Помоги проекту - поделись книгой:
– Чего это они? – Полинка вскинула брови. – Тоже купаться?
– А, может, с вестью какой?
В голосе Ремезова просквозила надежда, тут же сменившаяся если и не грустью, то уж некоторой растерянностью точно.
– Эй, хей, боярин-батюшко!
Павел выбрался из кустов:
– Да здесь мы, пошто шумите-то?
– Дак ты ж сам велел позвать. Ирчембе-оглан приехал, тебя с собой к Субэдею берет – на пир! Вот так удача – теперь ты у нас ничуть Михайлы-князя не хуже!
– К Субэдею? На пир?
– Там многие наши будут. И еще велел сказать…
Ремезов уже больше не слушал. Ну, вот оно – то, к чему так стремился. Вот и встретились с Субэдеем… то есть – скоро встретятся, раз уж зовут на пир. Ирчембе-оглан, дружок, подсуетился… Теперь на пиру – встретиться взглядом с полководцем, и…
И – что тогда?
Его прежне тело, оставшееся там, в лаборатории-мансарде, небось, давно уж похоронено. Вот и очнется – в гробу: и кому кричать – ай, помогите, выпустите?! Да и не в этом дело, в другом…
Что будет с этим парнями? С Полинкой? Смогут ли они вернуться обратно на родину, или так и будут скитаться в чужих краях, покуда не сгинут? Это с ним, с боярином Павлом, монголы хоть немного считаются, да и то – больше из-за дружбы с Ирчембе. Именно поэтому и в битве при Шайо-реке, где непобедимые тумены Бату вдрызг разгромили хорватов и венгров, удалось своих людей уберечь, не дать в качестве пушечного мяса использовать. Удалось… И дальше – удастся. А если его, боярина Павла, не будет? Как же так вот, взять – и уйти – да, вернуться в свою эпоху – может быть, – но при этом предать всех! В том числе – и вновь обретенную любовь. Вот она, Полина – живая, и даже более того – юная! Счастливая и веселая… а что будет с ней? Говорят, в окруженьи Орда-Ичена снова объявился рыжий изгой Охрятко…
Ну, как так всех взять и бросить?
Ради той жизни… А это что – не жизнь? И где больше счастья?
Ради эксперимента? Да пошел он к черту, этот эксперимент… да и, скорее всего, не получится ничего с резонансом, раз есть хоть капля сомнения, не выйдет… Ну и не надо! Не надо!
– Ах, какая невеста у меня – красавица! – ничуть не стыдясь, Ремезов обнял Полинку, поцеловал. – Пойдешь за меня замуж? При всех спрашиваю?
Ох, как вспыхнули жемчужные очи! Вот ради этого блеска, ради всего и…
– Пойду, а почему ж нет?
– Ты моя славная…
Павел подхватил девушку на руки, закружил, с нежностью целуя в губы.
– Так, господине, Ирчембе-то оглан ждет… – потупясь, напомнил Неждан.
– А ты скачи обратно вот прямо сейчас – скажи, мол, не может боярин на пир с ним ехать, ну, никак не может… Постой, я сам ему скажу. Ирчембе, что, только за тем и приехал – меня позвать?
Неждан покачал головой, даже не сдерживая радость:
– Нет, не только. Я ж и хотел сказать… и все мы. Угэдей, царь мунгальский, помер! Теперь все царевичи должны ехать нового выбирать. Не будет больше войны, возвращаются мунгалы в свои степи. А мы – домой.
– Точно домой, боярин! – спешившись, весело захохотал Митоха.
А Окулко-кат сдернул со спины гусли, заиграл, запел… а все заплясали. Прямо тут на песке, у теплого южного моря.
– Ай, люли, люли, – дергая струны, раскатисто пел Окулко.
Парни перебирали ногами. Ласково бились о берег волны. В широко распахнутых жемчужно-серых глазах Полинки – как и в синих очах Павла – сияло отражение вновь обретенного счастья.
Играй, Окулко, играй. Танцуйте, ноги. Домой скоро… домой!
Посланец
Глава 1
Жара
Этим летом почти весь июнь шли дожди, заливая луга и посевы, а вот июль выдался ведренным, жарким. Ласковое солнышко за три дня высушило все что только можно, выпарило с раскисших дорог лужи, нагрело водицу в озерах и реках, да так и продолжало палить. Народ уже и не рад был – жарко, одначе, не роптали, понимали – для сенокоса да для страды такая погода в самый раз приходится. Пусть уж лучше жара, чем дождь, да лето и должно быть жарким.
Опасались, правда, пожаров. На землях молодого боярина Павла – от Заболотицы до дальних выселок – ставили вышки, а на них – молодых глазастых ребят, пожары, дымы высматривать, а заодно и всадников – из далеких степей татей, что, говорят, завелись нынче, несмотря на то, что старый смоленский князь Всеволод Мстиславич с монголами задружился, да так, что те, года полтора тому назад явившись, княжество не пожгли, не пограбили, только в помощь себе попросили людишек воинских – смоленскую рать – воевать полночные страны. Ратью той молодший княжич Михайло Ростиславич командовал, а заболотский боярин Павел – первым его воином стал. Сам Орда-Ичен хан Павла приметил, нахваливал, даже, говорят, подарил саблю.
– Неужели, вот так взял и подарил? – изумленно хлопнул ресницами небольшой совсем паренек, лет, может, двенадцати – тощий, лохматый, босой, а руки все в цыпках.
Его сотоварищ – тоже примерно такого же возраста, только чуть шире в плечах и повыше, да и волосом потемнее – поудобней прислонился спиною к старой березе, у которой оба и сидели, приглядывая за пасущимся невдалеке, на заливном лугу, стадом. Прислонился, потянулся, отмахнулся от овода:
– А чего ж, Лекса, не подарить-то? Наш-то боярин хоробр!
– Боярин-то хоробр, – улыбнулся Лекса. – Да только татары – до чужого добра жадные, о том все знают. Что? Не так, друже Микита?
Микита сдул с потного лба темную прядь, пожал плечами:
– Так то они до чужого добра жадные, а до своего – может, и не жадные вовсе. Ты вот живого татарина видал когда?
Встрепенувшись, Лекса перекрестился на дальний холм, за которым, верстах в пяти, была уже Заболотица с недавно построенной церковью:
– Упас Господь, не привелось увидети!
Перекрестившись, отрок свесил голову набок, поглядел на товарища с лукавой улыбкой:
– А ты, Микита, татарина, что ль, видал?
– Не видал, врать не буду, – темненький паренек махнул рукой. – Однако слыхал – говорят, татар в телятниковских землях видали. А тут же рядом! Враз сюда прискачут – пограбят, пожгут. Татары, они, знаешь, какие быстрые – все о двуконь, а у кого – и три.
– Да ну тебя – о двуконь! – недоверчиво скривился Лекса. – Откель и лошадей-то столько набрать? Нешто татары богатые такие?
– Да уж не бедные!
– А не бедные – так зачем им нас, бедняков, грабить?
– А… а… – Микита ненадолго задумался, да тут же и выпалил: – А поесть?! Сейчас, вон, выскочат из лесу, налетят, угонят все наше стадо.
– Да нет тут никаких татар!
– А вдруг есть?
Опасливо покосившись на синеющий за березовой рощицей лес – непролазную хвойную чащу, – парнишка почесал затылок и, хмыкнув, прищурился:
– Вот, скажи, Лекса – если б татары наших коров увели… ну, не всех, ты б какую отдал?
– Да никакой!
– Ну, все-таки?
– Рыжуху, – привстав, Лекса посмотрел на стадо. – Больно уж она бодливая. Вона!
Приподняв рубаху, парнишка показал обширный, расползшийся по левому боку синяк.
– Зазевался, она, змеина, подкралась, да ка-ак двинет рогом! Не, Рыжуху – не жаль, пущай ее татарва берет.
– А я б Белушку отдал, все одно – нетель. Рыжуха-то хоть яловка, может, скоро и стельной будет. А Белушка что? Нетель. На мясо только.
– Все одно – жалко. Белушка – она добрая, не то что Рыжуха.
Шмыгнув носом, Лекса посмотрел в небо – густо-голубое, высокое, с белыми ватными облаками. Потом повернулся к напарнику:
– А где, Микита, пес наш? Что-то не слыхать давно.
– Так спит – где еще-то? Этакая-то жарень. Позвать его, что ли?
Парнишка вскочил на ноги да собрался было кричать, однако Лекса не дал. Ухватил за подол рубахи:
– Тихо ты, тихо. Пущай себе спит псинище, чужого уж всяко почует, взлает! А позови – так опять за нами на речку увяжется. Что, купаться-то не пойдем сегодня?
– Пойдем.
– А за стадом кто смотреть будет? Вот псинище пусть и смотрит. Нечего ему с нами на реку.
Микита уважительно покачал головой:
– Мудр ты, Лекса, аки змий.
– Сам ты змий. Так на реку-то идем, окунемся?
– Пошли! Что тут сидеть-то? Этакое-то сегодня пекло. И как там наши, на сенокосе?
– А и там речка рядом. Охладятся. Ну, побежали?
– Побежали!
Сговорившись, ребята дружно припустили по лугу вниз, к реке, на ходу скидывая одежду. Так, с разбегу и плюхнулись в воду, поднимая тучею брызги, нырнули…
– А вот я к тому берегу быстрей тебя доплыву!
– А вот не быстрее!
– Поплыли?
– Давай!
И снова брызги, и смех – здорово.
Накупались пастушки, наплавались, вылезли на берег, порты натянув, зашагали к лугу. Вроде как и ветерок небольшой подул – приятным холодком потянуло, да и выкупались на славу – охладились. Поглядев на стадо, уселись под старой березою – довольные, мокрые.
Лекса потянулся, прищурился:
– Ай, славно!
Микита всмотрелся в стадо… Привстал.
– Что-то Рыжухи нигде не видать. Не забрела бы в овраг, ноги б не переломала.
– Рога б лучше переломала. Да не пасись ты, в овраге ж пес нас, Черныш, завсегда спит, от жары хоронится. Что не так – так залаял бы.
– Это верно, – задумчиво кивнув, Микита повел взглядом по лугу. – И пса не слышно. Да и Рыжухи чтой-то нигде не видать.
Парнишка решительно вскочил на ноги:
– Пойду-ка, взгляну. А ты пока – костерок, ушицу вчерашнюю подогреем. Пора уж и поснедать.
– Пора.
Проводив взглядом приятеля, Лекса вскочил на ноги и принялся заниматься делом. Наломал хворостин помельче, вздул угли – и вот уже весело запылало пламя, еще небольшое, прозрачное, почти что невидимое.
– Ну, вот, вот…
Радостно потерев руки, отрок понемногу подкладывал в разгоравшийся костер хворост, не обращая никакого внимания на серые от золы щеки.
– Вот… Ну, где там Микита рыщет?
А Микита уже бежал к костру, махал руками. Как-то нерадостно бежал, заполошно… и лицо у него было такое… такое…
– Эй, эй, что случилось-то? – уже предчувствуя нешуточные неприятности, недоуменно заморгал Лекса. – Черныш в лес убег?
– Три коровы пропало! Рыжуха и еще две – дойных!
– Три коровы?!!
Поделиться книгой: