, аки бесы в аду, терзающие грешников, по­текли они, пресыщенные кровью и добычею, по краю Смоленского княжества, мимо Вязьмы, дошли до Ко­зельска, где местные жители, сложив свои головы до единой, умертвили в битве четыре тысячи нерусей, по­лагавших, что несть более на Земле Русской кого-либо, кто способен сопротивляться. Жадные до чужой смер­ти, сии нелюди впервые познали, каково погибать в большом количестве от русского оружия.

—    Где же находились о ту пору Ярослав Всеволо­дович и сын его Александр? — нетерпеливо спраши­вал у рязанских монахов инок Алексий. — Живы ли они?

—    Ярослав был в Киеве, ожидая, придет ли Батый брать столицу древнюю нашу, — отвечал один из рас­сказчиков, инок Иоанн. — А сын его, добрый Алек­сандр, собирался отражать нечисть бесовскую в другом древнепрестольнем граде, в своем Новгороде. Гос­подь Бог обоих уберег от участи великого князя Юрги Всеволожа и доблестного свет-Юрги Игоревича.

—    Вот кабы они оба с войском на Сить к Юрге Всеволожу приспешили, глядишь бы, и одолели монгула проклятого, — проворчал другой инок Симон, на что Алексий возмущенно глотнул воздуха:

—    И вместе со Всеволодичем главы свои там, на Сити, сложили! Нет уж, видать, и впрямь Господь уберег их, коль, гляди, такая несметная и необоримая сила была у Батыя.

Симон как стал возмущаться Александром, так его на том словно заспичило:

—    А ноне, ишь ты, жениться собрался!

—    Кто?

—    Александр Ярославич, кто ж. Не сам же Яро­слав. Кругом разор, бедствие, а он свадебную кашу за­тевает.

—    На ком же он женится, родимый? — несмотря на Симоново возмущение, умилился Алексий женить­бе княжича.

—    Сего не знаем, — отвечал Симон, — а токмо ве­селье нонче отнюдь не уместно.

Долго засиживаться в рязанском Переяславле не хо­телось; душа летела на горестных крыльях поскорее уз­нать, как там сейчас, через год после разоренья, его род­ной Переяславль-Залесский, живы ли монахи Борисог­лебской обители и как они погребли старца родненького, Иадора. Бросив Алексию в котомку три пресных лепеш­ки, рязанские иноки проводили его в дальнейший путь, зная о важности его поручения.

Через три дня, дойдя до Коломны, которая также лежала в пепле и лишь едва-едва начинала восстанав­ливаться, он свернул направо и еще десять дней шел, всюду видя лишь сожженные и обезлюдевшие селенья и редких людишек, до сих пор скрывающихся в лес­ных землянках, боясь новых набегов батыйского во­инства, посланного из самой гиены адской.

Наконец, скорбя и молясь, Алексий пришел в края, знакомые с детства, в Берендеев лес и на Волчью гору, в Любодол и Трубежню, а там уж и Переяславль пока­зался на просторах Клещина сладчайшего озера. Шел месяц март, ранняя весна растапливала снега, и чавка­ющую розово-желтую снежную кашу месили Алексие-вы ноги, прошагавшие до Святого Града, до самого Ми-сюря, сиречь Еюпета, и обратно, оставившие длинную вереницу следов по миру Божьему. В тутошних местах эти ноги еще больше за все детство и юность понабега-ли, пообошли лесов и полей, холмов и долин: то по гри­бы, то по зверя, то по рыбу, то по ягоду…

Но смотрели его глаза, узнавали и не хотели узна­вать нового облика страны своей. Не было уже и деся­той части цветущих некогда деревень и сел: ни Ален-кина, ни Лебядина, ни Троицкого, ни Красного, ни Де-брина, ни Соколова, ни многих других, где он мог бы зайти в дом и где его бы, глядишь, признали и сказа­ли: «Здрав буди, Алешенька!» Только в Грачах тепли­лось жилье и стояла Ярославова застава. Тут его на­кормили горячими постными блинами и поведали о гибели и разорении той обители, из которой отпра­вился он по белу свету два года назад. Узнал он и о том, как братия монастырская молила проклятых убийц пощадить старца Иадора и как татарва согласилась не умертвлять старца, но всех остальных, играючись, по­секла своими мечами и топорами.

Нагоревавшись о милой монастырской братии, Алексий вытер слезы и спросил о свадьбе Ярославича. Оказалось, и впрямь Александр наметил жениться сра­зу после Пасхи и свадебную кашу творить в Торопце.

—    Отчего же в Торопце?

—    Для того чтобы литве казать, что у нее под но­сом свадебствуем и веселимся, хотя и разорил нас про­клятый тугарин. Литва нынче сильно распоясалась, видя наши бедствия. Да что, одна ли литва, что ли! И немец свейский, и немец ливонский, и всякий ка­кой ни на есть немец неумытый полагать взялся, что теперь, опосля Батыя, нас голыми руками взять воз­можно. Ярослав, батюшка наш любимый, уже под Смоленском литве по роже-то надавал. Та литва безоб­разная, как Батый разорил нас, так пошла брать смо­ленские земельки, пожирая их, яко волча безглядное овчее стадо. Но Ярослав Всеволодич им уже утер нос, а погляди, то ль еще будет!

—    Кого же себе в жены берет Александр? — спро­сил Алексий.

—    Понятное дело — Александру, — был ответ.

—    Да чью дщерь-то?

—    Понятно чью — Брячиславну.

—    Се коего Брячислава? Не князя ли Полоцкого?

—    Сведомо, его самого.

—    Ну тогда и понятно, отчего в Торопце кашу ва­рят, — догадался борисоглебский инок. — Ведь Торопец как раз лежит там, где сходятся границы трех зе­мель — Полоцкой, Смоленской и Новгородской, и по­лоцкие князья с новгородцами и смоляками искони за него спорили. А теперь этой свадебной кашей торопецкую трещину-то и замажут. И хорошо! Вот хорошо-то! И Брячислав — князь, слыхано, богатый, у него и По­лоцк, и Витебск, и Городок, и многие иные селения небедные. Что ж… Не мешает мне поспешить побывать на той торопецкой каше, порадовать Александра. У меня для него весть благая…

Так говорил инок Алексий, торопясь покинуть за­ставу в Грачах. От заставы он пришел в Переяславль и побывал на пепелище Борисоглебского монастыря. Среди обугленных стен торчали могильные кресты. Здесь же и похоронили всю братию, побитую монгола­ми. Только старец Иадор лежал поодаль, возле ма­ленькой кельи, в которой он спасался после нашест­вия, единственный выживший из всего населения обители, воевода без войска, отец семейства без семьи, вождь без племени. Тут-то и вспомнился Алексию его сон в Мисюрь-стране. Про Бориса и Глеба, плывущих в ладье по Клещину озеру с братией Борисоглебской

обители. Ведь сие же как раз тогда было, год назад, когда и Батый на Переяславль нахлынул! И вот поче­му он в ладье старца Иадора не видел — старец еще жив был. Стало быть, Борис да Глеб и впрямь забрали их к себе в небесную ладью, плывущую по небесному Клещину озеру. Теперь и Иадор там же.

Покидая печальную скудельницу, бывшую столь долго его земным пристанищем, Алексий так и светил­ся последней утешительной мыслью: он станет возрож-дателем монастыря! Он отнесет благую весть к Алек­сандру, попирует на свадебной каше в Торопце, а потом возвратится сюда и начнет отстраиваться. Поселится в опустевшей келье Иадора, никуда из нее не уйдет, да­же когда монастырь возродится и расцветать станет.

Эта мысль так вдохновила его, что, покинув родной Переяславль, Алексий почти бежал в Торопец, ноги его так и пели, привыкшие к быстрой и долгой ходьбе. Его раздирало страстное желание поспеть в Торопец даже не к свадьбе Александра, а к празднику Благове­щения, ведь он же нес благую весть будущему спасате­лю и блюстителю Руси, благую весть, благую весть…

И уже терзался Алексий от ужаса, что никак, ни­как не поспевает он до Благовещения в Торопец. В Ла­зареву субботу он добрался только до Твери. Город ко­пошился, как муравейник, стараясь успеть подвоскре-сить свой дивный облик к Пасхе Христовой. В отличие от спаленной Рязани, Тверь оживала, вставала из обуг­ленного гроба. Здесь Алексий исповедался и отстоял службу кануна Входа Господня в Иерусалим. Он рас­сказывал о своем путешествии в Святый Град, и его рассказы, имеющие особый смысл в такой именно пра­здник, собрали многих слушателей.

На другое утро Алексий пустился дальше, но к ве­черу дошел лишь до Лихославля. В Торжок он явился в Великий понедельник, и теперь становилось очевид­ным, что за остаток дней ему едва ли поспеть в Торо­пец. В этом году Благовещение выпадало на Страст­ную пятницу, оставалось идти вторник, среду, четверг. О, если бы хоть кто-нибудь подвез его! Но по до­рогам мчались всадники, не отягощенные повозками, проскакивали мимо и даже не останавливались, чтобы подбодрить монаха.

Вечером в среду Алексий вышел к дивным красотам Селигерского озера; неожиданно ударил мороз, и все, что было влажным, застыло в причудливых очертани­ях. Внезапным морозцем подернуло и сердце инока. Он вдруг подумал о том, как ему выразить благую весть Александру. Ведь он только знал некий незримый, со­крытый, таинственный смысл ее, не задумываясь о сло­весной передаче глубинных образов. Что же он скажет Александру? Как выразит суть? А главное — как пере­даст Ярославичу тот неугасимый, но уже незримый Святой Огонь Господень, несомый им от Живоносного Камня? Ведь по словам Иадора, явленного в сновиде­нии, пламя перешло от разбитой лампады прямо в душу Алексия. И как же он вручит это пламя княжичу?..

