Бальзам из сожалений

Однако вскоре Крылов в своих обильных интервью, которые обожал, стал с восторгом говорить о своем удивительном открытии: начинающая актриса поразила его редким дарованием и у него на нее большие планы. Те оказались намного больше, чем наивные читатели и слушатели могли вообразить. Прошло не так много времени, и все заговорили об одном: Марина Алексеева стала получать одну главную роль за другой. И, разумеется, тут же миру поведали сплетни, они в очередной раз напрочь затмили факты. А когда якобы сплетни исходят от людей, которые что-то наблюдают собственными глазами, то это уже другое. Это показания свидетелей обвинения.

И никто не мог опровергнуть сплетни о том, что Крылов ежедневно по вечерам обучал свою актрису особой науке: как в считаные дни взлететь с узкого пространства дебюта к безграничным высотам мастерства примы, вскоре главной и единственной. И тут ответ на все вопросы не в том, чему обучал, а как. Долгими часами, до ночи, за закрытой дверью и всегда только вдвоем.

Надо отметить, что терпения всем действующим лицам по обе стороны двери хватило на годы. Даже надменной и властной супруге режиссера Екатерине. Карьера Алексеевой была стремительной и уникальной, пламя коллективного негодования, зависти и даже ненависти, казалось, никак не опалило ни Алексееву, ни Крылова. И никто, даже самый коварный и изобретательный разоблачитель, ни разу не выследил этих двоих больше нигде: ни в публичном месте, ни в отеле или съемной квартире. Только в его кабинете за закрытой дверью. Только до ночи.

«Неужели такой козел? – немного ошарашенно читала все это Оля. – Это же пытка в застенке для женщины – такая «любовь», он же ее, конечно, имел в виду.

Закончилось все ожидаемо. Избежать жуткого скандала было бы возможно в одном случае: если бы мужем новой примы Крылова не был Бородин. Однажды ночью он взломал эту ставшую легендарной дверь и выбил Крылову челюсть. От удара тот сильно ударился головой. Нюансы остались неизвестными. Говорят, дело против Бородина завели, но его закрыл сам Крылов. И еще говорят, что после избиения и травмы Крылов перенес инсульт. Но вся информация по поводу его восстановления скрыта. Известно лишь, что он сейчас в строю и на посту. Артем и Марина развелись. Он не снимается, живет уединенно в маленьком загородном доме, оставив бывшей жене квартиру. О нем даже сплетен нет. Она возникла уже как автор туманно-загадочных книг, таких же притягательных и непостижимых, как ее собственный образ, который она не сыграла на сцене.

…Ольга позвонила из машины, когда подъехала к дому Алексеевой. Та встретила ее на одиннадцатом этаже в проеме открытой двери квартиры. Оля очень постаралась, чтобы ее взгляд не выдал голода любопытства, которое требовало рассмотреть сразу все: детали внешности, калейдоскоп выражений, степень открытости или замкнутости. И самое первое, что необходимо понять: соглашаясь на разговор, эта странная женщина думала лишь о своем интересе, продвижении книг и прояснении позиции автора для широкой публики или она почувствовала что-то похожее на симпатию и доверие именно к ней, Оле? Многие говорят, что она отказывает журналистам.

– Привет, Оля, – сказала Марина. – Проходи. Давай сразу на «ты». Так обеим будет проще. Ты мне симпатична.

«Черт, – подумала Оля. – Все-таки ясновидящая? Уже читает мои несчастные мысли?» – И ответила:

– Доброе утро, Марина. И я рада встрече. Конечно на «ты». У меня даже нет заготовленных вопросов. Сразу решила: это тот случай, когда я хочу только слушать.

– Хорошо. Как получится. А пока пошли на кухню. Я сварила кофе и разогрела тосты, но сама есть не стала. Решила подождать.

– И я не смогла есть дома. Всегда волнуюсь перед интервью.

