По Кабакам и Мирам

– А мы уже от Кремля поедем туда, куда надо! Во Владивосток, в смысле. – нашёлся Лесин. – Начинается земля, как известно, от Кремля!

– Ну вы чудные! – подивился атлет. – Там же, рядом с Кремлём, самый лучший пункт проката велосипедов, а у нас так, средненький.

– А у меня в том пункте проката бывший муж работает! Я не могу его видеть, сердце разрывается! – заявила Лукас и вцепилась в ближайший велик. А за соседний Лесин ухватился.

– Ладно, доходяги, езжайте, – улыбнулся атлет. Пощёлкал по кнопкам своего портативного компьютера, нацепил на нас какие-то датчики.

– Будете снижать скорость, получите удар током, – пояснил этот тренер от инквизиции. – Остановитесь раньше времени – сигнализация сработает, и вас тут же, без выяснения причин, в спортбат упекут.

Нам, конечно, послышалось: спортбар. Но умом, увы, понимали: спортбат. Спортивный батальон, лагерь спортивной смерти. Физкульт личности и олимпийский холокост.

– А если в туалет понадобится срочно? Тоже нельзя останавливаться? – пугается Лукас.

– Можно. Нажмите на кнопку «три» и сохраняйте мочу до конца поездки. Счастливого пути!

На велосипеде ехать – это, конечно, совсем не то, что бежать пешком. Но и тут у спортивных садистов свои подводные камни зарыты: если не крутить педали изо всех сил (а они ещё какими-то специальными хитрыми механизмами заклиниваются, чтобы труднее вертеть было) – подлый датчик током лупит, как подорванный. Несёмся, сломя голову, в толпе таких же оголтелых. Вот уже и Кремль проехали, и пять стадионов, и сто двадцать спортзалов, два спорткомплекса и восемь бассейнов «Москва» и десять бассейнов имени бассейна «Москва». Около последнего не выдержали – свалились в мягкую зелёную траву. Тут же жмём спасительную кнопку «три», чтобы сигнализация не сработала.

– Не мешало бы выпить, – хрипит Лесин.

Из бассейна имени бассейна «Москва» доносятся радостные крики купальщиков и довольные стоны купальщиц, брызги летят во все стороны. А чуть правее, какой-то переулочек кривой виднеется, и по нему никто не бежит, никто не отжимается рядом, и атлетически сложенных милиционеров не видно. Только десяток плакатов и указателей: «Если упал – отжимайся, сволочь», «Бегом от инфаркта к инсульту», «Велосипед – спортивный снаряд, а не средство передвижения», «Не болтай у спортснаряда, болтун – находка для неспортивного гада» и так далее. А чуть в глубине – подозрительно знакомая дверь, вроде как у пирожковой. Подползли мы поближе (идти уже не могли – ноги по самые груди отнялись, руки еле слушаются, голова, впрочем, ясная – и это особенно страшно) – а над пирожковой вывеска болтается, криво гвоздями прямо к кирпичной стене прибитая. Последние буквы спортсмены на снаряды растащили, только следы от них остались, что ж, читаем, что осталось: «Пирожки горя». Даже на ноги поднялись, так нас эта надпись очаровала.

– Ну, если у них тут спорт – счастье, то я за пирожки! – говорит Лукас и уверенно открывает дверь. – Ну-ка, несите нам сюда ваши пирожки!

Внутри – душно, накурено, пахнет перегаром. По стенам висят свастики. За стойкой бара стоит Гитлер и радостно нам улыбается.

– Шнеллер, шнеллер, рашн швайн! Идите сюда, гости дорогие! Я вам сейчас пирожков горяченьких с канцерогенами дам, и булочек с калориями, да маслеца с холестеринами, потом ещё водки с алкоголями и сигарет с никотинами!

– Да кто ж ты такой, благодетель наш? – промолвили мы.

– Я – фашистская сволочь, – охотно представился бармен, – Занимаюсь геноцидом русского народа в сети антиглобалистских забегаловок! Спаиваю, на наркотики подсаживаю, СПИДом заражаю – как придётся. Добро пожаловать! Сейчас я вас буду кормить некачественной пищей! Генетически модифицированной кукурузки не желаете ли?

