По Кабакам и Мирам

– Ну, если вы совсем ничего не знаете, то начать надо с того, что люди теперь умеют летать в космос. Всё началось с полёта великого Гагарина, да простит меня небо за то, что я упоминаю его имя всуе. Улетел он, стало быть, в другую галактику…

– Чего врёшь, чурка неземная? – закричал Лесин. – Никуда он не улетал, наши бы его и в другой галактике нашли и уничтожили, как врага народа!

– Прости их, открывший нам истинный свет, они при сталинизме жили, натерпелись всякого! – воздел глаза к небу придурковатый Марсианий, а потом продолжал уже нормальным, невоцерковленным, голосом: – Улетел, конечно. А как долетел до места – сразу же телеграмму прислал, мол, добрался хорошо, Вселенная наша велика и обильна, да порядка в ней нет, словом, разделяйте и властвуйте. Каждый месяц телеграфировал, к звёздам нас звал. Потом, когда у нас изобрели мобильную связь и Интернет – это вроде как индивидуальный телеграф – перешёл на эсэмэски и электронные письма.

– То есть, он до сих пор где-то там живой? – обрадовалась Лукас. – А то я в детстве, когда узнала, что Гагарин умер, так плакала, что даже поужинать забыла.

– Это какой-такой Гагарин умер там, у вас, в Лодейном Поле? – удивился Марсианий.

– Другой Гагарин, князь, – поспешил выкрутиться Лесин. – Её первый любовник. Нурлумбек Амониязович Тохтамышев-Гагарин. По кличке Вася. Он в кому не впадал, как все наши, деревенские, и умер от алкоголизма, всеми покинутый.

– Я вам очень сочувствую, – вздохнул Марсианий. – А моя жена на Венеру улетела, к буржуям. А у меня анкета плохая.

– Еврей, что ли? – похлопал его по плечу Лесин. – То-то я смотрю, неплохой ты парень.

– Еврей – это ведь Ося Бродский, первый человек, вышедший в открытый космос, если я ничего не путаю, – начал вспоминать Марсианий. – Ну точно. У него-то с анкетой всё было в порядке. Кумир моей мамы. У нас на кухне его портрет висел. Про него даже песню сочинили: «Ни Смоленск и ни Питер, не хочу выбирать. На планету Юпитер я лечу умирать». Да, хороший портрет. Он там голый и на коне.

– Как Достоевский? – хором ахнули мы.

– Тьфу-тьфу-тьфу, ничего не слышал. Никакого Досто… не было, короче, это врага космонавтики в природе, его Иван Сталин выдумал. А портрет Бродского – был. Висел. Пока мама на стройку века на Марс не умотала, и портрет с собой не прихватила.

Наш попутчик всхлипнул, утёр глаза краешком бороды. Тут, ко всеобщему счастью, мы медленно, но верно подошли к огромному зданию космопорта. Перспектива опьянеть в этом межгалактическом дурдоме замаячила перед нами с новой силой.

– Только без паники! – запаниковал Лесин. – Иначе потом мы начнём пропадать, а после – погибать.

По зданию космопорта сновали отдельные люди и целые группы товарищей с чемоданами, билетами и паспортами. Тут же выстроились в две шеренги украинские сутенёры и узбекские торговцы наркотиками.

– А кому вот земной любви? Неземная – за отдельную плату!

– На Венеру со своими венерическими не ездят! К нам иди, хлопец!

– Комсомольцы-добровольцы, героинчику в дорогу завернуть?

– Спиды проверенные, патриархом и раввином всея Тибета одобренные! Преодолеваем земное притяжение, не отходя от кассы!

– Мы летали, мы летали, гениталии устали – кому скафандр-унитаз?

Марсианий совсем расклеился, но всё-таки довёл нас до уютного кафе, которое содержали почему-то австралийские дикари. Пока официант в набедренной повязке сцеживал нам экологически чистый алкогольный коктейль (водка с водкой, взболтать, но не смешивать) в кокосовую скорлупу, пока мы, кряхтя, подсчитывали доллары, которые затребовал с нас этот антиподский жулик, Марсианий продолжал свой рассказ.