В ярко освещенном холле с зеркалами от пола до потолка по одной стене она видела Марину, как на крупном плане кинопленки. Рассматривала, успокаивалась и утоляла самый острый голод любопытства. Марина была в тонких бежевых бриджах и черной майке без рукавов. Легкие, прямые светло-русые волосы до плеч. Лицо без капли косметики. Движения спокойные, мягкие. О напряжении, позе, желании произвести впечатление не может быть и речи. Актриса всегда ощущает невидимую публику, хочет того или нет. Эта актриса не тратит усилий на попытки заявить о своей демократичности, глубине чувств, мудрости опыта и причастности к кругу очарованных тайной. Ей ничего не нужно демонстрировать, на что-то намекать. По самой простой причине: она такая и есть. И воспринимает собственную уникальность так же обыденно, как другие излишнюю стеснительность, склонность к раздражению или вообще проблемные сосуды, произвольно меняющие цвет лица. У каждого свой груз и свои мотивы его нести.

Они прошли в кухню. Запах кофе и тостов разбудил в Ольге такой аппетит, что она предложила:

– Мы можем начать разговор прямо за едой. Я никогда не записываю беседу, даже на диктофон. Запоминаю дословно. Увидишь, когда пришлю материал.

Вот и получилось похвастаться.

– Хорошо, – Марина поставила перед Ольгой чашку с кофе и тарелку с тостами. – Но журналист тут ты. Может, скажешь, с чего начать?

– С этой минуты. С того, как именно сейчас ты оцениваешь ту резкую и мгновенную перемену в судьбе, которая разделила жизнь на совершенно непохожие части. Жизнь востребованной актрисы – это всегда переполненный зал. Жизнь автора загадочных книг, создание которых требует полного уединения, – совсем другое. Противоположное. У такой перемены есть плюсы, минусы? Или просто так получилось и уже не имеет смысла считать потери и приобретения?

– Так получилось и не имеет смысла считать. Есть потери, есть приобретения. Но я уверена, что именно сейчас я вышла на прямой контакт с собой. Я там, где мое место. Да, тут нет переполненного зала, но только так я способна слышать шорох моих страниц в незнакомых и невидимых руках. И я такая, какой наконец могу себе позволить быть.

– Независимой и естественной?

– Да. Ты поняла, потому что мы в чем-то похожи. И давай сразу обозначим. Вижу, ты по мере возможностей изучила перемены моей судьбы, причины, следствия и, вероятно, такие подробности, за какими журналист пойдет босиком по гвоздям. А ты похожа на упорного и увлекающегося репортера. Так вот: этой темы у нас не будет. Без обид. Не потому, что мне есть что скрывать. Я способна спокойно обозначить и проанализировать самые болезненные воспоминания, коснуться самой острой темы. Просто именно этой темы у меня больше нет. Я удалила все из памяти и души, как файл, зараженный опасным, разрушающим вирусом.

– Понимаю, – произнесла Оля. – Честно, я и не собиралась касаться тех событий. Не буду, правда, говорить, что мне все это безразлично. Конечно нет. Такое невозможно узнавать без эмоций и желания услышать правду, очищенную от шелухи сплетен. По крайней мере для меня так. Но я достаточно хорошо знаю среду, воспаленный мир бурлящих драм и людоедской страсти к перемыванию чужих косточек. Так что просто скажу: сожалею, что все это случилось. И на этом закроем тему, у нас есть много других. Например: как, откуда, по каким причинам возникает в тебе потребность отправиться в нереальный, туманный и не всем понятный мир? Отправиться самой и увлечь за собой большое количество читателей, то есть совершенно незнакомых людей. Это возможно передать простыми, доступными словами?

– Только так и возможно сказать о той могущественной силе, которая завладевает мыслями и чувствами человека, ищущего смысл собственного существования и готового за это платить даже покоем. Или именно покоем. Я о том, что в моем, столь тщательно созданном уединении так и не появился покой, хотя было время, когда я не сомневалась, что хочу лишь его. Но я принесла свой долгожданный покой в жертву беспощадной и чаще всего болезненной истине. Так что мои туманные блуждания за гранями обыденности – это не побег. Это совсем наоборот. Я создала мистический помост для открытого произнесения тех мыслей, чувств и констатаций, какие на плоском фоне реальности так трудно, так больно и так бесполезно озвучивать. Я подарила читателям выбор – понять или отказаться. Связать с собственными явными и тайными терзаниями и надеждами или посчитать сказкой на ночь.

