Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

Заглодовские снова поклонились:

– Храни тя Господь, господине.

– Ну, хватит кланяться. Идите уже, а я скоро… боярышню мою не видали?

– Там она, господи, у канавы. С отроком малым каким-то.

Смерды, а следом за ними и дружинники конной и судовой ратей, весело переговариваясь, потянулись в деревню, обычную, в один двор – большой, с несколькими избами, высоким, еще дымящимся от жара, забором и многочисленными хозяйственными постройками – амбарами, кузницей, баней, ригой с овинами и всем таким прочим.

Полину Павел отыскал, где и сказали – у недокопанной канавы. Наклонившись, юная женщина что-то пристально разглядывала с самым задумчивым видом, сопровождавший же ее парнишка – Провор – шарился по ближайшим кустам.

«Это называется – производство неотложных следственных действий, – подходя, подумал Ремезов. – Ах, Полина-боярышня, знала бы ты, на кого сейчас так похожа!»

– Ну, милая, что ищем?

– Мертвых, что же еще-то? – боярыня вскинула голову и, увидев мужа, улыбнулась.

Павел покачал головой:

– Это почему же мертвых-то?

– Трое мужиков в Заглодове после пожара пропало, – сухо пояснила Полина. – Все трое эту канаву копали. Нигде их нет…

– Так, может, в деревне.

– Нет и там, Провор бегал, расспрашивал.

– Ишь ты, – уважительно скривился Ремезов. – Успел уже. Не, ну ты скажи – почему мертвяков-то ищешь? Потому что пожар? Так в нем они и сгорели, пламя-то какое было – теперь и тел не найдешь, один пепел.

Боярышня поправила выбившуюся прядь – терпеть не могла никаких платков и убрусов, волосы лентою с жемчугом перевяжет – так и ходила, всем говоря – что на польский манер. Та Полина – следователь – тоже никаких головных уборов не носила, даже зимой – и то редко.

Покусав губу, боярышня обернулась к Провору:

– Ну, что там?

– И там нет ничего.

– На пожарище глянь, сейчас вот жар спадет, там и погляди же. Кости обгорелые ищи, черепа закопченные, крестики, пряжки.

Слушая такое, Павел только диву давался – ну, надо же! Не жена, а полицейская ищейка. Ишь, раскомандовалась. И с чего у нее столь странный интерес пробился? Хм… с чего? Скорее, с кого… Того и гляди – терминами специфическими начнет сыпать. Типа там – «подворный опрос», «протокол места происшествия», «свидетели показали»…

– Ты под ноги-то посмотри, милый.

Ремезов вздрогнул:

– А что такое?

– Да ты наклонись, не брезгуй… Видишь, странные такие следы, словно бы волочили кого-то. Один вот здесь, другой – рядом, и третий – чуть в стороне. Повезло – огонь сюда не добрался, иначе б и этого не осталось, – боярышня подняла голову, обернулась. – Провор, ну, что там?

– Кости обгоревшие нашел, боярыня-матушка, – громко откликнулся отрок. – Человечьи.

Полинка не удержалась, хмыкнула:

– Тоже еще, нашел матушку! Не намного я тебя и старше. Ладно, не трогай там ничего, сейчас поглядим.

Она даже и Павла с собой полюбопытствовать не позвала, не сочла нужным, а, скорее всего, просто думала в данный момент вовсе не о нем, а о страшной находке Провора. Тем не менее Ремезов, пожав плечами, зашагал за супружницей по гари. А боярышня уже склонилась над пеплом, без всякой брезгливости перебирая руками обгорелые людские кости, со всей заинтересованностью перебирала, как иные девки – ягоды. Еще и шептала что-то себе под нос. Павел прислушался.

– Ага – вот он, крестик, серебряный, спекся весь… а вот – нож… Три мертвые головы… обгорели, теперь уж, конечно, и не узнать. Все сходится – смердов-то тех, что канаву копали, тоже ведь трое было. Так, Провор?

– Так, боярыня-ма… госпожа.

Полинка устало улыбнулась, видать, приятно было, что матушкой ее больше не звали:

– А раз так, давай, беги в деревню да вызнай все – кто копал, да когда начали… Да, вот еще – не видали ли в последние дни поблизости каких-нибудь незнакомцев, чужих. Понял наказ?

Кивнув, парнишка молча поклонился и бросился к деревне так, что только пятки сверкали.

