Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

Спать молодые господа нынче опять улеглись поздно, как и вчера. Глупостями никакими нынче не занимались, все сидели, разговаривали, думали. Пожар – он ведь, на то похоже, вовсе не сам по себе возник, о чем трое трупов свидетельствовали. Да и Налим – права Полина – не просто так с плотины свалился. Кто-то начал активно вредить… кто? А тут и гадать было особо нечего. Одно из двух – либо сосед, боярин Онфим «Битый Зад» Телятников, либо – ремезовские «братцы», Анкудин с Питиримом. Больше просто некому, да и зачем? А у этих мотив имелся – и Телятников, и «братцы» давно уже на землицы Павловы очи жадно таращили. А Телятников – тот еще зуб точил за то, что его когда-то плеткою… у любовницы, неведомые люди в масках… кто именно, он, правда, точно не знал, но вполне мог догадываться, что любви к соседям отнюдь не прибавляло.

Утром Павел проснулся от шума – то ли кто-то пробивался в людскую, то ли, наоборот, кого-то тащили. Слышны были чьи-то настойчивые голоса, довольно-таки юные, и испуганное шиканье тиуна:

– Тихо вы! Кому говорю, тихо! Господа почивать изволят.

Стараясь не разбудить супругу, Ремезов соскользнул с ложа и, быстро накинув одежку, выглянул в дверь:

– Что там такое, Михайло? Кого с утра пораньше в хоромы тащишь?

Обернувшись, тиун кивнул на застывшего у порога Провора:

– Не тащу, батюшко! Наоборот – не пускаю. Эка рань-то – солнце едва поднялось.

– Ну, поднялось, так и встанем, – присев на лавку, боярин махнул рукой. – Давай, Провор, докладывай. А ты, Михайло – во двор, да по хозяйству распорядись.

Тиун с поклоном выскользнул в дверь, слышно было, как по крыльцу загрохотали шаги, потом послышался голос – двор усадьбы быстро наполнился обычным утренним шумом: девки выгоняли из птичников гусей да уток, таскали ведрами воду, ругались… а вот кто-то песню запел.

– …и они, этих пастушат-то двое, Никитка с Лексой, как раз сейчас здесь – во дворе дожидаются. Там, у стада-то, другие нынче – этим взамен.

– Во дворе, говоришь? – Павел прислушался – не поднялась ли боярышня? Нет, вроде… – Ну, так давай их сюда.

Кивнув, Провор резво метнулся наружу, приведя в людскую двух отроков-пастушков – высокого, темненького, и светленького – помладше и пониже первого.

– То Никитка, а то – Лекса.

Отроки испуганно поклонились.

– Ну? – сурово спросил Ремезов. – Рассказывайте, что там случилось?

– Коровы, батюшка… – переглянувшись, подростки сникли и понуро повесили головы. – Пропали. Дойные. Три.

– Про коров я уже слышал, – холодно оборвал их боярин. – О том тиуну доложитесь. Не доглядели – в том ваша вина. Сейчас о другом рассказывайте – о стреле, о следах… обо всем том, про что Провору говорили.

Парни снова переглянулись, и Ремезов повысил голос, ткнув пальцем в старшего:

– Ты начинай. Ну!

Сбиваясь и перебивая друг друга, пастушата поведали о том, как, разыскивая пропавших коровенок, обнаружили убитого стрелой пса и – невдалеке, верстах в двух от пастбища – забитых коров с вырезанными кусками мяса.

– Татары это, батюшка, – тут же высказал предположение старший, Никита. – Стрела-то татарская, а на становище – где коровушки резаные – мы мясо вяленое нашли и… и вот еще…

Шмыгнув носом, паренек вытащил из-за пазухи небольшой белый шарик и с поклоном протянул его господину:

– Соленый творог. У степняков такие, у татар.

– У татар, говоришь? – с неожиданной веселостью хмыкнул Павел. – А откуда знаешь, что соленый? Пробовал?

