По Кабакам и Мирам

– Странно. А мне всегда казалось, что Москва – историческая столица России, – ввернула Лукас

– Историки тоже? – вздохнул нищий. – Вот и я историк. Пойдёмте, что ли, я вас угощу – насобирал тут кое-что. Вам-то не подадут, с такой манерой попрошайничать. Это в столице, может быть, а у нас нет, и не надейтесь даже, до нас всякая мода с опозданием доходит.

Пошли мы следом за нищим историком. Зашли в один проходной двор, в другой, думали – опять заблудились, но когда добрались до знакомой уже помойки с надписью «налево пойдёшь и так далее», наш историк уверенно свернул налево (а не направо, как мы, идиоты)

– Тут нарочно все надписи перепутаны. Чтобы кто не надо не шастал! – таинственно пояснил он.

Свернули ещё в несколько дворов, прошли насквозь один полузаброшенный дом, потом вошли в какой-то кошками провонявший подъезд, поднялись на лифте на последний этаж и оказались прямо перед табличкой «Долой питерских». Это тайный кабак ордена нищенствующих историков и сочувствующих им коренных москвичей так называется. Вошли – и обомлели. Кругом литографии и репродукции старой Москвы, мебель вся в русско-народном стиле, обстановочка тоже, официантки в кокошниках бегают. Бармен за стойкой, одетый как патриарх, кадилом в разные стороны машет. На стене транспаранты висят: «Москва – столица России», «Москва город затейный, что ни дом, то питейный», «Свободу великомученику Лужкову» и так далее, мы не больно-то разглядывали, другие у нас в этом заведении цели были.

– Налей нам, добрый молодец, пьяного медку, а не виски этого заморского! – обратился наш историк к патриарху.

– А эти – не из столицы ли? Не соглядатаи ли? Что-то я их раньше не видел! – подозрительно спросил тот.

– Это наши, московские. Из партии «За независимость Москвы и Тушина от Петербургского ига» – успокоил его наш знакомец.

Сели мы, выпили с люмпен-историком. Он нам, под пьяный медок (тоже ничего себе напиток, но для того, чтобы опьянеть как следует, выпить его много надо) рассказал о том, что же с ними тут приключилось. Оказалось, что после революции большевики не только не отпустили Финляндию, но даже не перенесли столицу обратно в Москву. Так что Петербург и поныне мать и отец городов русских, и всё, что с ним связано, причислено к государственным святыням. Там стоит на стрелке Васильевского острова Белый дом, в Петропавловской крепости, в Достоевском равелине, президент живёт, парламент заседает в Смольном, ясное дело, все рынки финнами захвачены, на окраинах целыми хуторами шведы селятся, а правительству хоть бы что! Совсем русским людям житья нет от этих чурок белоглазых, скоро уже нашего Достоевского Стриндбергом своим заменят, этим всё и кончится!

– Ну и не жалко, а то у вас Достоевский на каждом углу, – сказал Лесин, – А я его, сволочугу, ненавижу!

– Достоевский – графоман! – громко крикнули все посетители кафе, а нам принесли блинов с икрой, за счёт заведения (его содержал один из сторонников свержения петербургского ига). Вот так вот и не знаешь, когда молчать, а когда ругать писателей, чтобы тебя щедро наградили. Однажды, к примеру, Лесин забыл написать статью к юбилею Достоевского. Все написали, а он – не написал. И ему за это дали правительственную награду, грамоту и конверт с деньгами. «Спасибо вам, – проникновенно сказал президент, вручая награду, – что удержались от клеветы и грубости в адрес нашего великого писателя! Век благодарен буду!» Вот так. А тут наоборот – стоило поругать Достоевского, и нас отблагодарили. Мы попробовали ещё раз, но, видимо, повторно не положено. Доказали свою ненависть к писателю словом – получите награду, а дальше уже доказывать ничего не надо, всем и так всё понятно.

– А правда, чего у вас сплошной Достоевский и Пётр Первый везде? – поинтересовалась Лукас. – Мало ли в Петербурге было всяких знаменитостей?

– Так у власти же одна бескультурщина, вот и народ в невежество ввергают! – воздел руки наш историк. – Они только Достоевского да Петра Первого знают. Но это у нас. А в самой глубинке кроме Петра и знать никого не хотят. Всех мальчиков называют Петрами, а девочек…

– Екатеринами? – догадалась Лукас.

– Тоже Петрами, – покачал головой историк. – У нас-то, в Москве, с этим низкопоклонством как-то поспокойнее. Детей, например, позволено называть именами героев Достоевского. Но это нововведение последних лет тридцати, меня-то родители по старинке Петром назвали. Пётр Петрович я.

– Ну, выпьем, Петрович, – поднял рюмку Лесин. – Хороший ты мужик, да ещё и москвич!

Выпили мы ещё, и тут видим – в окно лезет конный жандарм! А мы на последнем этаже!

– А чего это дяденька о стекло бьётся? – показывает Лукас. – Тоже выпить хочет, а его не пускают?

– Пустите мужика, – по-хозяйски распоряжается Лесин. – Раз выпить хочет, значит, хороший человек.

Тут все вокруг как встрепенутся, как забегают!

– Облава! – кричит патриарх у стойки, скидывает с себя рясу, а под ней – фрачный костюм, официантки кокошники срывают, и бегут, толкая друг друга, в туалет, переодеваться в европейские одежды. Какой-то мужик накладную бороду отстёгивает.

– Нас опять на Лубянку поволокут? – деловито интересуется Лукас.

– Может, не будем дожидаться плачевного финала? – предлагает Лесин, быстро допивает оставшийся хмельной мёд, Лукас заворачивает в скатерть блины – и бежать!

По лестнице, правда, уже поднимался жандармский отряд, но нас не тронули: вид уж больно придурковатый и безобидный, какие из нас заговорщики!

Глава шестая.

Истинно православная Русь в Кабаке всех святых

Выбежали мы поскорее из этого проклятого дома, и – хлоп – уже не в трущобах никаких, а на опрятной такой улочке, вокруг домики двухэтажные, на них кое-где надписи: «Смерть кавказцам», «Бей жидов», «За православие!» и так далее. Женщина в платке и длинном тёмном платье ведёт на прогулку своих двенадцать детей, в каждой руке у неё по младенцу, на шее – крест пудовый болтается. Где-то вдалеке колокола бьют, на службу народ созывают.

– Лепота, – Лукас говорит. – Вроде снова русским духом повеяло.

– И главное: никакого Достоевского. А то у них, наверное, даже в секс-шопе вместо резиновой бабы с сиськами и вагиной – резиновый Достоевский. А скажите, товарищ…, – обратился было Лесин к прохожему.

– Антихрист тебе товарищ. Почему не в храме?

– А вот вы – почему не храме? – парировала Лукас. – Мы-то, может, не в храме по долгу службы, а вот вы, гражданин…

– Да я, православные, тоже по долгу… филёр я. Агент, знаете ли, Комитета христианской безопасности.

– Так бы сразу и сказал – коллега, – хлопнул его по плечу Лесин, – А что ж ты грустный такой?

– Э… – чуть не заплакал новоявленный коллега, – агностицизмом страдаю.

– Как же тебя, горемыку, угораздило? И что – сильно скрутил, агностицизм-то? Все тело, небось, болит?

– Ну, тело ещё ничего – метастазы не пошли, опухоль скептицизма, говорят лекари, доброкачественная. Но если запустить – могут приступы атеизма начаться. Обмороки, припадки, выпадут зубы, провалится нос…

– Скажешь тоже – нос! – успокаивает добрая Лукас. – Это ещё что. В заднице заведутся прыщи, глаза выкатятся из орбит, раздвоится и отвалится язык, а по ночам начнёт Бертран Рассел являться. У-у-у!

Сексот испугался и хотел было убежать, да мы тоже ловкие.

– Стой, магометанин! Где тут кабак? Мы, может быть, тебя спасём от хвори твоей. Только сперва причаститься надо.

– Что ж, идёмте, коли не шутите. Только я натурой платить не буду. Пущай баба… тела свои подставляет.

Лукас, услыхав про натуру, заинтересовалась:

– А что, дедушка, у вас и натурой берут? Не деньгами, не облигациями, не пушниной?

– Только, царица, натурой и берут. Мужиков – ну сама знаешь куда и что. А девок – это у нас теперь редкость: девки-то – девок могут всем табором залюбить. До смерти.

Лукас аж заколдобилась от предвкушения. Она любит, когда за ней красиво ухаживают. Идёт, бюстом шевелит, припрыгивает, ногами ворон расшвыривает. Опрокинула две детские коляски, попу под рясу обеими руками залезла, хохоча сатанински, разбила четыре витрины в церковных лавках и покусала котёнка.

– А что за напасть у вас, – Лесин интересуется, – почему на женщин такой спрос?

– Да ты, мил человек, совсем, видно, умом тронулся, небось, бифуркацией грешишь втихаря? У нас же все по-христиански. Бабы замуж выходят ещё до рождения. В смысле, мужей им находят ещё до рождения – на кого батюшка укажет, тот и муж. И тому тоже деваться некуда – младенец ведь ещё. Ну, поженятся, когда вырастут и – давай детей рожать. Каждый год, до 54-х лет. Если баба год пропустит – штрафбат. На два месяца в штрафной батальон для лучших священников губернии. Они её там уестествляют, пока не забеременеет. Мужика, понятное, дело на каторгу на эти же два месяца. Если ж баба ещё раз провинится и не родит в положенный срок… – тут он закашлялся.

– Лихую голову с плеч? – обрадовался жестокий Лесин.

– Хуже. Могут и поругать. А то и дурой назвать. Мужиков, понятное дело, или казнят или на государственную службу берут.

– Ну, тебя-то вот не казнили, – пожалела мужика Лукас, – Скоро ль кабак, кобелина?

– А вот он.

Перед нами высилась церковь Всех святых, что возле метро «Сокол». Церковь, как любили шутить смоленские рабочие, имени Хэллоуина. Там ещё всегда хорошей порнухою торговали. Да. Как-то идём с одной научной конференции на другую, остановились у Церкви, прямо возле киоска с порнокассетами. А там на все вкусы. «Иван Исаакович и шустрые обнажённые черепашки», «Мальчишник в стиле поп», «Трое трахают шестерых», «Семеро одного не ждут», «Четыре танкиста и собака Путина», «Тысяча и одна в тихую украинскую ночь»…

– А какая-нибудь особо адская порнуха, – интересуется Лукас, – у вас есть?

– Да вы что – храм же рядом!

Храм-то рядом, а вот киоска с кассетами и метро, станции «Сокол», нет на положенном месте.

– Где же у вас метро? Вот здесь же была станция, – ткнул пальцем Лесин

– Была. Верно говоришь. Только не здесь. В начале тридцатых секта жидовствующих во главе с террористом Лазарем Кагановичем Моисеевым опоила государя нашего – Ивана Сталина и верного его друга Льва Бронштенко, опоила и подсунула проект. Метрополитен, мол, как в Англии. Или как в Омерике – Метрополитен-Опера. Ну, построили. И метрополитен и оперу. Шофёров на поезда брали только из музыкальных училищ – всё-таки опера. Они названия станций пели. Но вы же знаете, что у нас шоферня – суки, а оперные певцы – гады. Все поют одинаково мерзко, а поездами рулить и вовсе не способны. Короче, поют они козлиными голосами, за дорогой не следят – аварии, крушения, а потом и бунты начались с забастовками. Тут ещё и балерины с балерунами масла в огонь подлили. Хотим, мол, тоже поезда водить. А как они водить будут? Чем? Певец он ведь только глотку дерёт, а руки свободны. А танцовщик? Крутится, руками машет – как ему поезд водить?

Хорошо хоть один учёный, Владимир Ильич Бланк (среди жидков, если они от веры своей поганой отрекутся, лично казнят сотню-другую соплеменников, тоже есть знающие люди) излечил Ивана Сталина и друга его закадычного Льва Бронштенко. Те очнулись и издали указ: метро закопать, залить цементом, а всех, кто захочет вылезти – из пулемёта под звон колоколов.

Правда, поговаривают, есть ещё по схронам да тайникам сторонники Лазаря Кагановича Моисеева. Один певец и одна танцовщица. Раскопали они вместе с бандой таких же отморозков несколько станций, починили поезда и по ночам устраивают там шабаши и оргии – орут песни, пляшут танцы, один раз даже якобы на поезде прокатились. Но я думаю – врут люди. Орать и плясать они, конечно, могут, а поезда уже не починить да и рулить они не умеют. Всех, кто умел, под песни и с благословения тогдашнего патриарха отца святого Георгия Гапона, цементом залили. Но банда точно есть. Вожаками там Анастасий Волочков, певец, и Николь Баскова, танцовщица. Звери, бандиты, атеисты, пьют кровь не только христианских, но даже и магометанских младенцев. Мы их уже сорок раз анафеме предавали – не помогает. Танцовщице ноги переломали, певцу горло перерезали – всё одно поют, пляшут, от ереси своей не отрекаются. Нехристи, короче… Мы, кстати, долго перед входом стоять будем? Храм, знаете ли, этого не любит. Или вы, может быть…

– Не может! – хором закричали мы, – Обожаем патриарха и всякого попа, и приход его, и попадью его, и поповну, и попёнка, и Алёшу Поповича, и Добрыню Никитича, а уж с Ильёй Муромцем мы бы и вовсе на брудершафт выпили…

– Ну так а я вас куда привёл? – ласково улыбается наш истинно православный приятель.

Что ж, вошли. Деревянные столы, лавки, на полу вповалку лежат пьяные мужики в тулупах, попы с задранными рясами, хасиды (из организации «Истинные православные хасиды против католического Израиля и магометан») пени поют, все заблевано, – красота и лепота, одним словом. А вот баб в Кабаке всех святых не водилось, даже стриптиз танцевали борцы сумо.

– Кто такие? – раздался строгий глас стрельца-вышибалы. – Если не пройдёте Экзамен – убьём. Тебя – убьём, а бабу – хе-хе… (он пробормотал что-то нечленораздельно), а потом тоже убьём.

– А если мы Экзамен выдержим? – нахально осведомился Лесин

– Никто ещё не выдерживал, – успокоил его стрелец, – Водку пьёшь?

– Пью.

– Перекрестись, – на всякий случай не поверил стрелец. А наш провожатый тайком попятился, дверь приоткрыл – и тикать. Видимо, работа у него была такая – всех подозрительных элементов в храмовый кабак, на экзамен заманивать.

Лесин истово перекрестился (правда, левой рукой и все где-то возле гениталий), а Лукас вежливо сказала:

– Да я тебя щас порву, чурка нерусская. Христос воскрес, понял, сволочь?

– Так бы сразу и сказали, чего христами яриться-то? Свои люди – сразу видно, – заулыбался вышибала, – Самогоночки?

Хлопнули, не закусывая, самогоночки. Пощекотали пьяных попов. Расслабились было.

– А теперь…Главный Экзамен! – похабно подмигнул стрелец-вышибала, – Вы ведь выпили? Надо теперь Жиду морду набить!

И захохотал воцерковлённо, а хасиды переглянулись: некоторые, совсем глупые подозреваемые, пытались их выдать за Жида и таким образом сдать Главный Экзамен. На то и рассчитывали, надо полагать, проснувшиеся попы и мужики. Думали, полезем мы православных хасидов бить, тут им (нам, то есть) и конец. Одного убьют, а другую… хе-хе – а потом тоже убьют.

Лесин, кстати, сделал неуверенный шаг по направлению к хасидам-то. Но только один. Потому что Лукас с воплями «Бей жидов!» и «Зенит – чемпион!» начала избивать истово крестящегося Лесина.

– Не крестись, падаль! Всё равно не умеешь! Не той рукой, гад, и вообще ты не крест в воздухе рисуешь, а могиндовид! Бей гада!

Добрые люди опешили. Во-первых, Главный Экзамен сдан, чего уже не случалось с заезжими и чужими давно, а во-вторых, Лукас разошлась не на шутку. Еле уняли мужики, попы и хасиды разбушевавшуюся девку. «А ты, – кричит она одному попу, – Когда последний раз крест свой наперстный чистил? Совсем тут обленились без меня? Получай в морду, гад! А ты, собака, почему рясу в сапоги заправляешь? Почему между ремнём и пузом кулак просунуть можно? На вот тебе этим кулаком, на ещё!» Только самогоном и успокоили.

Сидим, пьём с православными, Лесин говорит томно:

– А здесь… э… миленько.

Лукас тоже угомонилась, только вяло стучит время от времени табуреткой по лысине близлежащего пьяного русского мужика. Хасидам улыбается, попов за кресты дёргает, стаканы об иконы бьёт, пустые бутылки грозит каждому в зад запихать. Каждому не получилось, конечно. Первым трём (а очередь сразу большая выстроилась – эротики мужикам не хватает, на все готовы) ещё запихала, а четвёртую не стала.

– Потому что она недопитая ещё. Мы её с собой заберём.

– Прощайте, православные! – Лесин поднял над головой руки в приветственном жесте олимпийца-победителя, – Вступайте в банду Волочкова и Басковой, там хоть поебётесь по-человечески в туннелях метро.

– Жида не выпускайте! – закричал откуда-то из недр кабака стрелец-вышибала, но непонятливые наши собутыльники на него же и накинулись. Хорошими они оказались ребятами.

Глава седьмая.

Спорт-бар «Убежим от инфаркта – к инсульту»

Вышли мы из «Кабака всех святых». Идём, бутылку четырьмя руками держим – бережём. Слегка качаемся.

А вокруг – все качаются!

Но только как-то неправильно. Один штангу качает, другой гири, третий приседает, четвёртый подтягивается. А вокруг – турники, брусья, кольца… И все прямо на улице. Прямо на тротуарах. То есть идёт человек и по дороге на спортивные снаряды натыкается. То в длину прыгнул, то в высоту, то возле дорожного знака «10 отжиманий на кулаках» остановился – отжимается. На перекрёстке очкарик сидит за шахматной доской. Фигуру прохожий передвинул – дальше пошёл. По дороге снуют не машины, а велосипедисты, бегуны, спортивные ходоки…

– Чего стоите? Не положено! Знака такого нет, чтобы тут стоять! – бьёт нас по спине клюкой старушка.

– А по морде кому? – ласково интересуется Лукас, но старушка уже клюку свою раскрыла, как подзорную трубу, и оказалось, что это не клюка никакая, а шест для прыжков в высоту. Прыг – и зловредная бабка уже на третьем этаже, в окне улыбается, цветочки поливает.

– С дороги! Зашибу! – пропыхтел нам в спины здоровенный мужик, впряжённый в вагон с какой-то диетической гадостью. – Это полоса для грузовых бегунов!

Мы, конечно, отпрыгнули, посмотрели себе под ноги: и точно. Асфальт под нами на полосы расчерчен, и на каждой полосе нарисован то бегун, то бегун с прицепом, то велосипедист, а то вообще голая баба. Но это её кто-то из озорства нарисовал, не считается.

– Чего стоим, кого ждём! – чуть не сбила нас с ног рослая воспитательница с олимпийским флагом, воткнутым в пышную причёску. За ней, накрепко привязанные к нетолстому канату, болтались детсадовцы средней группы. Бежали, как могли, а которые не могли – волочились по асфальту.

– Истинно спартанские условия! – восхитилась Лукас. – Если бы нас так воспитывали, я бы уже была чемпионом мира по бодибилдингу!

– А я бы ещё в детстве умер, – вздохнул Лесин и сунул бутылку за пазуху.

Огляделись мы ещё раз, и поняли, что лучше бежать, чем идти: а не то опять поймают, скрутят, заставят какой-нибудь экзамен сдавать. Там уж избиением жида не ограничишься: придётся подтягиваться, отжиматься, пистолетик делать. А мы пьяные и слабые. Даже на минетик и то не способны, не говоря уже о спортивном или половом ориентировании.

Так что бежим, задыхаемся, спасаем свою жизнь и здоровье. Там и сям стоят автоматы с бесплатной газированной водой. Чтобы получить воды, надо всего-то ничего: поднять пятидесятикилограммовую чугунную плиту, перекувырнуться через неё, сделать шпагат – и пей себе, сколько влезет. Около аккуратных пешеходных переходов с пятицветными (в форме олимпийских колец) светофорами люди падают на землю и отжимаются, пока нужный сигнал не загорится.

– Слушай, – пыхтит Лукас, – тут ведь и на велосипедах какие-то гады едут, может и нам как-нибудь?

– Больные, наверное, их тут велосипедами морят… ну то есть лечат.

– Давай скажем, что мы больные, а то силы мои на исходе!

Через пару шагов, за поворотом, как раз пункт проката велосипедов замаячил перед нами, так мы к нему, как к круглосуточному кабаку, случайно на необитаемом острове обнаруженному, кинулись.

– Вам куда? – вежливо спросил нас атлет в смешных пятицветных трусиках, ведающий выдачей велосипедов.

– До Кремля! – брякнула Лукас (для солидности).

– До Кремля отсюда – пять километров, – строго ответил атлет. – Так добежите.