Ольга сразу увидела название своего интервью: «ЭТО НЕ ПОБЕГ».

У нее не было сомнений в том, что в ее работе, а может, и в жизни случилась особая встреча. Она скажется на том, что будет потом. От места одного интервью до следующих неизбежных перемен. Заразилась, что ли, у мистического автора, но еще никогда Олю не мучило такое количество предчувствий, какие туманили голову, когда она возвращалась домой. Но и в затуманенной голове, в отдельном, особо охраняемом месте сохранились в точности не только все слова, произнесенные героиней интервью, но и каждая интонация, пауза, невольный вздох. И почему-то возникла мысль о том, что эта работа не закончится, когда материал будет опубликован. Разумеется, далеко не все, о чем они говорили, Оля использует. Марина не рвалась откровенничать, но она ни разу не слукавила, говоря о людях и событиях. Все четко, конкретно – причины, следствия, вывод. Никакой щадящей лакировки чужих проявлений или собственных восприятий и оценок. Никакой снисходительности или демонстрации всепрощения к низости, подлости, зависти, злобе.

– Так получилось, что я рано узнала, что такое настоящее преследование человека ни за что, не по какой-то причине, а потому, что он именно такой, какой может разбудить в ком-то все самое уродливое, – говорила Марина. – Мне вообще кажется, что носители ненависти и злобы выбирают своих жертв с бо́льшим сладострастием, чем нормальные люди – объекты любви. Никогда не испытывала желания ответить кому-то тем же, отплатить или хотя бы помечтать о мести. Но и не переступала через чужую подлость смиренно и безропотно.

– А как?

– Есть много способов не скрывать свое презрение, отвращение. Для этого далеко не всегда требуются слова. Уверена, никто никогда не сомневался относительно моих чувств. Я в напряженный момент даже не посмотрю на преследователя с яростью. Я с яростью отвернусь. Могу назвать несколько имен, не для печати, конечно. Я все поняла об этих людях, а лиц совершенно не помню, хотя встречалась с ними не раз.

Марина не называла этих имен, но круг узок. И Ольга не раз за каким-то обобщением ясно видела конкретного человека. Причем не из тех больных прошлых событий, которых они обе по умолчанию даже не касались. А именно сейчас, в этой тихой, одинокой жизни Марины. Она вроде бы спокойно сидит на диване, а на самом деле ни на минуту не прекращает свое нелегкое, часто мучительное путешествие туда, где только мысль пробивается к мысли. Где есть поле боя, раны, увечья, но это битва одних лишь чувств. И Ольга спросила:

– Я могу оставлять места, в которых угадывается чей-то образ? Не проясняя его? Или это не для печати?

– Не проясняя – можно. Это не о них, а обо мне. Мне нечего скрывать, но в склоках я не участвую.

Ольга тогда ничего не сказала Марине, даже поблагодарила за честность и доверие, но потом в ней возникло неприятное ощущение. Такие откровения на широкую публику могут быть опасными для человека, который сам в курсе, что вызывает у многих нездоровый интерес. Но ведь такая прямолинейная смелость, твердая резкость оценок – это, наверное, самая главная характеристика личности. Надо оставлять и трястись, что у них обеих могут возникнуть проблемы.

Она писала всю ночь, практически не задумываясь, как под диктовку. Писала и знала, что Марине понравится. Рано утром отправила ей текст и через пятнадцать минут получила ответ: «Хорошо. Спасибо. Поехали. С Богом». И файл со снимками.

Из трех прекрасных снимков Оля сразу выбрала один, но не торопилась отправлять его в редакцию вслед за текстом. Ей не хватало чьего-то постороннего, объективного мнения. В этом Марина не помощник, потому и прислала несколько. Видимо, тоже затруднилась с выбором. Тут-то и позвонил сосед Кирилл:

– Слушай, мать, не сочти за наглость оборзевшего фраера, но мне больше не у кого попросить кусок хлеба. В прямом и трагическом смысле. Очнулся после провального сна, а поблизости ни крошки. За окном гроза, если ты не в курсе, а я с детства боюсь грома. Не думаешь ли ты, что это повод и возможность преломить нам с тобой твой хлеб? Забыл спросить, он у тебя есть?