– Пробовали, батюшка, – Никита, а следом за ним и второй пастушок, Лекса – разом поклонились в пояс. – Там, на становище-то, этих шариков – целая россыпь. И следы копыт.

– Подкованные? – Ремезов насторожился.

– Не-е… не знаем, батюшка. Особенно-то не пригля-а-адывались.

– Не пригля-а-адывались, – поднимаясь с лавки, передразнил молодой человек. – Ладно, пес с вами: плетей за коров после получите, а сейчас – на двор, да ждите меня. Место покажете.

Плетей – оно, конечно, надо – немного, для острастки, как же можно подростков да без наказанья оставить? Обнаглеют, почуют волю, а на что им воля, когда мозги еще толком не выросли? От того лишь один непорядок и вредное сомненье в умах.

– Я с тобой, можно? – распахнула дверь опочивальни Полинка.

Оделась уже на восточный манер – в шальвары, так куда как сподручней в седле скакать. Башмачки тоже восточные – мягкие, зеленого сафьяна; поверх рубашки – узкий темно-голубой кафтан с серебряными пуговичками – не для застежек, богатства и красоты ради. Так же и поясок – наборный, серебряный, и браслетик на левой руке. Красивый такой, с узорами – крестики и уточки с шариками в клювах. Крест, само собой, христианский символ, уточка с шариком, совершенно наоборот – оберег языческий, восточный даже, с купцами булгарскими на Русь пришел. Таким вот образом – два в одном: язычество и христианство в одном флаконе. Такие уж были времена, впрочем, Российская Федерация и до сих пор страна двоеверная – некоторые людишки иногда и в церковь по большим праздникам зайдут, а в гороскопы да гадалкам верят, что совсем не по-христиански. То же – два в одном, в одном флаконе.

Боярышня, конечно же, во всем мужа спрашивала, как и положено, но… вот так сейчас спросила, таким тоном, что и не поймешь – то ли это у нее вопрос, то ли утверждение. Не брать? Пусть дома сидит, за хозяйством приглядывает? Да нет, нельзя так – явно обидится. Да и погода сейчас не такая жаркая, как все дни, вроде бы как попрохладнее… может быть, потому что еще утро? Хотя и не в одной погоде дело – не один Павел заметил уже, что молодая боярышня разумна не по годам, да приметлива – ни одна мелочь от внимания не ускользнет. Дотошная, как… как прокурорский следователь.

– Ладно, поедем, я смотрю – ты и оделась уже…

– Так, думаю, чего тебя задерживать?

Подойдя ближе, Полинка обхватила Павла за шею, поцеловала в губы… А глаза-то сверкали, сверкали чистым речным жемчугом!

– Голову-то не напечет? – Ремезов погладил женушку по волосам. – Солнце-то, эвон, как жарит!

– Не напечет. Ты ж знаешь, милый, не люблю я никаких шапок да платков. Ну, словно бы голову что-то давит.

– Мозги, наверное, – пошутил Павел и, углядев в очах красавицы-жены вспыхнувшую было обиду, тут же перевел разговор на другое: – А где браслетик-то твой? Ну, вот этому впору? – Ремезов коснулся левой руки боярышни. – Потеряла, поди? Так давай в Смоленске закажем, по осени вот съездим, и…

Полина радостно засмеялась:

– Ой, славно! Съездим, закажем… и еще что-нибудь купим этакое!

– Купим, купим.

– А браслетик я вовсе не потеряла, нет. Деве одной подарила, Малинке опятовской, да ты ее помнишь – на свадьбе у нас пела! Да у них там, в Опятах, певуньи все, надо по осени их снова позвать, песен попеть-послушать.

Дальнее пастбище оказалось широким заливным лугом, зеленым до невозможности, с ромашками, клевером и колокольчиками. Довольные, вполне упитанные с виду буренки, сгрудившись под ореховыми кустами в тень, неспешно жевали траву. На шее у каждой чуть слышно позвякивал колокольчик-ботало.