В вечер под Благовещение он все еще находился на расстоянии полутора дней пути. В ужасе Алексий чув­ствовал, что все рассыпается, как порванные бусы. Он не успевает к празднику в Торопец, не знает, что ска­зать и как передать пламя. Он молился Борису и Гле­бу, да пошлют они ему помощника, молил Иадора явиться ему на мгновение и объяснить то, что теперь стало таким необъяснимым… И когда в сумерках он увидел всадника, скачущего по дороге, то понял, что мольбы его услышаны, что теперь все разрешится и именно этот всадник поможет ему добраться до То-ропца к Благовещению.

Глава вторая

БЛАГОВЕЩЕНИЕ

Под утро, когда еще совсем темно было, Александр проснулся от четкого ощущения, что кто-то пробрался в его почивальню и дышит громко и тяжко.

— Савка! Ты, что ль, тут? Чего тебе, дурень? — очень недовольным голосом пробормотал Ярославич, полагая, что это его слуга-отрок11 удумал какое-то оче­редное озорство учудить ради праздничка. Только раз­ве можно озорничать — ведь хоть и праздник нынче,

а Великий пост-то еще не кончился.

Он привстал в постели и не сразу понял, что имен­но не так в его клети, а когда понял, слегка смутился. В почивальне стоял странный серебристый свет, ти­хий-тихий, едва заметный глазу. Такого он еще никог­да не видывал. Лампада в красном углу чуть тепли­лась, и от нее такого света быть не могло. Вдруг все в княжиче вздрогнуло… — в углу стоял человек…

—    Не бойся меня, князь светлый! — в сей же миг раздался голос, глухой и ласковый.

—    Кто ты? — все еще испуганно спросил Алек­сандр.

—    Я — инок… Однажды на горе над Клещиным озером ты подходил под мое благословение. Должно быть, не помнишь…

—    Сдается, помню… — пробормотал Ярославич.

—    Ничего более не говори, княже, а только вни­май мне, — уже строго молвил нечаянный гость, вы­тянув вперед левую руку. — Благую весть я принес те­бе к празднику Благовещения… Помнишь ты, как мертвые птицы падали с неба у нас в Переяславле?..

Тогда игумен Иадор пустил меня, аки птицу, к Живоносному Гробу Господню за Святым Огнем, которым только и можно спасти нашу землю от злой погибели. И аз, грешный монах, почти два года ходил пешим хо­дом… Видел Константинов Царьград и Сирию… В Иордане в крещенские дни омывался… И дошел до Русалима… И был в Мисюрь-стране, Еюпете… Там есть град Александра, и егда я был там, мне дано было видение, будто святые князья Борис и Глеб плывут по нашему Клещину озеру в светлой ладье и говорят:

«Исполать Александру Ярославичу, а мы ему всегда сопутствовать будем!» И се тебе первая благая весть!..

Монах замолчал, будто внутренне боролся с чем-то, и Ярославич хотел спросить, какая же вторая весть, но гость снова заговорил:

— Не спеши и не перебивай, а то у меня и так мало времени… Из Мисюрь-страны я вернулся в Русалим и в Великую субботу обрел Огнь Святый от Гроба Господ­ня. И шед с ним вспять, попал в полон и рабство к пога­ным туркам. Они же разбили лампаду мою и загасили Огнь… Но, быв перед продажею в рабство, аз видех сон про игумена Иадора… И старец предрек мне, что Свя­тый Огнь во мне и что я неотвратимо принесу его тебе… И се тебе, Александре-княже, вторая благая весть! Сей­час я зажгу Святый Огнь Господен, а ты смотри же, бе­реги его пуще глаза, только с ним победиши любого во­рога, любую нерусь и нехристь, какая только ни выпа­дет тебе на веку. И никого не бойся, посему многажды много сулит тебе славы твоя судьба. И хотя век твой бу­дет не долог, быть тебе избранным воеводою и спасите­лем Земли Русской… А теперь мне пора… Сильно я спе­шил к тебе, боясь не поспеть к Благовещению, и не по­спел бы… Да вот на полпути от Селигера до Торопца помогли мне… Лихой человек убил меня ради забавы, и только так я успел к тебе, свете мой светлый. Звали же меня Алексием… В честь человека Божия… Прощай, Александр Ярославич, вот тебе мое второе и прощальное благословение. А все сие не рци никому же!..

Сказав это, инок на шаг приблизился к онемевшему от ужаса Александру и осенил его крестным знамени­ем. Тотчас повернулся, быстро прошел через стоящую свечу и исчез, а на свечном вителе повисла крошечная капелька света, того самого, серебристого, который до­селе наполнял почивальню княжича, а теперь пропал вместе с исчезновением инока. Капелька задрожала, будто боясь погаснуть, пустила слезу-искру, на миг и впрямь погасла, но уже в следующее мгновение роди­лась заново, теперь уже сильная и большая, по краям багряная, а внутри ярко-белая. Боком взобралась на­верх вителя и уселась на нем, как вельможный всадник. Брызнула еще двумя искрами, разгорелась, взо­шла и занялась высоко и властно, радостно и торжест­венно, озаряя покои княжича неземным светом.