– Ты не поверишь, Кирилл, но тебе нереально повезло. Я вообще не покупаю хлеб в магазине, я его терпеть не могу. Нормально живу без него. Но именно сейчас – по погоде и настроению – вынимаю из духовки сказку собственного приготовления под названием «банановый хлеб». Прочитала когда-то рецепт то ли французского, то ли итальянского кулинара, сидел он у меня в голове, а сегодня утром вдруг все ингредиенты оказались под рукой, и я отправила их в одну миску, затем в духовку. Запах – даже не с чем сравнить. Как в раю, наверное.

– Я не совсем понял: ты хочешь этим со мной поделиться или наоборот, по-садистски усугубляешь мои муки?

– А я похожа на такую, которая усугубляет по-садистски?

– Если честно, то очень. Так что мы решили?

– Спускайся ко мне. Я даже кофе сварю. И мне нужен кто-то, кто помог бы сделать один выбор. Это по работе.

– А. Тогда все понятно. Я – рефери высочайшего класса по всем вопросам. Даже побреюсь ради такого случая. А ты пока поищи какую-нибудь колбасу к своему банановому извращению. Можно еще яйцо или даже суп. Работников нужно кормить.

В общем, у Кирилла под банановый хлеб хорошо пошел винегрет, исчезли остатки заливного из индейки и даже полкилограмма ванильного пломбира. Хлеб они преломили однозначно. Не поровну, конечно. Но теплый ароматный кусочек успела ухватить и хозяйка.

Оля спросила у Кирилла в ожидании, когда он насытится:

– Слышала, ты хороший айтишник. Это правда?

– Нет. Категорическая ложь. Я не хороший айтишник, я компьютерный гений. Если что – обращайся. Твоя жизнь сразу станет иной.

– Отличная новость. Я примерно в таком качестве и хочу тебя использовать. Пока всего лишь выбрать один снимок из трех. Мне интересно, совпадет ли твой выбор с моим.

– Ладно. Выводи сразу три. Я сделаю две вещи. Определю, что выбрала ты, и точно скажу, что нужно по уму и профессионализму.

На одном фото Марина стояла у большого панорамного окна. Черное облегающее вечернее платье с овальным декольте. Очень стройная, пропорциональная фигура, нежная шея, красивое лицо с профессиональным макияжем, взгляд спокойный с оттенком печали. Это, конечно, самый эффектный и пиарный снимок. На втором она за компьютером. На мониторе текст. Марина в очках, она повернула голову к фотографу и улыбнулась почти робко, как будто ее поймали за чужим, непривычным делом. Милый и талантливый снимок. И третий. Марина в каком-то заброшенном саду. Старые деревья, высокая трава. Видимо, дует ветер, потому что волосы немного растрепаны, светлая прядь прильнула к щеке и губам. А над ней такой потерянный и горестный взгляд, как будто женщина заблудилась, не слышит живых звуков, а вокруг не сад. Это непроходимые чащи ада с деревьями-скелетами, которые тянут к жертве плети своих хищных ветвей.

– Я так понимаю, тебе нужно фото для твоего материала и это снимки героини, – произнес Кирилл. – Газета или журнал, конечно, выберут первый снимок. Подойдет и второй. Думаю, твой выбор – как раз первый. А я скажу так. Не показывай им первые два. Отправь только третий.

– Даже не знаю, как ответить, – задумчиво произнесла Оля. – За выбор – пять. За то, что так недооценил меня, не поставил с собою рядом, – два. Да, взяли бы первый и второй. Я выбрала третий и мучаюсь. Здесь как будто Марину подловили в момент самой страшной слабости, растерянности и неверия больше ни во что. Я боюсь, что такой снимок ей только навредит. У нее тяжелая судьба, и люди к ней бывают беспощадны. Но, с другой стороны, она сама прислала и этот снимок.