Боярская чета не задержалась в Заглодове долго, ближе к вечеру – еще не начинало темнеть – вернувшись на усадьбу, в хоромы, если их можно так было назвать. Да, кое-что за последнее время пристроили – светлицу новую, сени, но… для испорченного жилищным вопросом человека начала двадцать первого века, конечно, да – хоромы! Однако по местным-то меркам – тесновато. Всего-то три горницы, да людская. Да почивальня, да две светлицы – комнаты летние, без печей, да сени – вот и все. А ведь, кроме Павла с Полинкою, там и слуги-челядь жили, в хоромах-то, можно сказать – ютились.

Едва Павел сошел с коня, как явился с докладом тиун – не дал даже и в сени войти, знать, что-то случилось этакое, скорее всего – нехорошее, о хорошем-то почему-то обычно не слишком торопятся доложить.

– Ну, – искоса взглянув на супругу, Ремезов повернулся к домоправителю. – Что хочешь сказать? Опять где-то пожар?

– Не пожар, господине. Бревнищем колесо на мельнице разнесло! Кто-то рогатки сломал, а Налим, служка, не доглядел, да и сам пропал – там же его и выловили, у плотины. Мертвого.

– Что?! – Павел почернел лицом.

Плотина, мельница – это было для него одним из условий будущего развития усадьбы. Павел запланировал уже и турбины, и электродвигатель, и насосы – качать воду – от тех же пожаров. Да и болото давно уже пора было осушить – чего зря пропадать плодородной землице? Уже закупили несколько медных криц, на Даргомысловой кузнице уже тянули проволоку для обмотки, уже вот-вот и… Ну, пусть не Днепрогэс, пусть труба пониже и дым пожиже, но все же – первая гидроэлектростанция тринадцатого века! Кроме всех хозяйственных надобностей, было б и чем гордиться – а ну-ка! Это вам не какое-нибудь там завоевание Европы, «западный» монгольский поход – куда круче, куда как возвышенней! Электричество… Для чего еще приспособить электроток, кроме как для насосов, Ремезов пока не придумал, но был уверен – найдется, куда. Электрические лампочки, оно, конечно, со здешними-то технологиями, вряд ли – вольфрамовая нить, стеклянные колбы, а вот, скажем – акустические динамики вполне можно соорудить, магниты найдутся, да и холст… Только зачем на усадьбе динамики? Дискотеки устраивать? Или в реке рыбу глушить? Так куда уж этой рыбы больше – и так ловят немерено.

– Поехали, о, муж мой, к мельнице, глянем, – вполне разумно предложила боярышня.

Павел задумчиво кивнул:

– Ты не устала?

– Да нет.

– Тогда едем.

Он специально взял супругу с собой и на этот раз, знал – для Полинки хуже не было, чем дома сидеть. Пожила в Кракове, набралась вольного духу, теперь вот затворницей быть не желала… да Ремезов и не заставлял, что он, султан персидский, что ли?

На мельнице уже велись работы – прибежавшие с ближней кузницы дюжие парни-молотобойцы, зацепив веревками, поднимали на плотину обломки колеса. Павел, едва спешился, сразу побежал, глянул… и озадаченно присвистнул:

– Одн-а-ако! Тут, скорей, на авиабомбу похоже… Ну, надо же – в щепки разнесло! Что ж там за бревнище было.

– Дубовое, железом окованное, – подойдя ближе, тихо пояснила Полина. – Я посмотрела уже: не дерево, чистый таран!

– Что-что? Таран, говоришь… – Ремезов озадаченно прищурился.

– Не само собой оно в колесо попало, – внимательно поглядывая по сторонам, боярышня задумчиво покусала губы. – Направил кто-то. И рогатки сломал. Думаю, и смотритель, ну, парень тутошний… Налим, кажется… не сам по себе с плотины в воду сорвался. Помогли.

– С чего ты взяла-то?

– Не знаю, – Полина неожиданно вздохнула. – Предчувствие. Ну, что ты так смотришь? Пошли-ка лучше на мертвяка взглянем.

И снова без всякой брезгливости юная боярыня склонилась над вытащенным на берег трупом, велела перевернуть, внимательно осмотрела… Потом повернулась к мужу:

– Ну, что я говорила? На затылок его посмотри. Видишь – кровь?

Павел присел на корточки:

– Ну. И что с того? Когда падал, он мог спокойно о камни удариться.

– Мог, – согласно кивнула Полина. – А мог камнем по затылку и здесь получить – из пращи.

Оглядевшись по сторонам, боярышня показала рукою:

– Вон на том пригорочке очень даже удобное место. Рядом кусты, тропка рыбачья… Раскрутил пращу, дело свое сделал – и скрылся. Очень даже запросто. Надо тщательно все там осмотреть… жаль, Провор не прибежал еще…

– Парней пошлем.