– Вот, – впереди, по тропинке, бежал Никита, за ним еле поспевал Лекса. – Сейчас я вам все покажу. Во-он туда коней поворачивайте. Только пригнитесь – ветки.

– Ага.

Полинка-то пригнулась вовремя, а вот Ремезов не успел, задумался, да и получил крепким суком в лоб – хорошо, глаз не вышиб. Приложился крепко – голова сразу загудела, как церковный колокол, на глаза выступили слезы.

– Ой, – оглянулась, углядела боярышня. – Ты как там, любый? Подобру ли?

– Да подобру, подобру, – Павел натянуто улыбнулся. – Однако синяк, верно, будет. Этакая шишка.

– Надо подорожник приложить, – тут же соскочила с седла Полинка. – Сейчас поищу… Ага…

Нагнувшись, она поискала в траве… и вдруг ойкнула, отскочила:

– Господи, гадов-то тут сколько, змей!

– Давай-ка быстрей на лошадь, – услыхав под копытами коня злобное змеиное шипенье, нервно озаботился Ремезов. – Откуда их столько здесь?

– Видать, место такое, – не особо и торопясь, боярышня спокойно забралась в седло, опираясь на руку Павла. – А я их, ты знаешь, и не боюсь – заговор ведаю. Да и батюшка наш, отец Ферапонт, говорил – каждая тварь на земле недаром! Помнишь, Даргомысл-кузнец весной свалился – ноги распухли, не шли. Чем вылечили? Змеиным ядом. Сейчас ходит себе.

– Все так, – хмуро кивнув, Павел настороженно обернулся к пастушкам. – Вы все же поосторожней тут.

Отроки дружно рассмеялись:

– А нас гадины и не чикнут – ноги-то заскорузлые, грязные!

Ремезов только головой покачал – да уж, если, едва снег стает, все время босиком бегать, так, верно, не страшны никакие гадюки. И все же…

– Так где, говорите, становище?

– Вот тут, господине, и было. Вот – за елкой – кострище, а вон там – лошади были привязаны.

– А коровы резаные где?

– По леву руку, в овражке.

– Ясно.

Павел нехотя спешился, прикидывая, как бы невзначай не наступить на гадюку – похоже, шныряло их тут предостаточно. А что – место сырое, теплое, лягухи туда-сюда скачут – чем не гадючий рай? Только вот тут становище делать… даже хотя бы и на одну ночь… Что же, у татар совсем от жары мозги расплавились, потекли? Что бы там отроки да Полина ни говорили, а все же опасно вот так, в гадючнике, ночевать. Прямо получается не бивуак, а серпентарий какой-то.

Нечистое тут дело!

– Неправильно все как-то, – Полина словно услышала мысли. – Пойду, зарезанных коровушек осмотрю… Да ты не переживай, любый – у меня сапоги справные, ни одна змея не прокусит.

– Ага, ага. Вещий Олег тоже так говорил, а потом, если, конечно, верить Пушкину…

– Ой! – вскрикнул позади кто-то из мальчишек.

Ремезов тут же обернулся:

– Что такое – змея?! Предупреждал же!

Павел беспокоился за ребят совершенно искренне – а, ну, как и правда ядовитая гадина кого-то из них укусит? Подобная забота была совсем не характерна как для сего времени, так и для данной категории людей – кто такие были эти отроки-то? Даже не смерды или там, рядовичи – холопы!

И все же – переживал. Он же все-таки цивилизованный, двадцать первого века человек, к тому же – интеллигентный, – а Никитка с Лексой – дети, которых, как ни крути – жаль.

– Не, не змея, господине…

– Слава те, Господи!

– Мы мешочек нашли, малую торбочку. И как в прошлый раз не углядели?

Павел тут же дернулся:

– А что в мешке-то… Впрочем – давайте-ка его сюда!

Распугав змей, Никитка пробежал по тропинке и протянул боярину небольшой – со школьный ранец – мешочек. Обычную заплечную котомочку, какие берут с собой крестьяне, вот хоть те же пастушки. Внутри сумы перекатывалось что-то легкое.

Молодой человек быстро развязал бечевки… Опять все те же сырные кружочки! Твердые – едва раскусить, зато хранятся долго, и не весят почти ничего, за что их степняки и ценят, а еще – за питательность.

– Еда – да, степная, – подойдя, полюбопытствовала боярышня. – А сума… Нет, степняки такие с собой не берут. Те же татары – они ж все конные, зачем им за плечами что-то носить? Переметные сумы – иное дело.

Павел задумчиво покусал губу – а ведь дело говорила супружница! И правда, зачем татарам заплечная сумка? Нужна она им примерно так же, как мотоциклисту зонтик. Тогда – не степняки, выходит? Но пища-то – явно степная.

Полинка продолжала шарить в сумке:

– Ага! Тут и мясо.

Тоненькие, нарезанные острым ножом, ленточки… не вяленые, скорей – прелые, размятые…

– Они его сырым под седло кладут, – негромко пояснила боярышня. – Я как-то видала.

– Значит, степняки все же… татары. Милая, а что там с коровами-то?

Полинка озадаченно моргнула:

– А с коровушками тоже непонятно все. Непонятно, зачем нужно было их резать? Ради мяса? Так взято не так уж и много – больше зверье сожрало, там от зубов следы. Волки, лиса… А от ножа – мало. Знаешь, милый, давай-ка кострище посмотрим.

– Добро, поглядим, пошли.

Как-то так само собой получилось, что командовала осмотром места происшествия Полинка, а Павел лишь подчинялся, засунув далеко подальше всю свою мужскую боярскую гордость. Потому что понимал – и Полинка, и эти мальчики-пастушки смыслят в здешних обычаях и нравах гораздо больше его. К тому же они – как и все средневековые люди – куда как более наблюдательны, ведь от этого в прямом смысле слова зависела жизнь.

А Полинкой, кстати, еще кое-что руководило… только она сама не понимала – что. А Павел – догадывался…

Вот и сейчас предоставил супружнице полную свободу действий, лишь стоял рядом, внимательно посматривая по сторонам – не подползла б невзначай змеюга! Ежели подползет – так сапогом ее, сапогом! Не, ни одна сволочь не ползла – что, змеи дуры – под сапог ползти да на удар нарываться?

– А пепла-то в кострище маловато будет! – Полинка ожиданий Павла не обманула, приметила все. – Никак не на ночь. Просто запалили ненадолго, да кругом травищу примяли… так, кое-как. Лошади, правда, не подкованы – по следам видно – но… думается, никакие не татары это!

– Как не татары?! – Провор к чему-то настороженно прислушивался, раздувая ноздри, словно что-то почуявший пес.

Отрок постоял так немного, а потом вдруг резко припал ухом к земле… поднял голову:

– Скачет кто-то! И лошади – без подков, от подков-то звук не такой!

– Засада? – взметнувшись в седло, Ремезов выхватил из-за пояса тяжелую татарскую саблю, когда-то подаренную самим Орда-Иченом. – Полина, парни – прячьтесь у реки, в камышах, я же их…

– Поздно, батюшка! – мотнув головой, скорбно промолвил Провор. – Всем нам прятаться надо. Вона они уже – тут!

По лесной дорожке, к оврагу, наметом выскочили всадники – скуластые, на низеньких косматых лошадках. Монголы, «татары», как их тоже называли. Впереди, на вороном коне, скакал молодой человек с непокрытой головою. Длинные, черные, с рыжиной, волосы его развевались, словно боевое знамя, поверх ярко-голубого запашного халата – дэли – блестел золотой крест.