– Нельзя навредить человеку, показав его в момент сильных переживаний. Снимок в вечернем платье сделает твой материал очень красивым. Второй – милым и занятным. Третий – значительным и сложным. Умные поймут, дураки навредят в любом случае. Я встречал фото этой женщины. Она кто?

– Марина Алексеева. Актриса и писатель. Нет сил и времени рассказывать сейчас подробнее. Всю ночь работала. Погугли сам. Теперь я верю, что ты меня поймешь. Спасибо за помощь.

– Да не за что. Мы, спецы, банановый хлеб не даром едим.

Когда материал Ольги Журавской «ЭТО НЕ ПОБЕГ» появился на сайтах изданий, его выложили некоторые каналы, Оля отправила ссылки Марине и позвонила Кириллу.

– Привет. Прислать материал?

– С целью? – уточнил Кирилл.

– Ну, просто мнение. Как получилось с нашим общим выбором и вообще… И есть небольшая просьба.

– Раз просьба, я готов. В таком случае не нужно присылать. Скажи, когда зайти. И не то чтобы я был голодный, но не откажусь.

– Тогда через два часа. Будет тебе и первое, и второе. Я, к слову, ем по очереди – один день первое, на следующий второе. Иначе лопну и стану бочкой: слишком вкусно готовлю.

– В таком случае тебе со мной повезло. Участь лопнувшей бочки мне не грозит. Вкусной и здоровой пищи требует только мой пытливый разум. Ему не отказывают ни в качестве, ни в количестве.

Кирилл пришел, в хорошем темпе умял все, что получилось, и включил комп Оли с явным интересом и даже нетерпением.

– Мне нравится, – он быстро прочитал текст и оценил, как он смотрится с выбранным драматичным портретом. – Даже супер. Написано ясно, живо и местами лихо. Ты в своем деле, конечно, профи, но материал получился таким значительным из-за героини. И фото это очень подчеркивает. Она – личность непростая, даже интригующая. А в чем просьба?

– Ты не мог бы потратить немного времени на продвижение материала? Разместить его в разных местах? Я заплачу, только заранее скажи, сколько, чтобы мне быть готовой.

– Серьезно? Ты хочешь стать моим работодателем? Сразу скажу: очередь большая. Но, с другой стороны, хлеб преломил я только с тобой. Так что договоримся. А почему продвижение предлагаешь ты, а не Алексеева, ведь это именно ее пиар?

– Это как посмотреть. Я вижу в первую очередь свою работу, которая стала одной из моих удач. Хочу, чтобы ее видели многие. Это залог интересных предложений и тем. А во‑вторых, Марина не поддержит инициативу с продвижением. И не из-за избыточной скромности. Для нее широкое распространение – опасность лишнего преследования и травли. А этим она сыта. Самые грозные дни вроде прошли, а фобия осталась. Что не должно сказаться на моем деле. Допускаю, что это интервью разлетится и без наших усилий. Но хочется самой это организовать и контролировать.

– Ты уверена, что все так непросто у этой Алексеевой? Первый раз встречаюсь с такой логикой.

– Так ты и с человеком таким не встречался. Могла бы многое тебе рассказать, но это все равно что просвещать гугл. Почитай сам. Ты точно сразу найдешь больше, чем удалось мне.

– Подожди, Оля. Вот тут пошли комментарии, они довольно обильные. Есть очень хорошие. Но, божечки же мой, сколько полезло дерьма. И тут, и тут… Все страньше и страньше. Все чудесатее и чудесатее, как сказала Алиса. Красивая, талантливая женщина – и такая бешеная злоба. Реальное гадство. Да тут же открытые угрозы! Вот вообще: «Сдохни, мразь!» Это меняет дело. Мне самому интересно разобраться. По поводу наших расчетов остаемся на своих местах. Работаю за кусок хлеба, образно говоря. Есть пожелания по порядку действий?