– Этих?! – Полинка скептически взглянула на молотобойцев. – Ну не-ет, уж лучше я сама погляжу… Ты со мною, любый?

– С тобой, с тобой, куда же ты без меня-то? – махнув рукой, молодой человек зашагал вслед за своей юной женушкой.

Уж, конечно, не боярское то было дело – по кустам шарить, да вот только… Только так горели у Полинки глаза, лицо прямо светилось, да и вся ловкая фигурка прямо-таки излучала недюжинную энергию и волю. Такое впечатление – дорвалась наконец-то девчонка до любимого дела. Эх, знала бы она…

– Глянь, вон тут кусточки примяты, – боярышня ориентировалась куда как лучше супруга. – Тут к воде кто-то шел… нет – шли, вон как трава-то стоптана – двое или трое даже… Бревно направляли.

– Бревно-то сначала доставить сюда надо, – подал голос Ремезов. – Ясно, что по реке и сплавляли, да уж больно оно огромное – не может быть, что никто не заметил.

Полина задумчиво покусала сорванную травинку-соломинку:

– Могли и не заметить – все, от мала до велика, на покосе. Разве что самые мелкие отроки, лет пяти, шести… Провору поручу – пущай таких сыщет, поговорит, может, что и выплывет.

– Демьянко Умника тебе дам в помощь, – усмехнулся молодой человек. – Пущай и он в деле будет – одна голова хорошо, а две…

– Мне, милый, не голова, мне ноги-глаза-уши больше нужны.

Покачав головой, боярышня кинула на берег реки последний взгляд и, покрутив локон, вздохнула:

– Пора и домой – устала сегодня что-то.

Павел расхохотался, обнял супругу за талию, поцеловал в губы:

– Устала? И немудрено, любая! А нос-то у тебя до сих пор – в золе. Парни с пожара явятся – пошлю по деревням, чужих выискивать, караулить.

– Тоже дело, – согласно кивнув, боярышня сорвала с куста горсть красной смородины, бросила в рот, прищурилась…

У Павла аж скулы свело:

– Только не говори, что вкусно!

Вечером, как поужинали, явился Провор с докладом. Отрок дышал тяжело – видать, бежал быстро, до темноты успел, да весть принес важную – видали, мол, заглодовские «малые робята» в лесу какого-то непонятно откуда взявшегося кудесника.

– Кого-кого? – удивился Ремезов.

– Ну, волхва, – парнишка облизал губы.

Полинка взяла со стола кувшин:

– Ты, вижу, Провор, пить хочешь? На! Пей, пей, не стесняйся, квас не хмельной.

– Благодарствую, госпожа.

Подросток с видимым наслаждением напился, и, утерев рот рукавом, описал кудесника так, как понял со слов «малых робят»: кряжистый, крепкий, носатый… да кудлатая, во всю грудь, бородища.

– А на шее – ожерелье из птичьих голов мертвых, – вспомнив, добавил Провор. – Робята говорили – слыхать, как волхв по лесу идет – головы стучат, одна о другую бьются.

– Та-ак, – Павел кивнул на лавку. – Ты садись, парень, не стой – в ногах правды нету.

– Благодарствую, – отрок тут же уселся, задвинув под лавку босые, в цыпках, ноги.

– Значит, с малыми разговоры вел, – подытожив, боярыня незаметно подмигнула и снова повернулась к парню. – А почему с малыми-то?

Провор удивленно моргнул:

– Дак, а с кем же? Остальные-то все на сенокосе, а кто – и на жнивье уже. Страда!

Да уж, Павел покачал головой – а парень-то оказался явно не глуп, не зря Полина его себя в помощники выбрала. Хм… опер, блин, босоногий!

– Ты что, милый, смеешься-то?

– Да так… – Ремезов потянулся к кувшину. – Правильно все говорит отрок. Раз с малыми разговаривать умеет, пусть завтра по всем деревням пробежится, да по выселкам. Может, еще кто волхва этого видел… и не только волхва.

– Спрошу, боярин-батюшка, – вскочив с лавки, поклонился Провор. – Все вызнаю, не сомневайтеся. Я ведь не только с малыми… и с возчиками говорил, с теми, что сено возят, и с пастухами… правда, не со всеми – на дальние пастбища сегодня не успел, ну так завтра сбегаю.

– Вот-вот, – кивнула Полинка. – Сбегай.