Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– Ты…

– Это что это вы тут делаете, а?!

Прозвучал – казалось, с самого неба – чей-то строгий голос. Влюбленные дружно обернулись, подняли головы. На старом мосту стоял какой-то рассерженный дед в соломенной шляпе и грозил молодым людям удочкой:

– Вот я вам! А еще комсомольцы, наверное! Ну и молодежь пошла – всякий стыд потеряла. Ужо, погодите, я на вас в райком жалобу напишу, ужо вам тогда будет! Все, все узнаю – и в какой школе учитесь, и кто родители… Ишь, сидят, обнимаются. Стыл, срам-то какой! Тьфу!

– Вот ведь вредный дед, – поспешно отодвигаясь, шепнула Полинка. – Давай-ка, Вадик, за весла, да погребем отсюда.

Девушка поднялась было, но Вадик положил руку ей на колено:

– Сиди, Поль, я сам.

Вскочил, вставил в уключины весла, погреб – да так, что лодка, пронзив камыши, полетела стрелою, оставив вредного старика далеко позади.

– Да отдохни уже, – смеялась на корме Полинка. – Никто за нами не гонится. Ой, и платье уже почти высохло… и день какой! Смотри, Вадик – солнышко, небо голубое, чистое… и цветок твой – красивый… и вообще – хорошо!

Сквозь запыленные окна мансарды било солнце. Яркие лучики преломлялись в зеленоватом экране осциллографа, сверкали на ручках приборов, золотили деревянную рамку с портретом красивой молодой женщины, перевязанным по углу черной траурной лентой.

Сняв с головы сферический шлем, высокий человек лет сорока отцепил провода, и, щелкнув мышкой, взглянул на компьютер. Посмотрел, поерзал в кресле, почесал небольшую бородку:

– Да-а-а… это уже не пятнадцать минут в чужом теле, это уже прогресс! Прогресс несомненный, зря многие не верят. Кабакова, что ли, пригласить? Или кого другого? Нет! Рано! Еще раз попробовать, все тщательно разработать, доказать резонанс… Ну, надо же! Получилось! Получилось! Жаль, Полина не дожила. Полина… Полтора года прошло, а все же не верится, что ее нет.

Быстро встав, мужчина подошел к столику, взял в руки портрет и неожиданно улыбнулся:

– С добрым утром, любимая. Ну, что скажете, товарищ следователь по особо важным делам? Как так у вас в прокуратуре говаривали – доказательства собраны! Вот, полюбуйся, все на экране, все отражено, записано – эксперимент номер один… Париж, кажется, где-то середина семидесятых – два часа десять минут! Эксперимент номер два – примерно рубеж пятидесятых-шестидесятых, Россия, верней – СССР. Тут немножко поменьше – час сорок две. И все равно, все равно! Все настолько реально, настолько…

Внизу, с веранды, донесся настойчивый стук, потом кто-то громко позвал:

– Павел Петрович, вы газ заказывать будете?

Газ? Какой газ? Ах, газ!

Мужчина поспешно распахнул окно, выглянул:

– Конечно, конечно, Серафима Анатольевна, спасибо, что сказали. А что, машина уже приехала?

– Конечно, приехала, – стоявшая на крыльце пожилая женщина в длинном красном платье подняла голову. – Потому я, Павел Петрович, и зашла. Вы, если что, поторопитесь, пока газовщики не уехали. Их машина у дома Сидоровых стоит.

– Спасибо, Серафима Анатольевна. Сейчас спущусь.

Еще раз поблагодарив, Павел выключил аппаратуру и, накинув на плечи джинсовую потертую куртку, спешно спустился вниз, на веранду. Немного постоял, подумал и, заглянув в дом, взял висевшие на гвоздике ключи с брелоком сигнализации. Заперев дверь на замок, вышел во двор, уселся в стоявшую позади дома машину – светло-зеленый «Шевроле-Ланчетти», запустил двигатель, выехал и, свернув за угол, покатил по запыленной деревенской улице. Грузовик с красными газовыми баллонами еще не уехал, все так и стоял у крайнего дома, однако водитель – молодой парень в белой баскетке – уже забирался в кабину.

Увидев это, Павел прибавил скорость, засигналил. Газовщик оглянулся, поправил на голове баскетку, с улыбкой поглядывая на выскочившего из машины Павла:

– Да хватит вам газу-то, Павел Петрович. Что вы спешите, как на пожар!

– Пожар? – не понял Павел. – Какой пожар?

Глава 3

Феодальная вотчина

Июль 1243 г. Смоленское княжество

– Пожар! Пожар! – кто-то орал в самое ухо.

Павел и Полинка тут же проснулись – в дверях стоял Демьянко Умник – тощий, растрепанный, озабоченный.

Ремезов хлопнул глазами:

– Что ты орешь-то с утра пораньше?

– Так не утро уже, боярин-батюшка… И это… Пожар! Ой… – тут только взгляд отрока упал на голую боярышню, хоть и укрытую до пояса одеялом, но все, что было выше…

– Ой… – смутившись, подросток отвернулся с такой поспешностью, что, как показалось Павлу, едва не сломал себе шею.

– Ну, ладно, ладно, – поспешно одеваясь, успокаивающе улыбнулся боярин. – Не заполошничай. Где пожар, и, собственно – что горит-то? Да повернись ты уже!

Полинка тоже уже успела натянуть длинную нижнюю рубаху из выбеленного на солнце холста, и обернувшийся отрок лишь шмыгнул носом да выпалил:

– Лес у Заглодова дымится. С вышки заметили – гонца прислали. Как бы не верховой пожар, господине! Дни-то жаркие, а канаву-то они там еще навряд ли успели вырыть.

– Ладно…

Накинув на плечи зеленый, с узорами, плащ – не так просто, а для-ради чина боярского – молодой человек вышел на крыльцо. За ним показались и Полина с Демьянкой.

– Так, – обернувшись, быстро распорядился боярин. – Давай мне сюда гонца… и Михайлу-тиуна… А вот он, вижу, бежит.

Управитель двора – тиун Михайло – невысокий светлобородый мужик лет сорока с явно намечающимся брюшком и хитроватым прищуром – подбежав к крыльцу, поклонился в пояс:

– Доброго утречка, господине! И тебе, госпожа бояры…

Ремезов раздраженно отмахнулся:

– Хватит кланяться. Слыхал уже про пожар?

– Слыхал, господине.

– Собирай живо всех, кто есть… ратников. Пусть седлают коней да скачут к выселкам. Я тоже с ними.

– Понял, господине, зараз сполню.

Еще раз поклонившись, тиун бросился на двор, к овинам, у которых возились молодые парни – меняли столбы, ошкуривали бревна – овины, они скоро уже понадобятся – страда!

– Ты, Демьян, давай на покосы… Всех обскачи, собирай молодежь. Да, не забудь к пристани – пусть водная рать – на лодейках там ведь по реке до выселок почти рядом. Окулко, Митоха где должны быть?

Демьянко моргнул:

– Так, там же, господин – на покосах. Присматривают.

– Их тоже прихвати, да объясни, что случилось.

Отправив отрока, молодой человек спустился с крыльца вниз, к опасливо кланяющемуся мальчишке.

– Кто таков?

Парнишка моргнул:

– Посланец я, господине. С вышки.

– Ах, да – гонец. Ну, докладывай.

– Мы с Линем на вышке сторожу несли по твоему указу, чужих людей высматривали. И заметили за болотами, в заглодовской стороне – не в самой деревне – в лесу – дым. Еще не густой, едва видный. Я сразу – бежать.

– Молодец, – задумчиво чмокнув губами, похвалил Павел. – Хорошо доложил, понятно. Значит, судя по всему, от самого возгорания часа два прошло, вряд ли больше. Не густой, говоришь, дым?

Мальчишка кивнул – небольшого росточка, шустренький, рыжеватый, он чем-то напоминал маленькую юркую рыбку.

– Не густой, господине. Просто глаз у нас вострый – заметили.

– Молодцы, – еще раз похвалил Ремезов. – Звать-то тебя как?

– Провор.

– Вот уж точно – Провор, – тихонько засмеялась боярышня. – Быстро примчался.

Во дворе уже суетились, седлали коней, а Павел прикидывал, как половчее добраться до Заглодова. Получалось, ловчее – лесом, неширокой дорожкою, которую специально не забывали чистить от упавших деревьев да веток. Так, на всякий случай – вот как сейчас и вышло. Добраться до выселок… там и судовая рать подоспеет – та, что по реке.

– Господине…

Здоровенный бугай – «дубинушка» Неждан, еще со времен смоленской рати верный оруженосец Павла – подвел коня. Ремезов птицей взметнулся в седло, оглядел всадников, нахмурился:

– Копья да мечи, вижу, не забыли. А ведра? Багры? На пожар, не на войну, скачем.

Старший дружинник, длинный да смешливый Микифор, ничуть не смутился:

– Бадеек да багров, господине, и в Заглодове вдосталь. Чего нам зря время терять?

– И то верно, – подумав, согласился Ремезов. – Все же впредь чтоб специально на такой случай ведра да багры завели. Чтоб, что случись, не искать, чтоб под рукой были. Ну, все?

– Все, господине, – оглянувшись, доложил Микифор.

Привстав в стременах, боярин махнул рукой:

– Тогда помчали! Михайло – остаешься за старшего.

– Сполню, батюшко!

Где-то за конюшней заржал конь… показался – быстрая каурая кобылка, а в седле – боярышня Полина, уже в платье верховое переоделась – и когда только успела? Вот уж кто провор-то… точнее – провора.

Нахмурился боярин Павел:

– Ты, душа моя, куда это собралась-то? Нешто пожар тушить?

Полина лишь усмехнулась:

– Пожар, я так мыслю, и без меня потушите. А я вокруг посмотрю, людей поспрошаю. Да! Провора с собой возьму, может сгодится.

Щурясь от солнца, Ремезов согласно кивнул:

– Пусть так. Провор – слыхал? Побежишь рядом с боярыней.

Радостно улыбнувшись, парнишка молча поклонился.

Подгоняя нагайками коней, дружина молодого боярина Павла вылетела из-за ворота усадьбы и наметом помчалась к лесу, в сторону заглодовского лесочка, в той стороне уже и отсюда заметны были густые клубы дыма. Летела из-под копыт скакунов серая дорожная пыль, не столь уж и густая – не так и много имелось конных ратников, лошадь – дорогое дело, не каждому однодворцу по силам, оттого-то и в вотчине Ремезова конных дружинников – всего-то дюжина, остальные пешие, либо вот – в судовой рати, на узких лодейках, по речкам сплавлялись, и тут уж как повезет – иногда и быстрее всадников доберутся до нужного места, а иногда и нет. Там, у деревни-то, хоть и широка река – да все мели, пороги, перекаты, так что нынче конная дружина скорее всех на месте будет.

Неслись быстро – ветер свистел в ушах, а как въехали на лесную дорожку, забили по щекам ветки, того и гляди – без глаз останешься. Павел пригнулся, прищурился, прикидывая – от чего загорелось-то? Да от чего угодно – этакая-то жара стоит, сушь! А там и болота рядом – торф вполне мог тлеть, вспыхнуть. Или лучик солнечный переломился в застывшей капле смолы, как в стекле зажигательном. На сухую траву попал – много ли надо? Что гадать? Тушить надо. Или уже деревню спасать – выселки? Лишь бы поля уберечь с урожаем, да кузницу… Кстати, и от кузницы вполне могло загореться – какая-нибудь шальная искра. Хотя… не такой человек тамошний кузнец – старого Даргомысла, что с выселок, приятель, – чтоб в такую жару позволять искрам куда попало валится. Не такой человек, не тот… Как вот и Павел – не тот. Павел Петрович Ремезов, ученый, старший научный сотрудник, руководитель проекта психо-физического резонанса… Добившийся, между прочим, успеха – о чем наглядно свидетельствовало здесь всё! Тот, прежний молодой парень, заболотский боярин Павел, умер – точнее, погиб – три года назад. Как раз в тот момент, когда волны его мозга вошли в резонанс с волнами Павла Петровича. Точно так же, как произошло с Марселем – парижским студентом-филологом из начала семидесятых, с комсомольцем Вадиком из хрущевских времен… Там было по два-три часа, а здесь… здесь затянулось так, что ни о каком возвращении нельзя было и думать! Тело ученого наверняка нашли в мансарде дня через три… ну, через неделю – точно. Участковый описал, отвезли в морг, вскрыли, похоронили. Всё! Честно говоря, Ремезов о такой опасности как-то не думал, не наделся попасть так надолго, что… А вот – попал! Да еще как… И если бы не Полина… Точная копия той самой Полины, прокурорского следователя, но, конечно, намного моложе. Да и он, Павел, сейчас молодой, по крайней мере – внешне. А поначалу-то, не сообразив, он все гонялся за монгольским полководцем Субэдеем, ибо с помощью его резонанса можно было бы попытаться вернуться обратно в свое прежнее тело… которого, увы, давно уже сглодали на погосте могильные черви. Ну а тут… словно вторая жизнь! Да и в самом деле – вторая! И – Полина, Полина… Павел, когда ее впервые увидел, там, в Польше, во время похода с монголами, не поверил глазам своим. То же лицо, та же фигура, те же глаза – сверкающим жемчугом! И – как позже выяснилось – тот же характер, те же повадки, словечки даже. Конечно же, юная боярышня ни о чем таком не догадывалась, и помыслить не могла бы, даже если б Ремезов и признался, рассказал. Просто – совсем как та, прокурорская, Полина – покрутила бы пальцем у виска, да усмехнулась бы насмешливо – мол, ты меня не лечи, лапшу на уши не вешай. Полина… Все же – какое счастье было жениться на ней! Осенью они с дружиной вернулись домой, в вотчину Павла, тогда же и справили свадьбу. Только Полинкиного родственничка – троюродного дядюшку, если точно – соседского боярина Онфима Телятникова – на ту свадьбу не пригласили, – больно уж тот был подл. Это ж из-за него сбежала Полинка с заезжим приказчиком в Краков, из-за похоти дядюшкиной, ишь, живоглот, племянницу собственную восхотел. Хоть и седьмая вода на киселе, а все ж родственники – не по-христиански. А до этого подумывал замуж ее за Павла и выдать… за того Павда, местного – садиста и злыдня. Ох, уж и немало Ремезову пришлось потрудиться, чтоб подобную славу о себе почти на нет свести. А с холопами телятниковскими Павел потом в Польше встретился, они тоже в смоленской рати были. Едва не убили и его, и Полинку. Холопы те сгинули, а вот один – рыжий Охрятко – жив остался, и где его теперь носило – то одному черту известно. Да и пес с ним, с Охряткою, и с боярином его злыднем, коего с некоторых пор за глаза Битым Задом прозвали, к чему Павел, что греха таить, руку свою приложил. Подловили Телятыча у одной вдовицы… кстати – бабы молодой да красивой, с которой и Павел… тьфу-тьфу-тьфу – супружница бы не дозналась. А, впрочем, это еще до их свадьбы было.

Слава богу, хоть не было ветра! Нет, дул, конечно, но такой, еле-еле. Огонь-то пылал уже по деревьям, трещал кронами, выл, словно лютый, угодивший в ловушку, волк-людоед, тянул красные лапы к соседним деревьям, однако перепрыгнуть канаву пока не хватало сил – все ж постарались мужички-смерды, выкопали, пусть и не до конца, а все ж и того пока хватало – в безветрии так и не смогло пламя перекинуться на деревню, хоть и подобралось уже близко-близко.

Сами заглодовские давно уже побросали все свои дела-сенокосы и дружной толпою спешно копали ров сразу за горящим лесом – чтоб пожар на угодья не перекинулся. Мужики махали лопатами, а бабы таскали в деревню воду – поливали забор и ближайшие к лесу амбары. Трудновато приходилось, и видно было – совсем не успевали спасти угодья: огонь, словно живой, перепрыгивал с дерева на дерево и довольно урчал, получая новую пищу.

Так что помощь пришлась весьма кстати. Разделив дружину надвое, Ремезов указал фронт работ – копать и таскать воду, – и все дружно принялись за дело, разумеется, за исключением самого Павла – не боярское это дело, пожары руками тушить. Руководить – это да, а вот кадками воду таскать да копать яму – прямой урон чести. Это уж молодой человек давно изучил, в первый год еще понял – сам себя не уважишь, достоинство свое лишний раз не подчеркнешь – никто уважать не будет. Скажут, что это за боярин – с ведром иль с лопатою! Иное дело – с мечом.

Пока суть да дело – подоспел и второй отряд – лодочники, ведомые Митохой с Окулкою. И тут уж дела пошли куда веселее – быстро обкопанный валом и лишенный всяких шансов огонь взвыл последний раз, рванулся в предсмертном броске… и затих, исходя белесым полупрозрачным дымом.

Чумазые заглодовские смерды словно не верили своему счастью. Воткнув лопаты в землю, стояли, переглядывались и вдруг разом повалились боярину в ноги:

– Дай Бог тебе многие лета, господине. Спас ведь от полымя деревню, спас!

Павел устало отмахнулся:

– Спас, спас. Работа моя такая – вас защищать да спасать. А канаву-то расширьте!

– Ужо расширим, батюшка. Не побрезгуешь ли к нам в избу? Бабы бражку холодненькую несут с погреба, посейчас и гусей задарят. Дело такое – от пожара спаслися! Да скоро и вечер уж.

– Холодненькая, говорите, бражка-то? – лукаво прищурился Ремезов. – С погреба?

– Так, господине. И гусь.

– Ну, жарьте. Приду.