– Да. Ты, наверное, сумеешь вычислить клонов реальных людей или одного человека. Кто-то должен стоять за такой организованной травлей, да еще так оперативно. Я исключаю вероятность, что это обычные читатели на ровном месте вдруг так возбудились по поводу человека, которого в глаза раньше не видели. А я никогда не видела такого количества комментариев под моими материалами. Я вообще их не видела больше десяти. И один из них всегда пишет моя подружка Света. Обычно одно слово: «круто» или «супер».

– Мыслишь разумно. Что-то нарою. Уже вижу в разных комментах следы ДНК одной клавы. А если присмотреться к грамматическим ошибкам, можно по следу выйти и на конкретные мозги. И о ней почитаю, чтобы понять, в чем причина. Ладно, пойду к себе. До связи. Да, могу написать от себя «круто и супер». Хочется влиться в безумный хор на стороне света.

Так оправдалось одно предчувствие Оли о том, что работа не закончится в день публикации. А участие Кирилла и перспектива настоящего расследования придавали всему особый смысл. Это уже не просто записать чужие слова и создать из них хороший, имеющий смысл текст. Возможно, только сейчас Оля и ступит в поле настоящей журналистики: искать, срывать покровы, разоблачать. До сих пор она была уверена, что такой высший пилотаж доступен избранным, отважным и очень умным. То есть не ей. Но с Кириллом… Но ради Марины, которая при всей своей внутренней силе и твердости все же такая беспомощная. Как на этом фото. И совершенно лишена поддержки. Все, к чему привел ее тяжелый, мучительный опыт, – это «отвернуться с яростью». От тех, которые не только оскорбляют, но и откровенно угрожают ей, совершенно непонятно, по какому поводу.

Пока Кирилл пытался расследовать личности комментаторов, Оля читала все, что можно, о людях и событиях судьбы Алексеевой. Искала упоминания о ней в соцсетях, просматривала комменты на страницах ее книг в интернете. Сам поиск настолько увлекал, что Оля даже не заметила, как пролетело время.

Марина позвонила через три дня.

– Здравствуй, Оля. Только сейчас собралась тебя поблагодарить. Я давно никому не давала интервью. Даже забыла, что бывает после этого. Многие позвонили. Актеры, с которыми давно не общалась: они сейчас в других странах. Мама из Карелии, сестра из Риги. Даже бывшие сокурсники меня нашли.

– Здорово! – воскликнула Оля. – И как им?

– Они звонят именно потому, что понравилось. Даже очень. Сестра сказала, что сильно и немного грустно. Она литературовед, кстати. Мама сначала очень хвалила, а потом почему-то расплакалась. Мы давно не виделись и редко всерьез о чем-то говорим. Щадим друг друга. По-своему. В общем, я хотела сказать, что все это благодаря тебе. Столько своих людей откликнулось по-доброму и от души, что я совсем растерялась.

– Я очень рада, – сказала Оля. – Только голос у тебя немного странный. Ты здорова?

– Да, конечно. В смысле – наверное. Просто слишком сильные переживания после этих звонков. Отвыкла. Сама вообще никому не звоню лет сто.

– И все-таки мне не очень нравится твой голос. Я тут обед приготовила. У меня тоже появился почти друг и соратник, который до нашего материала был просто соседом и временами казался надменным козлом. Но он айтишник, и я показала ему твои фото, чтобы помог выбрать. Ну, он вроде очень впечатлился, теперь интересуется продвижением материала. А это ценная поддержка, я его за это подкармливаю.

– Как мило, – Марина, кажется, улыбнулась. – Привет ему.

– Передам. Он Кирилл. Но я предложить хотела: давай подъеду с какой-то свежей приготовленной едой? Могу даже бутылочку красного вина захватить. Нам же есть что отметить. Телефонные звонки – это отлично, но после них ты все равно остаешься одна.

– Одна – это моя норма. Тут другое. После неожиданных звонков я думаю не о том, о чем хочу, а о том, что получается. От каких-то мыслей трудно отбиваться. Не сплю, да и есть не хочу… Не могу поверить: я пожаловалась тебе! Прости, ради бога. Даже не вспомню, когда я была настолько не в форме.