Оказывается, сразу после знаменитой телеграммы от Гагарина, на красную планету, Марс, стало быть, отправились экспедиции комсомольцев пополам с зэками, обогатили тамошнюю атмосферу кислородом, протянули по экватору железную дорогу, построили хрущёвки и всех проверенных советских людей постепенно начали переправлять именно туда, а потом уже и дружественные китайцы подтянулись. В то же время американцы, а с ними ещё какие-то примкнувшие буржуи, принялись осваивать Венеру и построили там, говорят, капитализм с таким зверским лицом, что сами иногда пугаются. На Меркурий отправились латиноамериканцы, все скопом – там у них непрекращающийся карнавал: танцы, песни, рай для туристов, словом. Спутниками Юпитера завладели религиозные фанатики – как раз всем по одному досталось. Они иногда распоясываются и звёздные войны затевают, но шериф Солнечной системы, Скайвокер, строго за это наказывает. На Луну отправили бродяг и бомжей со всего мира, а Земля превратилась в полигон пополам с космодромом. Тут теперь анархия, бандитизм и торжество беззакония. Последние войска Свободной Капиталистической Венеры и Марсианского Социалистического Лагеря отбывают покорять новые планеты через две недели, и тогда уже на Земле начнётся форменный Апокалипсис, как и предсказывал Гагарин в своём последнем электронном послании к народу.

– Кому же он пишет-то, если вы все по разным планетам разбежались? – поинтересовалась Лукас.

– А он копии всем людям рассылает. Гагарин же! Трудно ему, что ли? – Марсианий глупо и торжественно улыбнулся.

– А на каком языке? – не отставала вредная баба. – Полиглот он у вас, что ли?

– Да идите вы на хрен! – ласково отвечал захмелевший от одной только пол-литровой рюмашки этот смешной бородач. – Билеты льготные закончились, а я так и не знаю, куда меня такого пустят? Может, пока не поздно, на Луну податься, там всем пособие выплачивают, поят-кормят бесплатно. Ночлежки в каждом кратере!

Когда мы ушли прочь, щедро расплатившись по счёту (Лесин по ошибке пытался засунуть деньги официанту под набедренную повязку, приняв его за стриптизершу), Марсианий уже сладко спал, положив непутёвую голову на стол.

– Надо было у него чемодан отобрать! – запоздало сообразила Лукас, но уже через несколько минут мы и думать забыли о чемодане!

Глава десятая.

Озверевшие банды вооружённых пацифистов.

Во-первых, с официантом поссорились. Во-вторых, Лукас в какой-то люк упала да её ещё сверху крышкой по голове стукнуло, в-третьих… Но обо всём по порядку. Идём, значит. Лесин берет с барной стойки графин с водкой и уверенно несёт к выходу.

– Чтобы по пути на Альфа Центавру не скучно было, – поясняет дикарю-официанту. А тот держится индифферентно, скандалит: перелейте, дескать, в бутылку. И даже бутылку даёт. Ну ладно, берём бутылку, переливаем. Официант на пол ложится – капли открытым ртом ловит. Ага! Капли он ловит. Хорошо хоть бутылкой его не стукнули – хлипкая какая-то бутылка попалась, ненадёжная.

Идём, качаемся, космические песни поем на ходу, тут Лукас и падает. Прямо в люк канализационный.

– Падаю, – кричит. – Прямо вниз падаю, прямо в люк.

– Не надо истерик, – бьётся в панике Лесин, – хочешь я тебя крышкой от люка по голове ударю?

– Сдурел, что ли, старый, – аргументированно возражает Лукас, и тут же получает крышкой от люка по голове: это заботливый Лесин попытался оттащить крышку в сторону, да и уронил, понятное дело. Лукас совсем пропала, зато Лесин нашёлся.

– А у меня, – говорит, – в бутылке кое-что плещется. Не вылезешь – не налью.

Взлетела, как на крыльях любви, Лукас, приникла к горлышку, а потом по сторонам смотрит. А по сторонам картина, в целом, неприглядная открывается. Нет аэродрома. Нет космопорта. Только люки кругом. Камни да разбитые унитазы. Поваленные столбы, остатки самолётов-ракет-пароходов и утюгов.

– Как будто на свалке цивилизации оказались, – сплюнула Лукас.

Ну на свалке так на свалке. Нашли пару стульев колченогих, сели возле кучи какой-то рухляди, прихлёбываем из горлышка. Подкрепились немного и дальше пошли.

Навстречу – конница. С шашечками. Не с шашками, как у казаков, а с шашечками, как у такси когда-то были.

– Э-ге-гей! – кричат. – Эх, прокачу! Садитесь к нам, – и шёпотом, – за полцены…

– А я и за треть отвезу, – ярится другой.

– Да твой Боливар не вынесет троих. Сдохнет по дороге.

– Это мой-то не вынесет? Да я тебе, морда автомобильная, сейчас все чакры пересчитаю! Смерть бензинофашистам!

– Точно, бей гада техногенного! Пацифизди его и в хвост, и в гриву, – охотно поддержали драку конные таксисты и ввязались в дискуссию.

– Садитесь ко мне, – тихо сказал пожилой всадник в кепке. – Они теперь до утра будут гарцевать, хвостами трясти да транспорт портить. Расквасят друг другу рожи и прямо здесь и уснут, бомбилы, туды их на автозаправку.

Залезли мы на коня – ничего так, удобно. Сиденье на двоих, а сбоку коляска. Как у мотоцикла. Едем, шоферюгу спрашиваем:

– Давно ли таксисты на коней пересели?

– Да как указ вышел, что лошадь – нечистое животное, которое и есть можно, и в жертву приносить, и даже как лошадиную силу использовать. До того, конечно, на горбу своём пассажиров таскали.

– Ага, понятно, – ничего не понимает Лукас. – Автомобильчиков у вас, стало быть, нету. Не ездите. Может, и телевизоры под запретом, и щи лаптем хлебаете?

– Почему лаптем? Кто чем – кто галошами, кто сапогами, а если кто с претензией – дамскими туфельками из бересты. А вся пакость неэкологичная, которой вы тут ругались, под запретом, понятное дело. Да её уже и не осталось. Только, поговаривают, в далёком-далёком царстве-государстве Лодейное Поле, где живёт племя отверженных всем цивилизованным экологическим миром технодикарей, – там ещё что-то осталось. Но они – это же отбросы цивилизации, атавизм культуры. У них даже – не поверите – дома из камня.

– А у вас деревянные, что ли? – не поверил Лесин.

– Почему деревянные? Деревья убивать – смертный грех. Даже плоды и ветки срывать можно лишь по специальному разрешению Верховного Совета Мудрейших Старейшин. Из земли дома строим, касатики, из земли. Земля – она…

– Она от бога нам дана, – кивнул Лесин, – и будет век всем нам верна. А что, дедушка, неплохо бы…

– Ну угости, – не стал притворяться старый таксист. – Угости, если хороший человек. Я вам за это руль покажу. Настоящий. Ещё довоенный.

Дали мы Будде Петровичу отхлебнуть (их почти всех тут, как он нам объяснил, звали Петрами – в честь Петра Чайковского, или Буддами – в честь Исуса Петровича Христова по кличке Будда), он и разоткровенничался:

– Раньше-то я таксистом был, настоящим. Руль, колеса, коробка передач. А потом вооружённые бунты пацифистов переросли в революцию. И гражданскую войну. Партия Окончательной и Беспощадной Войны за Мир проиграла Боевому Отряду Мирных Пацифистов. Проигравших казнили публично, города их поддержавшие, сожгли напалмом и ядерными бомбами. Своих тоже постреляли – в горячке. Ну, и начали строить мир без убийств и насилия.

Мясо не ест теперь никто, собаки и кошки – священные животные. Убийство комара приравнивается к государственной измене. Тараканы – национальное достояние.

– Что ж вы жрёте, люди добрые?

– Ну, в основном, или контрабандные овощи или…. хе-хе… государственных преступников, – тут он облизнулся. – Шучу, шучу. Лошадей мы едим, кого же ещё? С тех пор как заговор террористического бандформирования «ЦСКА – чемпион» был раскрыт, коней… ну я вам уже говорил.

– Ладно, Петрович, – говорим, – все у вас тут хорошо, все экологично и миролюбиво, пацифизм всюду свирепствует, а водка наша космическая кончается.

– Намёк понял. Не технарь. Милости прошу – кафе «Мир вам, мирные и добрые люди, берегите природу».

– Длинное, конечно, название, – оживился Лесин.

– Зато мрачное, – согласилась Лукас.

– Главное, что обстановка – весёленькая, – голословно возразил Будда Петрович, – осторожно – гильотина.

Место и впрямь оказалось приятным. Столы в виде дыбы, стулья с испанскими сапогами, на виселицах свечи в виде конских голов, вместо графинов – черепа, вместо рюмок – детские черепа. На задрапированной чёрным бархатом сцене цыгане-флейтисты дуют в косточки ворованных лошадей.

– А пьёте, наверное, вы тут кровь, да? – просекла Лукас.

– Ну, в каком-то смысле, конечно, кровь, да… Но не из пшеницы же спирт гнать?

Выпили мы «Кровянки-лошадинки» – ничего, портвейном отдаёт с коньяком смешанным. Зато вкусно. Разнежились, успокоились: ну овощи контрабандные, ну сосиски из конины, без хлеба и горчицы, но в остальном-то – жить можно.

Тут вопли и раздались.

– Всем лежать, это экологическая полиция. Кто ромашку раздавил на Октябрьском поле? Десять светил заграничных ей сейчас лепестки реанимируют. Кто, гады? Лежать! Стреляю!

И в самом деле начали стрелять. Только не из автоматов, конечно, а из луков. Тетива из конских жил звенит, стрелы костяные в стены впиваются, публика кричит, конечно: «Смерть коням-убийцам!», «Зенит – чемпион!», «Миру мир!», «Да здравствует Главный Экзекутор Верховного Совета Мудрейших Старейшин – Свами Подбухадьба!» – да всё без толку.

Тут наш таксист не выдержал, вскочил на ноги и закричал, как полоумный, тыча в нас корявым перстом:

– Смерть шпионам! Вот они – из Лодейного Поля! Точно! У них водка не кровянка! Проверьте, сволочей.

Хватают нас под белы рученьки, обыскивают, а у нас – ничего нет! На Петровича всю водку и израсходовали, старого дурака и предателя. Он смотрит на нас со слезами, винится:

– Я шофёр, да не таксист, не таксист я был до войны, главу ФСБ возил. Лаврентия Палыча Гагарина. Ну и сам – стукач, подлец и гегельянец.

– А Гегель, между прочим, ромашки рвал, рвал! И деревья рубил – он же дровосек, правда, Лесин? – пошла ва-банк Лукас.

– Точно! Пидар. Гей. Гейгель ваш – пидар. Гомосек, – разумно и в самую точку подтвердил Лесин. – Меня от него рвёт на ваши ромашки. Рюмашки спрятались, убрали водочку… – запел он вдруг.

Лукас даже испугалась было, но экологическая полиция уже метелила Будду Петровича.

Под шумок прихватили мы водочки-кровяночки, конского плова, лаваш из гривы, холодца из копыт да и пошли себе потихоньку. На выходе какой-то просветлённый нам конских лепёшек предложил, чисто по-экологически, но мы отказались: и так тяжело.

Глава одиннадцатая.

Канавы Вертибутылкина.

Идём, Лесин то ржёт по-лошадиному, то норовит на галоп перейти. Лукас тоже: как увидит где цветок, так сразу рвать и метать. Встретили гусеницу – чуть не подрались. Каждый первым раздавить хотел.

Кровянка-лошадинка успокоила и помирила. Идём дальше, смотрим: а дома не из земли уже, а настоящие. Только какие-то кривые и разноцветные. Как будто их строил сумасшедший архитектор Вертибутылкин.

– Слушай, – говорит Лукас, – дома тут какие-то кривые и разноцветные. Как будто их строил сумасшедший архитектор Вертибутылкин….

– Да уж, – согласился Лесин и повертел в руках стремительно пустеющую бутылку.

Прошли мы мимо дома в виде Ивана Грозного, убивающего своего сына, потом – мимо дома в виде мишек в сосновом лесу (дом-воздушный шар; очень удобно: забираешься по верёвочной лестнице, выходишь – с парашютом, кто парашют забыл – сам виноват, а квартиры ныне дороги!), добрались до дома-Джоконды (тут Лесин запаниковал: решил, что это большой брат за ним наблюдает, а вовсе не огромная, в 124 этажа, голова Джоконды)

– Только без паники! – сообщил он (а это верный и нехороший признак)

– Тогда бежим! – предложила Лукас.

Отбежав от Джоконды метров на десять, мы, конечно, стали задыхаться, падать на землю и просить пощады. Но нас щадить никто не собирался. Впрочем, казнить пока – тоже. Неподалёку от места нашего падения трое рабочих в несимметричных робах от Пикассо одухотворённо копали канаву. Рядом с ними стоял художник, в не менее живописных лохмотьях, и расписывал огромную чугунную трубу изображениями легендарных птиц Сирин, Алконост и Говорун. Художник вёл себя тихо, скромно даже, а вот рабочие ругались вовсю. Мы, было, сунулись к ним, чтобы в драку ввязаться, но, прислушавшись к ругани, так и застыли.

– Ты как канаву копаешь, уродский урод? – оттопырив мизинчик, размахивал лопатой рабочий в зелёном овальном пальто. – Неэстетично и невыверенно!

– Уродский урод – тавтология, лох! – отвечал ему второй, в лиловом сюртуке с золочёными пуговицами в виде крышек люка в натуральную величину (Лукас при виде этих пуговиц непроизвольно поёжилась и потёрла ушибленный затылок).

– От лоха слышу! – не сдавался зелёный.

– А это вообще – плагиат! Плагиат, оксюморон и картезианство в летальной стадии. Проваливай с нашего перформанса, бездарь, реалист, передвижник! – встрял третий, самый молчаливый, рабочий.

– Эй, ребята, как пройти к Третьяковской галерее? – нашёлся Лесин.

– Ой, девочки, а кто это вас так чудовищно одевает? – всплеснул руками художник. Присмотревшись, мы сообразили, что это женщина, только с накладными бакенбардами и в клетчатых кальсонах цветов клана Маклаудов.

– Одевают нас в медвытрезвителе, – прихвастнул Лесин. – А вот обувают обычно в отделении милиции.

– Ну, обувка-то у вас такая, что я из вежливости даже её не заметила, – призналась художница. – А вы постнатуралисты, что ли? Что-то я не припоминаю, чтобы вам было позволено творить на этой территории.

– Да мы не художники, что вы! – замахала руками Лукас. – Мы даже подписи друг друга подделывать не умеем.

– Художники, художники! – захихикал зелёный рабочий. – Шли бы вы отсюда, ребята, а то мы вас от всей души мумифицируем.

– Самым прогрессивным методом! – похвалилась художница (если бы не бакенбарды – вылитая Луиза Первомаевна была бы. Ну, таких баб во всех мирах навалом, это нас, хороших людей, вечно не хватает).

От мумификации – даже и прогрессивной – мы кое-как отбоярились и пошли себе, все прямо и прямо, по проспекту Достоевского.