– Для начала – водки! – рявкнули мы, осмелев.

– О, пожалуйста. Вам, конечно, спирт «Экстра» по душе?

– «Люкс» давай, сука! – стучим мы кулаками по стойке бара.

– А, ну понятно, технический, значит, – коварно хихикает фашист и ставит перед нами поднос с нижней половиной графина (видно, что сам только что ему верхнюю половину отбил и осколков в водку насыпал). Рядом и рюмки покоятся – вымазанные толстым слоем микробов и бактерий.

– Сейчас ещё пирожки с куриным гриппом будут! – посулил этот сволочуга и, похабно виляя задницей, удалился на кухню.

– Вот идиот! Микробов только зря переводит! – жалостливо вздохнула Лукас, бережно вытирая рюмки белым носовым платком. – Они же, бедненькие, от водки все повымрут!

Лукас вообще очень любит братьев наших меньших – чем меньше, тем лучше. Потому что большие братья (медведи, волки, зайцы и другие) могут наброситься и укусить прямо зубами. А это больно.

Пока фашист стряпал нам пирожки с холестерином и птичьим гриппом, мы успели допить бутылку, умыкнутую в истинно православном кабаке, закусить блинами с красной икрой из тайного заведения борцов с питерским игом, да и пошли восвояси. По дороге ещё прихватили из холодильника пару бутылок с водярой – в качестве компенсации за моральный ущерб.

– Что ж вы так быстро, рашен швайнен? – неслось нам в след, – Может быть, вам с собой холерных палочек завернуть?

– Некогда! – строго ответили мы и вышли на улицу. Поганых датчиков, вяло бьющих током, на нас почему-то уже не было.

Глава восьмая.

Станция метро «Гестаповская»

Но лучше бы на нас датчики остались, честное слово. Еле от танка увернулись, перебежали на другую сторону улицы, и угодили в лапы к военному патрулю!

– Где нашиффка? – с немецким акцентом спросил старший по патрулю.

– Вы о нашивке? – тянет время Лесин, а Лукас по сторонам зыркает, подсказку ищет. Мимо как раз конвоиры со свастиками группу молдавских рабочих на какую-то стройку века гонят. На одежде у рабочих – синие квадратики нашиты. А у некоторых – зелёные. Так вот тех, которые с синими квадратиками, конвоиры бьют в два раза реже – то есть, через каждые четыре шага, а не через два, как тех, которые с зелёными.

– А мы одежду в химчистку сдали, там нашивки нам забыли обратно пришить! – говорит Лукас.

– Где прашашный? Фамилие? Штрассе? – строго спрашивает патрульный. – Расстрельную команду вышлем!

Тут, на наше счастье, один из строителей, не выдержав побоев, набросился на конвоиров, троих загрыз зубами, четверо убежали, наложив в штаны, последний, восьмой, умер на месте от страха. А прочие рабы так и продолжали брести вперёд.

– Свобода, братья! – закричал бунтовщик.

– Я теппе тамм сфопотта! – меланхолично заметил патрульный, оттолкнул нас в сторону и достал револьвер. А мы, пользуясь случаем, побежали вслед за конвоирами, успевшими удрать от озверевшего рабочего. По запаху бежали.

Изнурённые спортом, отстали, конечно. Идём по Белокаменной. Переулок Геббельса, площадь генералиссимуса Власова, Роммелевский тупик, Гитлеровский проспект, 1-я улица Эсэсовцев, 2-я улица Эсэсовцев, 3-я… Когда дошли до 28-й – считать перестали. Тем более, что метро увидели. Станция «Герман-город».

– Переход, надо думать, – ярится Лукас, – на станцию «Гестаповская».

И вдруг – грохот, вопли повсюду: шахиды, шахиды! Шахиды еврейские! Спасайся, кто может.

Народ мимо нас валит в панике, а мы у схемы метро стоим, обалделые. Схема вроде знакомая, только названия другие. «Герман-город», «Гауляйтерский мост», «Шиллеровская», «Путчевская», «Улица 1933 года», «Беговая» (почему-то не переименовали – видимо, и ипподром на месте остался), «Ремовская» (ага, видать не было Ночи длинных ножей, потому и победили, гады), «Июньское поле» (небось, 22 июня отмечают), «Бейжидовская», «Тушинская стена». И всё. Конец. Ни «Сходненской», ни «Планёрной». Пусть бы даже с другим названием, но станции-то должны вроде быть.

– А скажите, геноссе, после «Тушинской стены» станций нету, что ли? – спрашиваем у пожилого полицая.

– Есть, конечно, – отвечает, выдыхая перегар, служитель орднунга. (Мы, понятное дело, потому и подошли к нему, что перегар учуяли: хороший, решили, человек, хоть и фашистам служит). – Есть, как не быть: «Тушинская стена» опять же, «Великотушинская», «Сходненская», «Планёрная», «Красногорская», «Дедовская», «Волоколамская» – много станций, всех не упомнить.

– А почему их на схемах нет?

– Другая страна, ясное дело. Великотушинская Монархическая Республика имени Царя Дмитрия. Вы что, не знаете?

– Мы из Лодейного Поля понаехали, – оправдывается Лукас, – До нас только вялые отголоски ваших событий докатываются. У нас народ другими вопросами интересуется: деревенские мы!

– То-то я смотрю, в очках оба и выпимши уже, – ласково улыбнулся фашист.

– Ну так чего там с моим любимым Тушином? – капризничает Лесин.

– А, Великотушинская республика-то? Ну как же, ещё в 41-м, когда немцы Москву брали, первый десант в Тушино высадился. Тушинские мужики тевтонов в Сходне утопили. Москву немцы взяли, а Тушино не смогли. Когда мирный договор с американцами о переделе Европы подписывали, янки специальным пунктом провели требование, чтобы объявить Тушино вольным городом. Ну а тушинцы, видимо, вспомнив 1612-й год, провозгласили себя Великотушинской Монархической Республикой имени Царя Дмитрия. Она аж до самого Волоколамска тянется, даже чуть дальше, до станции метро «Шаховская». Там, правда, поговаривают, стремно – банда Мартина и Куулыненна орудует – «Рабочий порядок». Никого не боятся, насмехаются над нами. Ограбят какого-нибудь бедолагу и говорят ему: утром ещё наведаемся – и отомстим. Некоторые верят и стреляются от страха. Совсем эти гады озверели, даже и в эРэФ – Россия Фашистская, так мы теперь называемся, если вы не забыли – наведываются порой. На каждом углу портреты висят и плакаты. «Смерть Мартину, жидовскому убийце и бей Куулыннена, позор финского народа!». Недавно вот Мавзолей фюрера пытались взорвать, сегодня вагон на «Герман-городе» подожгли. Бандиты, что и говорить. Хотя… – и он покосился на бутылку, торчавшую у Лесина из-за пазухи.

– А что, дедушка, неплохо бы вина выпить, – предложил предупредительный Лесин.

– Ну, угости.

В самом деле – неплохой он оказался мужик, по дороге от трёх конвоев нас спас, дескать, это мои рабы, я их на прогулку вывел, а теперь веду обратно, на цепь сажать. Конвоиры, конечно, за доброту его пожурили, но – ничего не поделаешь. Каждый со своими рабами поступает так, как ему подсказывает совесть.

Сидим, значит, у Адольфыча в бытовке, распиваем, о жизни под немцем калякаем.

– Меня вообще-то Петровичем звать, – откровенничает он, – но тевтоны установили тут Новый Орднунг, всех переименовали. Кого в Адольфа, кого в Ганса. Я теперь не Пётр Петрович, а Ганс Адольфович.

– А почему не Ганс Гансович или Адольф Адольфыч? – интересуется Лукас и закуски себе побольше подкладывает.

– Да потому что фашисты – козлы. Ни в чём порядка нет. Верно писал ихний поэт Шиллер: Германия, мол, ты и могучая, и обильная, вот только порядка в тебе нет.

– Ну и хрен с ней, с Германией, – говорит Лесин, – Рассказывай нам про тушинскую освободительную банду, как там её?

– А, про «Рабочий порядок»-то? – смекнул Адольфыч. – А чего рассказывать. Официальные власти Великотушина их не поддерживают, официально-то они против бандитизма антигерманского и оправдываются тем, что Мартин с Куулыненном и в Великотушино шалят. США тоже публично их осуждают: мол, мы против террористических методов, хотя и поддерживаем борьбу за освобождение России от фашистского ига. Израиль, впрочем, поддерживает открыто, но они, говорят, даже лагеря подготовки шахидов еврейских где-то в Африке организовали. Шекели шлют и вагоны с кошерной свининой. Хотите, у меня есть по блату?

Хлопнули мы ещё по рюмочке, закусили свининой арабской (Адольфыч по стариковски перепутал, конечно, свининка халяльной была, а не кошерной, но нам без разницы – лишь бы не баварской), грустим. Адольфыч продолжает.

– А году, что ли, в 47 или 49, не помню, обнесли Великотушино Великой Тушинской стеной – якобы, чтобы от банды уберечься, а на деле, чтоб не бежали граждане от немецкого счастья. «Рабочий порядок» все равно и теракты устраивает, и завозит запрещённые товары, и разлагает общество. За Тушино, что ли, ребятки?

Выпили за Тушино, Адольфыч уснул, а мы решили на станцию «Тушинская стена» ехать, к своим пробираться.

– Это что же, – говорит Лукас, – от всей России одно только Тушино осталось, а остальное под фашистами?

– Все кругом разрушено – осталось только Тушино, – грустно кивнул Лесин, – Ну хорошо, что хоть оно осталось. Я на Тушинском аэродроме все ходы-выходы знаю, обманем тевтонов.

Взяли у Адольфыча горсть жетонов со свастиками, загримировались под истинных арийцев и пошли. В поезде уснули, конечно, растолкал нас фашистский машинист:

– Станция «Тушинская стена», поезд дальше не идёт!

– А меня, блин, не е… не интересует. Это, блин, моя страна, – злимся-материмся в ответ мы, но, конечно, просыпаемся и поспешаем прочь, пока не расстреляли – тут с этим, видимо, быстро, все стены в метро кровью заляпаны.

Повёл Лесин трущобами какими-то, закоулками, но на аэродром вывел. Странный какой-то аэродром: вместо широкого поля – бетонные стены, склады, сараи обветшалые. Зашли мы по привычке в заброшенный кабак с игривой надписью «Баварская сосисочная». Никакой там сосисочной, конечно, не было, тлен и запустение, в углу нагажено, но под барной стойкой кто-то, для нас, наверное, оставил пару рюмашек. Делать нечего – допили припасённую бутылку, пошли дальше, тайный ход в Вольное Тушино искать.

– Обязательно есть какая-нибудь лазейка! – горячится Лукас. – Ищи внимательнее! А то как же эти ребята, «Рабочий порядок», проникают сюда?

– Как-как? – сердится Лесин. – В рабочем порядке, конечно.

Огляделись по сторонам, принюхались даже, смотрим: нет никаких немцев.

– Жалко, что не спросили у Адольфыча, – Лукас размышляет, – как это у них так вышло: монархическая республика.

– Да какая разница? Что-то я аэродрома совсем не узнаю, – привычно запаниковал Лесин.

Глава девятая.

Мотаем с этой Земли

Да и нечего узнавать, потому что мы и не на аэродроме вовсе, а на лётном поле, широченном таком, конца-края не видать, а вдалеке какие-то ракеты виднеются.

– Лишнего билетика не найдётся? – окликнул нас задрипанный бородатый мужичок с чемоданом.

– А вам куда? – интересуемся. – На фашистскую оперу или на истинно германский балет?

– Чего? Какая ещё опера? – вылупился мужик.

– Метрополитен-опера, – говорит Лесин, – Где Танцует Николь Баскова.

– Ты его не путай, это вообще из другой оперы, давай лучше я объясню, – предлагает Лукас. – Дяденька, вы фашистов уже прогнали, да?

– Каких фашистов? – заистерил наш собеседник. – Все фашисты на Юпитере уже, а пока мне эти чёртовы бюрократы визу делали, льготные билеты на последний рейс раскупили! Хорошо ещё, если на Луну пустят, и то вряд ли.

– А чего тебе на Земле не сидится, Гагарин? – усмехнулся Лесин.

Мужичок покрылся красными пятнами, огляделся по сторонам.

– Чего озираешься, спёр небось что-то? – поддела Лукас, – Открывай чемодан, тут все свои, так что конфискуем только самое лучшее

– Вы поосторожнее всё же в выражениях. Святыню-то нашу всуе поминать не следует. Тем более, сравнивать меня, несовершенного, с величайшим учителем, ведущим нас к звёздному свету! Со святым Юрием…

– Так ты сектант! Из секты юристов, – определил Лесин. – А в чемодане у тебя – запрещённая к распространению на территории нашей страны сектантская литература!

– В чемодане у меня – курица, две перемены белья и пневматическая бритва, – оторопело признался мужичок. – А в святое Братство Всевеликих Юристов мне путь заказан: нужно быть Юрием в пятом поколении, а у меня прабабку не Юрией звали, а Луизой.

– Курица, небось, от гриппа подохла, белье несвежее, бритва ломаная. Луизу твою я помню. Первомаевну то есть. Зверь, а не баба. Да и сам ты нам тоже не нравишься, – строго сказала Лукас, – Мотай давай отсюда, космонавт.

– Да ведь я пытаюсь! – чуть не заплакал мужичок.

– Что-то не заметно, – наседали мы. – Тебя как зовут, доходяга?

– Марсианий! – представился тот.

– Марсианин? – отпрыгнули мы. – Живой марсианин?

– Пока живой, – вздохнул тот. – Да не марсианин я, нет. Мне на Марс не положено – разве что на Лунишку какую, и то вряд ли. С моей-то анкетой.

– Я что-то ничего не понимаю, – развёл руками Лесин, – У вас так смешно кабаки называются – Марс, Луна, или это действительно космодром?

– Нет, блин, Речной Вокзал! – взвыл Марсианий. – А сам-то как думаешь?

– Откуда ж мне знать, как Речной вокзал вблизи выглядит. Я том только пьяный был, да и то в ментовке – за то, что подводную лодку хотел украсть… А что, кабаков тут нет? – возмутился Лесин. – Где же мы тогда напьёмся? А вдруг мы тут у вас вообще не опьянеем?

– А вы что, отказники? – с жалостью спросил Марсианий. – А я тут к вам с билетами пристаю. Ну ладно, счастливо оставаться. Хотя счастьем, конечно, это не назовёшь.

– Ты погоди, не увиливай от разговора, гад марсианский, инопланетная твоя рожа! – схватила его за бородёнку Лукас. – В глаза смотри, сука, когда с прекрасной дамой разговариваешь! Поналетели тут с Марса да Венеры.

– Вас не поймёшь – то гоните, то останавливаете, – совсем запутался Марсианий.

– Мы сами себя понять не можем, – прихвастнул Лесин. – Веди нас, Сусанин, в кабак. И рассказывай, что у вас тут приключилось. Мы, видимо, самое интересное пропустили, пока от фашистов бегали.

– А, так вы из той самой деревни в Лодейном Поле, жители которой шестьдесят лет в коме пролежали и недавно проснулись? – с уважением промолвил наш новый приятель. – Читал о вас в газете «Нижнее обозрение». Тогда и выпить с вами не грех. Хотя я думал, что вас, как уникум научный, в первую очередь вывезли.

– Никуда нас не вывезли, – рассвирепела Лукас. – Сам ты уникум, марсиашка вонючий! Рассказывай давай, не томи!

И Марсианий, покорно подхватив свой чемодан с гриппозной курицей, несвежим бельём и поломанной бритвой, повёл нас в сторону от ракет, туда, где вдали высилось здание космопорта.