Оля была потрясена. Марина не просто пожаловалась, она изо всех сил скрывает что-то серьезное. То ли болезнь, то ли опасность… И если она сама позвонила именно Оле, значит, ситуация хуже, чем можно предположить. По сути Ольга ей никто, случайная знакомая. Но ведь очевидно, что больше Марине поделиться не с кем! Некому сообщить о недомогании или смятении. А это практически катастрофа для человека.

По дороге к Марине Оля старалась настроить себя на позитивное развитие ситуации. Все ведь просто. Марина – женщина, которая предпочла реальному общению с обычными, разными, бесхитростными и откровенными людьми мир собственных иллюзий и блужданий в тумане всего скрытого, непознанного и загадочного. Этот выбор легко объясним: у нее масса поводов разувериться в самой возможности простого, честного и доверительного контакта с другими людьми. Тот мир, который стал сутью и защитой ее жизни, создан на могиле ее доверия. И вот кое-что случилось: появилось ее с Олей интервью. К Марине пробились какие-то нормальные, доброжелательные люди. А ее реакция – не радостная, не удовлетворенная, а потрясенная. Это слишком резкая перемена для чуткой, израненной души. Оля чувствует эту душу, хотя у нее толком и нет конкретной, достоверной и подробной информации. Просто ее душа откликнулась на тихий зов другой души. И Марина это поняла. Она же по сути позвала ее на помощь! Оля едет, везет сумку с теплым, по-настоящему домашним обедом, какой и должен объединить тех, кто понимает друг друга. У самых одиноких людей бывают минуты, когда важнее всего – открыть кому-то дверь. Марина ее откроет сейчас, Оля накроет стол на ее кухне – и все наладится. И Оля даже сумеет сказать, что бывают события и встречи, которые непременно потянут за собой что-то хорошее и совсем неожиданное. Себя Оля в этом уже почти убедила.

Марина открыла дверь… И сердце Ольги оборвалось. Какая чушь – все, что она себе напридумывала позитива ради. Она увидела не Марину, какую ожидала увидеть. Она увидела образ беды. Лицо бледное, измученное, в глазах страдание, боль и, возможно, страх. Марина попыталась улыбнуться, но губы только вздрогнули и скорбно сжались. Оля, конечно, сумела скрыть собственную реакцию. Шагнула в квартиру с приготовленными по дороге бодрыми и почти радостными словами. Прошла в кухню, стала выставлять на столе свои яства, сама ощутила острый голод от чудесных запахов. И на минуту вернулась надежда: вот сейчас и Марина поймет, что ее состояние вызвано и тем, что она забыла поесть или просто нечего было. Но Марина вдруг зажала руками рот и побежала в ванную. Оля бросилась за ней и с ужасом увидела руки Марины, которые судорожно вцепились в край ванны. Она включила холодную воду и подставила под струю голову, лицо.

Оля бросилась помогать. Когда Марина поднялась, накрыла ее волосы полотенцем, повела в комнату, уложила на диван. Метнулась в кухню к аптечке, нашла там капли с запахом валерианы и еще какой-то ерунды. Она все еще уговаривала Марину и себя, что такое недомогание может быть вызвано чем угодно: переживаниями, переутомлением, недоеданием. Ну, в самом плохом случае – что-то не то съела. Марина послушно глотнула капли, поморщилась, запила стаканом холодной воды. Постаралась сесть и глубоко вдохнуть.

– Олечка, – тихо сказала она. – Я понятия не имею, что со мной. Ничего подобного никогда не было. Это не первые сутки. И дело не только в мыслях и чувствах. Мне очень плохо физически, и я не могу понять, что это. Нет, это точно не отравление. У меня здоровое пищеварение, и я всегда покупаю и готовлю только качественные и проверенные продукты. Это едва ли не самое важное для актрисы, которая всегда должна быть в форме.

– Ты не думала о том, чтобы вызвать «Скорую»?

– Нет. Для этого нужно как минимум предположить причины. У меня нет хронических заболеваний. А симптомы… Тут дело не просто в тошноте и головокружении. Не только в постоянно подавленном настроении. Оля, у меня что-то похожее на галлюцинации… Я пытаюсь уснуть и вижу…Сама не знаю, что: какие-то тени, слышу звуки. И это не те образы, которые сама вызываю у себя, когда пишу мистический роман. Это какое-то грубое и агрессивное вмешательство в мой внутренний мир. Что-то враждебное и угрожающее. Временами мне страшно шевельнуться и вздохнуть. Как я могу такое рассказать незнакомой бригаде «Скорой»? Они тут же потащат меня в психушку.

– Так, – произнесла Оля. – В этом нужно разбираться как-то иначе. И сначала самим. У меня пока два вопроса. Ты принимаешь какие-то антидепрессанты, снотворные или типа того? И ты читала комментарии в интернете под нашим интервью?

– Таблетки – категорически не принимаю. Можешь проверить. Даже от головной боли ничего не пью. Боюсь всего, от чего мозги тупеют. Комментарии никогда не читаю, но догадываюсь, о чем ты. Когда-то читала. Оскорбления, угрозы – непонятно, кто это и за что.

– Марина, – почти умоляюще произнесла Ольга, – разреши мне позвать нам на помощь Кирилла, я тебе говорила о нем, он продвигает наше интервью. Он не врач, но зато айтишник, то есть он точно в курсе, где и как искать тех, кто что-то или все знает. Я сейчас не могу ничего придумать лучше. Просто чувствую, что ему можно верить. Разреши.

– Позови, – прошептала Марина. – Мне очень плохо.

Кирилл выслушал Ольгу без своих обычных шуток-прибауток и сказал:

– Еду. Скинь адрес. По дороге подумаю, кого искать. Не исключено, что приеду не один. Если нам повезет.

Марина и Ольга провели минут сорок в общем плотном безвоздушном пространстве. Кажется, они обе могли дышать только в помощь друг другу. Ольга даже успела малодушно помечтать о том, чтобы забиться, к примеру, под ванну, закрыть глаза, заткнуть уши и спрятаться в глубокий сон. Чтобы не умереть от страха. Она, конечно, не видела тех теней или призраков, которые превратили умную и сильную Марину в затравленную жертву – непонятно кого или чего. Но сердце Оли обрывалось всякий раз, когда Марина вздрагивала и с ужасом смотрела на штору, качнувшуюся от легкого ветерка или в сторону любого шороха. Вся ситуация казалась Оле, которую всегда спасали здравый смысл и неутомимый оптимизм, какой-то особо извращенной пыткой. Но ни на одну минуту она не подумала, что дело в Марине. В том, что она просто сошла с ума и поэтому ее страх так заразен. Нет, Оля по-прежнему, не только разумом, но всеми нервами и даже кожей ощущала безошибочно ровный поток ясных мыслей Марины. И, стало быть, обоснованность ее паники. Опасность на самом деле не в ней, она извне. Быть может, очень близко.

Они обе вскочили, когда раздался звонок в дверь.

– Оставайся здесь, я открою, – сказала Оля. – Надеюсь, это Кирилл. В любом случае сиди спокойно, не нервничай. Я разберусь.

Оля открыла дверь и почти в благоговении уставилась на вроде бы давно изученное продолговатое породистое лицо Кирилла. Оно вдруг показалось ей таким значительным без привычно насмешливого или дурашливого выражения. Вот так проведешь час рядом с человеком, чей мир перевернулся с ног на голову, наберешься чужих страхов – и тебе обычный сосед явится как посланник небес, спаситель и защитник с мечом и люлькой для мягких приземлений.

Оля даже не сразу осмыслила тот факт, что Кирилл – не один. За ним стояли высокий мужчина со светлыми волосами и синими глазами и женщина в темном костюме с чемоданчиком, какие бывают у врачей «Скорой». У Кирилла так быстро получилось? Они с Мариной больше не одни? Им уже помогают? Так захотелось пореветь или кого-то обнять, но Оля просто произнесла с достоинством журналиста, которого суровая жизнь и обширный опыт приучили любые события принимать с мудростью и отвагой: