Бальзам из сожалений

Она нашла туалет в большой, достаточно дорого и стильно обставленной квартире, где имелась самая маленькая комната с доской вместо кровати для Ларисы, и постаралась наладить сбившееся в комок дыхание. Она долго умывалась там холодной водой, смывая, конечно, весь свой парадный макияж. Там ее и нашла Лариса.

– С тобой все нормально, Ника?

– Да. Просто очень душный вечер. Наверное, будет гроза.

– Я заметила твой удивленный взгляд, когда знакомила тебя с мамой, – сказала Лариса. – Не помню, говорила ли я тебе, что она красавица?

– И я не помню. Возможно, говорила, но как-то не отложилось. Да, действительно очень яркая и выразительная внешность.

– Не сомневалась, что ты оценишь, – в голосе Ларисы явно звучала гордость. – Эта ее красота в нашем доме – что-то вроде божества, перед которым мы с отцом преклонялись. Мой папаша кажется примитивным барыгой, он такой и есть, а на маму никаких денег не жалеет. У нас иногда неделями в доме не было ничего, кроме картошки, а он ей выдавал по первому требованию деньги на бриллианты. И по вечерам она чаще всего ужинала с друзьями в ресторанах. И, знаешь, наверное, такая мама и сформировала для меня главный критерий удачи, к которому нужно стремиться. Самая красивая мама, самая красивая подруга, самый красивый муж. Даст бог, будет и самый красивый ребенок. И тогда окажется, что все муки и лишения были не зря.

– Господи, Лара, какой ужас ты сейчас сказала… Муки и лишения никто не должен воспринимать, как неизбежность или как путь к счастью. Извини, но скажу прямо: муки и лишения одних – это всегда преступления других. Но давай не будем отклоняться от того, что у тебя сегодня великий день. И не потому, что ты ради него так намучилась, а потому что ты достойна того счастья, о котором мечтала.

Лариса так хотела верить своему узкому кругу в тот вечер, что даже не заметила в словах и поведении подруги тени грозового предчувствия и тоски. А ведь она знала свою Нику, как никто.

Красавец-муж Ларисы по кличке Замороженный произнес красивый, чистый тост, он был даже прочувствованный в меру эмоциональных возможностей Михаила. Красавица-теща обняла долгожданного зятя с властной уверенностью вечной победительницы. А Вероника смотрела на эти два образчика замороженной красоты почти с ужасом. Они выглядели слишком картинными, выставочными экспонатами. И что показалось Нике самым страшным: они были невероятно похожи, и не только внешне. Как два эталона одной победы. Как соратники по темным тайнам, свершениям и преступлениям.

Таким мрачным запомнился Веронике тот вечер. Вряд ли и остальным представителям узкого круга он показался обычным, спокойным и позитивным. И только двоюродная глухая тетя блаженно улыбалась без передышки и глушила бокалами шампанское, заедая всем, что было похоже на еду.

Предгрозовой гром прогремел. А теперь расскажем о тех предчувствиях, которые, к несчастью для Ники, не оказались ее фантазией, игрой взвинченных нервов.

Со дня свадьбы прошло пять месяцев. Лариса так старалась выглядеть счастливой и уверенной, что каждый взгляд на нее становился для Вероники ударом холодного стального клинка в сердце. Вероника продолжала стойко скрывать свои самые тяжелые догадки… И вдруг оказалось, что они есть не только у нее. Однажды она совершенно спокойно спросила у Вадима:

– Я, конечно, в курсе, что у наших молодых все в порядке. Просто интересно: Михаил тебе что-то рассказывает о своей семейной жизни? Как с его точки зрения? Он ведь такой перфекционист с опытом неудачной семьи. Теперь все хорошо?

– Да, – невыразительно произнес Вадим. – Он говорит, что все нормально. Без фактов и эмоциональных подробностей, как Миша рассказывает обо всем, – в своей замороженной, ужатой манере. У меня не возникло желания уточнять, да и поводов не вижу. Они работают, вместе появляются по утрам, общаются друг с другом. А почему ты спросила? Неужели просто так?

– Странный вопрос, Вадик. Тебе кажется, что у меня есть какой-то особый повод?

– Мне не кажется, – ответил Вадим. – Он просто есть. Мне ли не понимать и не видеть твоих попыток скрывать от меня какие-то соображения о том, чего ты не можешь знать, но чувствуешь, когда речь о Ларисе. Так вот. Скажу то, что сама не узнаешь, потому что ты ни с кем, кроме меня и Ларисы, не обсуждаешь в редакции свои и чужие проблемы. А я по роду делового общения постоянно оказываюсь рядом с теми, кто именно это и делает. Меня не замечают, как постоянный фон или старый компьютер.

– Что, Вадик? – дрогнувшим голосом спросила Вероника.

– Да говорят, что Костров сначала познакомился с матерью Ларисы, а потом начал всю эту процедуру с якобы вдруг надоевшей женой, разводом и переводом твоей подруги в свои секретарши. Потом стремительная свадьба. И говорят, что почти сразу после нее Лариса стала по вечерам уходить с работы одна. А он остается поработать допоздна. Самые любопытные и глазастые видели не раз, как ближе к ночи у редакции паркуется машина Альбины, матери Лары. Миша иногда сразу спускается, но бывает, что она поднимается за ним. Отправляются в ночь вместе. Ника, сплетни – это настолько не мое, что меня сейчас всего передергивает. Тем более что Миша, в общем, мой приятель. Но по множеству признаков я понимаю, что все это не праздные выдумки, скажем так, завистников, которым не в радость чужое счастье. В конце концов любой, кому все это очень интересно, может проверить хотя бы наши видеокамеры. Сразу скажу, что это буду не я. Я долго старался оградить тебя от такой пошлости. Но мы же оба понимаем, что Лариса должна знать правду. Так будет порядочно и справедливо по отношению к ней. Иначе ты замучаешь себя. Реши, что делать, я помогу. О чем ты думаешь?

– О том, как безумно я надеялась, что все мои бредни рассосутся и я посмеюсь над собой. И что ты даже не узнаешь, какой я была безнадежной психопаткой. Такого навоображала. А секретарши, оказывается, давно уже обсасывают косточки жертв на пиру вожделенного скандала. Подбрасывают угли в огонь разгорающейся драмы и великого горя. А оно у Ларисы будет именно такое. Слишком высоки ее ставки.

– Какая жалость, что ты не оказалась в данной ситуации психопаткой. И не могла ею быть. Просто подумай и найди для этой истории тот прямой и чистый путь, который только ты умеешь прокладывать в сюжетах своих очерков.

– Легко сказать, – вздохнула Ника. – А у меня за короткое время нашего разговора сердце стало тяжелее мешка с булыжниками. Мне встать и вздохнуть тяжело. А самой нанести такой удар Ларе… Для него нужны нечеловеческие усилия.

Существует несомненный эффект внезапно озвученной истины. Кто-то что-то и где-то увидел, сказал, и события с разных сторон начинают выстраиваться в ряд очевидностей, неотвратимых, как мчащийся по рельсам оторвавшийся от состава вагон, набитый открытиями и разоблачениями, которые вот-вот взорвутся при любом столкновении.

После разговора Вероники с мужем на следующее же утро к ней в кабинет вошла Лариса. Тщательно затворила дверь, даже проверила, достаточно ли плотно она закрыта.

– Привет. Извини, что прямо с утра, не могу больше терпеть. Проснулась среди ночи и поняла, что должна срочно с тобой поделиться.

Ника в очередной раз увидела в подруге что-то новое, совсем незнакомое. Эти неяркие, мало кому заметные изменения в облике Ларисы после главной перемены в ее жизни для Вероники и стали основанием для осознанной тревоги, стремящейся к панике и отчаянию. Лариса всегда стремилась к стабильности и сохраняла ее даже в полной безнадежности, только без устали искала просвет. Вероника понимала: при всех сложностях нового образа жизни, естественных проблемах не сразу создаваемой семьи, достигнув цели, Лариса должна быть стабильной. А не пугливо дрожать на ветру неуверенности, которая сейчас мешает ей даже передвигаться по земле походкой победившей боль балерины. Да, Лара стала ходить тяжелее и словно с опаской. Как будто под ногами не пол, не асфальт, а шаткий мост над болотом.

– Да что с тобой, Лара, – выговорила Вероника. – Ты еще передо мной не извинялась за то, что пришла. Я сама постоянно борюсь с собой, чтобы лишний раз к тебе не бегать. Вижу, что тебе не просто дается так резко менять уклад всей жизни. Ты же такая старательная и аккуратная, тебе нужно, чтобы все было идеально. Даже не спрашиваю, как это в подробностях. Ясно, что для тебя сейчас нет деталей, одни глобальные перемены.

– Да, все так, конечно, – произнесла Лариса таким замирающим голосом, что Нике стало холодно. – И я стараюсь не бежать к тебе с каждой мелочью. Даже не стала сразу говорить… Никому, кроме мамы. Боялась, что не смогу выносить, но теперь вроде нет опасности…

– Боже, – выдохнула Ника. – Ты беременна? Сколько?

– Да уже больше четырех месяцев. Врач сказала, что можно уже не носить себя, как хрустальную. Сердечко бьется ровно и правильно, ножка даже толкается.

– У меня нет слов, – Вероника изо всех сил боялась разрыдаться. – Ларка, дорогая, скажи, что я могу сейчас сделать, чтобы не было так трудно и страшно. Чтобы ты поверила врачу, что опасности нет, и просто радовалась встрече с толкающимся человечком. Что сделать, чего ты хочешь? Скажи, пока я не начала тебя заваливать самыми глупыми подарками на свете?

– Ника, я же сказала, что поверила врачу, – спокойно ответила Лара. – Сообщила об этом тебе, когда почувствовала, что мы уже вместе. Связаны навсегда. И любая твоя глупость – для меня большой подарок. Но раз ты спросила… Мне нужно другое. И я подозреваю, что ты знаешь, о чем я. Со мной никто в редакции ни о чем не говорит, но… Я же тебе рассказывала, как с детства натренировала слух, чтобы слышать сквозь стены любой шорох и шепот в комнате родителей. Я всегда хотела знать, что меня ждет. Ника, ты поняла… Что именно я сейчас иногда слышу сквозь стены, о чем шепчутся за моей спиной. Мне нужно это. Правда. И только от тебя.

Вероника поднялась со стула и выпрямилась за своим столом, как для произнесения самой важной присяги.

– Я отвечу тебе, Лара. Я знаю, о чем ты, но у меня реально нет сейчас конкретной информации. Сказать по правде, я об этих разговорах узнала только вчера. Но до этого меня мучили страшные сомнения. Из-за этого и отдалилась немного от тебя, чтобы ты со своим слухом ничего такого не уловила. Я отвечу. Только дай мне слово, что ты до этого времени отпустишь в себе всю тревогу и ненужные мысли. Ты будешь думать о главном. Оно с тобой, вы вместе, как ты и сказала. А я буду искать, ни от чего не прятаться, ничего от тебя не скрывать. И я очень надеюсь на то, что все не так, как хочется скучающей публике. Мы справимся. Это будет точно недолгое время, я умею собирать материал.

После того как Лариса ушла – кажется, она покачнулась у порога, – Вероника влетела в кабинет Вадима, который говорил по телефону.

– Срочно прервись, Вадим. Это важно. Ты можешь связаться со своим приятелем, частным детективом Кольцовым, который помогал тебе, когда в редакции взломали личную переписку? Пусть делает все, что нужно, и как можно быстрее. Требуются не только точные факты, но и профессиональный анализ, который не оставлял бы вопросов ни по одному поводу. Я о Ларисе, если ты не понял.

– Да понял. О ком еще. Кроме тех, по чьи души и должен отправиться Серега.

И Вадим тяжело вздохнул с обреченностью безнадежно порядочного человека, которого посылают на преступление против права каждого на личные границы ради торжества истины, которая может оказаться на редкость безобразной и отталкивающей.

Сергей Кольцов появился в редакции с отчетом через неделю. Вадим и трясущаяся Вероника решили, что сначала ознакомятся без Ларисы. Фактов было такое количество, с датами, обозначением мест, ссылками на материалы видеокамер, что вопросы вроде бы и не могли возникнуть. Костров познакомился с Альбиной Самойловой, когда та заехала к дочери в редакцию. Видимо, с этими людьми случился тот самый «солнечный удар», который не просто разбудил в них взаимную страсть, но активизировал специфические свойства достаточно одиозных личностей.

– Они встретились в номере гостиницы через неделю, – деловито сказал Кольцов. – Вот, удалось добыть старые записи видеокамер. Тут и название гостиницы, и номер. Через некоторое время Костров приобрел однокомнатную квартиру в Бабушкинском районе. Тихо и зелено. Оформил только на себя, отремонтировал, обставил. Вот документы. Там они встречаются и по сей день. Нередко ночуют в квартире Самойловых. Муж Константин часто бывает в командировках. Есть вопросы?

– По фактам их, конечно, нет, – произнесла Вероника. – Но существует то, что для нас всех важнее фактов. Потому я и просила о профессиональном анализе мотивов, намерений, целей. Проще говоря: мне необходимо знать, что это за чудовищная, жестокая, людоедская идея – выдать Ларису замуж за человека, выбранного ее мамой себе в любовники? Как они могли на такое пойти? В чем, черт же их побери, смысл?!

– Присоединяюсь к вопросу, Сережа, – хмуро произнес Вадим. – Да, в чем смысл? И да, черт бы их побрал. Особенно Кострова, которого я столько лет считал нормальным мужиком. Или почти нормальным.

– Попробую ответить, – произнес Кольцов. – Меня самого настолько заинтересовала эта совершенно отмороженная схема, что пришлось пойти на особые меры. Мы взломали переписку парочки. Вы как заказчики имеете право ознакомиться. Я это вам тоже оставлю. А пока поделюсь лишь выводом. Пусть он и будет моим коротким анализом. Встретились два невероятно похожих человека. Случайно, можно сказать, на закате жизни. Похожих во всем – в мании величия, в презрении к остальным людям, в выношенном и почти вдохновенном цинизме, патологическом практицизме. Они сами были потрясены таким родством душ и таким, к слову, даже внешним сходством. Их, как говорится, сильно вштырило. Как следует из переписки, оба считали, что до этой встречи никого не любили. По причине того, что было некого и не за что. Итак, почему надо было выдать за него дочь? И, к примеру, не разводиться Альбине со своим мужем, как поступил Костров, а сожительствовать, оставаясь в законном браке с Самойловым? Вы не поверите, пока не прочитаете все это в их переписке, но ответ прост, как топор, вонзенный в бревно. Это их циничная алчность. Они выбрали такую схему, как отвечающую всем их запросам и снимающую проблемы. Все должно остаться в их фактической семье: муж, жена, дочь, зять-любовник. Кстати, вот документы о том, что Костров разменял квартиру, в которой осталась бывшая жена, на двухкомнатную себе и комнату в коммуналке ей. Кроме того, что до развода приобрел на себя однушку для встреч с возлюбленной. И этот кусочек к добру их нового союза. Альбину содержит Константин Самойлов: так пусть и продолжает. Лариса выполняет роль ширмы в любовной связи мужа и матери, что тоже очень удобно и практично. Она тоже вносит в дом зарплату. И так не нужно решать вопрос с выделением ей какого-то отдельного жилья. Вот, не для несчастной Ларисы Самойловой, а лишь для вас. Цитата из письма ее матери Кострову: «Лара с детства увечная, она долго не проживет, а без нас и вообще сразу пропадет, да еще скандал на весь свет устроит. А так мы позаботимся о том, чтобы она жила, как жила». То есть речь о заботе, о милосердии, вы поняли?!

– О, господи, Сергей, извините, но я больше не могу, просто начну кричать сейчас, – прервала его Вероника. – Хочется голову о стену разбить. Не вижу возможности рассказать Ларе о таком адском, подлом и ублюдочном плане. Особенно сейчас…

– А что сейчас? – осторожно спросил Кольцов.

– Она ждет ребенка! Врач уже сказал, что она его точно сможет выносить. До сих пор была опасность выкидыша. Этому малышу в ней больше четырех месяцев.

– Вот скоты! – Вадим с такой силой оттолкнул от себя стол, что тот опрокинулся. – Ничего не поправить, ничему не помешать, но хоть морду я могу набить этому мерзавцу. Эту проклятую замороженную морду.

– Не советую, – спокойно ответил Сергей. – Вы обратились ко мне с целью как-то помочь Ларисе, поддержать ее хотя бы информацией об истинном положении дел, а не добивать, устроив еще и бойню до кучи. Как я понимаю, самое тяжелое в ее положении – это осознание униженности обманутой жертвы. Мы можем ей помочь выйти из круга темноты на свет правды. А раз вы друзья, то ваше дело – вернуть ей веру в себя, и в результате – в свое полноценное будущее. Она ждет ребенка – значит, оно у нее на двоих. А это уже совсем другая история, особенно если хватит сил переступить через подлую родню и почувствовать себя независимой и уверенной. Я правильно понимаю вашу цель, Вероника?

– Да уж точно – не морды бить, – облегченно произнесла Ника. – Сережа, ты очень верно все сформулировал. Я даже поверила в то, что у нас получится. Вадик уже думает об условиях для них – жилье, другая зарплата…

Лариса просила Веронику сказать ей всю правду. Трудно было даже вообразить, как может принять такую правду настолько порядочная, прямолинейная и чистая женщина, как Лара, которая способна двигаться лишь по идеально прямому лучу, ведущему к выстраданной цели? Где взять ей силы, чтобы вникнуть и объективно, отстраненно оценить подобный материал расследования… Веронике казалась нечеловечески жестокой собственная миссия, ее клятва – дать полный и четкий ответ. Ника была до краев заполнена кипящей смолой жалости, когда Лариса пришла к ней в кабинет. Они закрылись изнутри и отключили свои телефоны. Выбора у Вероники не осталось. Правду нельзя было смазать ни каплей жалости, ни волной сожалений, которые могли бы смягчить беспощадный смысл. Она показала Ларе все – материалы слежки, видео и даже эту проклятую взломанную переписку. И все время ждала, что Лариса закричит от боли и ужаса, упадет прямо тут, сжимая свое разорванное сердце.

Но она не упала и даже ни разу не застонала. Изучала все сурово, молча. И только когда прочла фразу своей мамаши о заботе об увечной дочери, которая «пусть живет, как жила», произнесла:

– Узнаю маму. Их обоих уже узнаю. Спасибо тебе, Ника. Сейчас я думаю о том, что самым страшным наказанием за мою слепоту был бы еще один день этой кромешной лжи. Нет, не день, даже одна минута добила бы мою способность думать и решать. Не смотри на меня такими страдающими глазами. Это не ты причинила мне смертельную боль. Ты, наоборот, спасаешь от нее. Правда – лучший компресс для души. Я больше не люблю этих двоих, и мне от этого легче.

– Я хочу быть рядом, Лариса. Мы найдем варианты. Снимем квартиру для вас с малышом… Короче, будем решать проблемы без спешки, по порядку, чтобы ты смогла вернуться в стабильность, которая так тебе необходима. А из нее есть выходы и к радости, и к счастью. Как это ни безумно сейчас звучит… Ты начнешь принимать свой новый опыт. Он будет и нашим с Вадимом. Есть еще сильный помощник, который и собрал этот материал. Скажи что-нибудь.

И Лариса сказала.

– Разумеется, мы вместе справимся с этой ужасной, позорной и такой унизительной для меня бедой. Я привыкла выживать. Дело только в одном. Хочу ли я, чтобы мой прекрасный, белоснежный ребенок пришел в настолько грязный мир, где даже самая родная кровь оказывается отравленной подлостью, испачканной преступлениями. Мама, видимо, права в одном: «Лариса долго не проживет». Я не могу поручиться за свою жизнеспособность. Но мне нельзя разлучаться со своим единственным, драгоценным человечком, оставлять его без себя. Только такой стимул сейчас есть. Не пугайся. Ты же знаешь, как тщательно я все обдумываю, как взвешиваю свои решения. Я верю тебе в том, что вместе мы можем справиться со всем.

Сейчас Вероника постоянно думает о том, как ее могли успокоить тогда ровный и спокойный тон Лары, ее, как всегда, взвешенная и справедливая логика. И то, что она больше не любит этих двоих якобы самых близких людей. Но как же Ника недооценила самозабвенную любовь к нерожденному ребенку, которого нужно спасти от грязного мира… Как непростительно, преступно недооценила. Она не должна была вообще выпускать Ларису из поля зрения ни на минуту. И, главное, она должна была вовремя сказать ей самую главную вещь, но не нашла в себе решимости произнести это тогда…

А подруга продолжала вести себя совершенно спокойно. Но она не бездействовала. У Ларисы феноменальная зрительная память, и она после первого просмотра документов запомнила все адреса и явки. Какое-то время ездила, проверяла. Рассказывала о каких-то результатах Веронике. И той казалось, что у подруги появилось практически журналистское дело – проверка фактов, а это само по себе спасение. От фактической основы – путь один: к самостоятельному и верному выводу.

Прошли какие-то дни, заполненные работой и хлопотами с приобретением и обустройством квартиры для Ларисы с ребенком. Ника с Вадимом синхронно пришли к выводу, что о съемном жилье не может быть и речи. Нет более тягостного обстоятельства для человека, попавшего в столь невероятную беду, чем чужая квартира. Посчитали свои сбережения, подумали, что можно продать. Вадим успел поговорить с главным редактором о ссуде Ларисе Самойловой, которая ждет ребенка, осталась без помощи родных (не озвучивая подробностей). Она может и готова полноценно работать, но ее положение обострило давнюю проблему с позвоночником. То есть квартира Самойловой требуется не только как жилье, но и как рабочий кабинет, откуда она будет контролировать и направлять расследования самых важных и сложных материалов. Такой контракт Вадим предлагает с ней подписать.

– А неплохая мысль, – заинтересованно сказал главный. – Я как раз недавно читал свежий номер и думал, что у нас каждый гребет сам по себе, кто во что горазд. Нет четкой профессиональной установки, доминирования объективной логики. Важные, больные темы иногда отлично заявлены в одном материале, а затем просто брошены и забыты. А это порой лишает смысла сам факт публикаций. А Самойлова… Она не гений журналистики, ей не хватает таланта, мастерства описаний, но зато у нее есть четкая логика и способность ясно видеть задачу. Я согласен. Поговорю с бухгалтерией, решим вопрос со ссудой. И заодно обсудим новый оклад, чтобы хватило для двоих, один из которых на подходе. Мы же люди, женщину в таком положении не оставим без поддержки. Раз это та женщина, которая нужна делу.

…Телефонный звонок от Ларисы раздался около часу ночи. Вероника была в постели, смотрела какой-то сериал исключительно для усмирения собственных мыслей и чувств, обволакивания мыльной пеной извилин мозга, которые от постоянного напряжения уже, кажется, кровоточили. Она испуганно схватила трубку:

– Лара, что? Ты где?

– Все нормально, – ответила Лариса. – Не пугайся ты так. Я в машине, еду домой. В смысле в нашу с родителями квартиру. Мама с Михаилом сейчас в его доме в Кратове. Я от них еду. Решила наконец посетить.

– Ой, – только и сумела выговорить Вероника.

– Да нет, ничего страшного. Никаких скандалов. Нормально поговорили. Ты знаешь, Ника, я даже поняла то, что тебе и всем остальным кажется таким диким. Во всей этой истории с маминой любовью к моему мужу, его предательством меня, с их связью на самом деле присутствует забота обо мне. Как эти два человека все себе представляют. Им кажется, что они устроили мою жизнь, они оба остались моими опекунами и гарантами какой-то стабильности. Все наше остается у нас. И они уверены в том, что нашли самый правильный и выгодный вариант решения сложных отношений. И да, мама уже говорит о моем ребенке как о своем… Нет, как о своей собственности. Она сказала, что у Михаила нет своих детей, а она пережила неудачу с такой дочерью, как я – больной и несговорчивой, – и верит в свой второй шанс. Вырастить своего по крови и духу ребенка, наследника всего ими нажитого, включая бизнес отца.

– Ты не поблагодарила их за такую заботу?

– Практически поблагодарила. Я хорошо с ними попрощалась. На самом деле никто их не поймет так, как я. У меня нет другой семьи. И даже уродство душ этих самых красивых в моей жизни людей я воспринимаю как их беду, а не вину. Они такие, как есть. С чего мне было ждать от них другого… Я так и сказала. Мама даже смахнула слезу, Миша выпил стакан водки. Посмотрел на меня вдруг… как будто с сожалением. В общем, нормально расстались. Я сказала, что еду в нашу квартиру, папа в командировке, я буду рада побыть там одна. А потом перееду… Мама спросила: «А как же ребенок?» Я ответила, что любому ребенку нужна только его мама… И тогда она уже своим уверенным и барским тоном заявила, чтобы я не сомневалась: ребенок всегда будет в семье, обеспечен и все такое. Даже если не станет меня…

– Господи, – не вынесла Вероника. – Какое же она чудовище. Прошу тебя: срочно забудь этот разговор. Приедешь домой, сразу прими ванну, смой с себя все это и выпей снотворное, поспи. Утром все обсудим. У меня хорошие новости.

– Не переживай так. Такой у мамы стиль. У нее может даже возникнуть добрая мысль, но она способна выразить ее только такими железобетонными словами. Они ничего не значат, когда имеешь дело с подобными людьми. У них плоский мозг. Тут другое… Я вдруг посмотрела на обоих не своими глазами, которые уже ко всему пригляделись и притерпелись. Я как будто увидела их доверчивыми глазками того, кто родится их внуком-сыном. Их собственностью, как они уверены. Да, это мальчик, мне сказали в поликлинике. Посмотрела – и увидела то, что никогда бы не сформулировала для себя самой. Эти люди имеют право на свою любовь и даже мою признательность – облагодетельственной увечной родственницы. Я с этим согласна. Но я со страхом и ненавистью отвергаю другое. Их уверенность в праве на людоедскую заботу и использование следующей жертвы. Этого не должно случиться ни при каком раскладе. Просто потому, что эти двое – убийцы. Они охотники за дичью в виде беспомощных, полностью зависимых душ.

– Какие страшные и верные слова, Лара. Может, приедешь сейчас к нам? И я сразу расскажу о твоей новой работе и квартире. И еще одну вещь никак не решаюсь сказать. Приезжай.

– Не сегодня, – ответила Лариса. – Мне на самом деле нужно побыть в нашей квартире. Там многое осталось. Старые альбомы, школьные платья… Я люблю тебя, моя Ника. Ты – моя удача. Прощаемся, у меня зарядка кончается. Спокойной ночи.

Этой ночи не суждено было стать спокойной ни для кого. Она взорвалась и сгорела дотла. То был взрыв и полет двух нежных, белых душ, одна из которых зажгла факел ярости. И это была ярость любви. Смертельная защита и последнее спасение.

…Вероника набрала Ларису через час, обеспокоенная тем, что та долго не звонит. Телефон не ответил – ни через час, ни через два, три. Потом Ника подняла тревогу. Кольцов узнал сводки происшествий за эту ночь, проверил локацию машины Ларисы в момент разговора с Никой. Перезвонил:

– Ждите. Нужно проверить одно происшествие. Если это не наш случай, я поеду в ее квартиру, узнаю точно. Войти смогу. Вдруг по дороге сломалась машина, и она добралась на такси… или ей стало плохо, или просто крепко спит.

Кольцову не пришлось вскрывать квартиру Самойловых. Вадим и Вероника приехали на место смертельного ДТП. Водитель на сумасшедшей скорости врезался в бетонную стену. Дымились обломки машины. Спасатели вытащили водителя…То была женщина с длинными белокурыми волосами, которые продолжали гореть…

Эксперт сказал: скорее всего, несчастный случай. Возможно, что-то с тормозами.

Когда Ларису увезли, Ника произнесла:

– Это не несчастный случай. Лариса невероятно осторожный и аккуратный водитель. Она сделала это и практически призналась мне. Когда она позвонила, я включила запись, чтоб сохранить для вас рассказ об этой встрече. Как информацию о планах этих людей. Вот послушайте…

– Да, ты, наверное, права, Ника, – заключил Сергей. – Но пусть это останется между нами. Не нужно праздных пересудов вслед ушедшим. И все же… Какой все же это несчастный случай. Немного бы ей терпения, и вырвалась бы на свободу из кабалы и лжи, и ребенка бы спасла для жизни, а не…

– Я виновата, – заплакала Вероника. – Только я. Я все время собиралась ей сказать, что если с ней что-то случится, мы примем ее ребенка, как своего. Мы бы даже заранее все документы с ней оформили. Я просила ее, чтобы заехала к нам. Хотела все это сказать. Ох, какая страшная беда, невыносимая боль. У меня не может быть детей, я все время думала о ребенке Лары, как о нашем. При счастливом исходе это могло быть наше общее счастье. И да, эти люди, которых Лара видела ночью последними, они убийцы. Они убили ее и сына. И я обвиняю этих людей только в этом. Никогда бы не смогла осудить сам факт их внезапно вспыхнувшей страсти. От роковых встреч никто не застрахован. И у запретной любви всегда бывают жертвы. Никто не виноват, если люди способны думать о близких и не вести себя, как преступники. Альбина и Костров могли уехать, оставить Лару в покое и вить свое долбаное гнездо. Но они предпочли довести ее зависимость и унижение до крайности. Им удалось убедить ее в том, что ее рабство бесконечно и безысходно. И что оно по наследству распространяется на ее ребенка. Вот почему я считаю, что они недостойны даже воздуха, которым дышат.

Мужа и родителей Ларисы Самойловой не было на ее похоронах. Их организовала редакция. Кострову хватило ума не приходить в этот день и на работу. Его новая секретарша рассказала всем, что он усердно ищет другое место. Какие-то дни еще ходил, как призрак, по коридорам. С ним никто не общался, многие даже не здоровались. Как-то он сам при встрече с Вадимом протянул бывшему приятелю руку.

– Прости, – произнес Вадим, не поднимая руки, и осторожно обошел Замороженного, как будто боялся случайно коснуться.

А Гриша Панин, наоборот, однажды пошел прямо на Кострова, приблизился, почти уткнулся носом в его картинную грудь и с вызовом сплюнул ему под ноги:

– Тьфу. Извини, промахнулся. Задумался и пошел на запах дерьма…

Вероника живет, работает, справляется с грузом потери. И точно знает, что у нее никогда больше не будет подруги. Потому что она у нее есть. И это навсегда.

Интервью

…Однако мы думаем, что ничего плохого, кроме хорошего, не произойдет.

Михаил Зощенко

Оля Журавская обожала свою работу, и та отвечала ей взаимностью. Даже соседи по огромному дому знали, что Оля существует в своем мире и полна желания посвятить в него любого, кто проявит минимальный интерес. Только она могла не знать, у кого в подъезде пожар, кто живет в квартире по соседству и какой скандал обсуждает домовый чат, как подорванный. Ей даже в голову не могло прийти, что можно потратить минуту своего, считай, рабочего времени на чтение потоков не очень грамотных и не всегда вменяемых комментариев в этом чате – современном варианте «бабкиных лавочек». Оля была упоенным профессионалом-репортером двух гламурных изданий и не менее вдохновенным блогером с большим количеством подписчиков. Только в ее мире существовали настоящие скандалы, сенсации. И только Оля могла объективно и тактично, без спекуляций на чужом горе, поведать публике о сложных судьбах известных людей, их взлетах и падениях. Она даже имела право раскрывать тайны самых загадочных личностей, с их позволения, конечно. Люди ценили искренность, честность и способность к сопереживанию этого неутомимого репортера. Этой миниатюрной девушки с широко распахнутыми голубыми глазами и мальчишеской стрижкой практически белых, как у альбиноса, волос. Нередко герои интервью и репортажей Оли становились ее добрыми знакомыми, сами звонили, чтобы она сообщила миру их новость, рассказала о событии или проблеме. Оля тут же принимала чужие радости, тревоги и беды как свои. Вот в этот интересный, сложный мир незаурядных людей она и приглашала всех благодарных слушателей. Даже совершенно случайных, к примеру в очереди на кассу.

Правда, не все понимали в принципе, о ком и о чем идет речь. А главный хохмач дома Кирилл, насмешливый и высокомерный эстет, постоянно пытался сбить Ольгу с темы работы и, потерпев неудачу, в очередной раз напоминал ей свой любимый афоризм. Столько раз повторял его, что Оля иногда во сне слышала глуховатый голос Кирилла:

– Запомни это. Мой дядя сказал. «Труд сделал из человека обезьяну». Дядя умный был человек. Не благодари. Можешь использовать в своих опусах.

Этим ярким июльским утром Оля готовилась к интервью с очень непростым, во многом непредсказуемым и, мягко говоря, нестандартным собеседником. Точнее, собеседницей. Марина Алексеева стала известной как автор необычных, даже странных и загадочных книг, сюжеты которых ведут читателя из самых заурядных обстоятельств в непостижимые и потому завораживающие мистические чащи подсознания. Оля, которая по жизни тянулась только к ясности и логике реальности, до знакомства с творчеством Алексеевой была твердо убеждена, что терпеть не может любого рода «чертовщину», даже если это вполне облагороженная мистика.

Она встретилась с Алексеевой на одном мероприятии. Ее поразило в Марине все. Выразительная внешность: в ней и особая, утонченная женственность, и спокойная уверенность глубокой личности, внутренняя сила. Алексеева хорошо, внимательно слушала и очень ясно, доступно, с уважением к собеседнику говорила. Но странная вещь: это были исчерпывающие ответы на вопросы. А у Оли они вызывали только новые вопросы. Ей как будто не давалась та глубина, на которую среди самого простого разговора погружалась Марина и где только она могла что-то обнаружить, рассмотреть, принять или отвергнуть. Ольга поняла одно: она впервые в жизни встретилась с очарованием тайны. Почему такое, почти гипнотическое обаяние? Потому что сама тайна приняла облик женщины и она просто так не откроется никому.

Оля сразу подумала об интервью и взялась читать произведения Алексеевой. Местами раздражалась, временами уставала, а оторваться не могла. То же обаяние тайны и разбуженная потребность читателя прорваться за пределы четко и вроде бы навсегда очерченной реальности. Оказаться там, где нет ничего обычного, заданного, примитивно объяснимого. Где в колдовских зеркалах можно рассмотреть смысл, свет и тени даже собственной судьбы.

Необходимость интервью с таким необычным человеком казалась очевидной. Но Оля, пожалуй, впервые в работе почувствовала неуверенность и не стала торопиться. Она хотела узнать все, что возможно, об Алексеевой до встречи с ней. Получить объективную информацию. Она ее, конечно, собирала из открытых источников и от тех коллег, которые знают все обо всех и коллекционируют события и секреты разных людей. Временами казалось, что личная информация Марины становится для Оли слишком тяжелым грузом. Появилось примерно то же ощущение, что и с мистическими книгами Алексеевой: хотелось вырваться из-под неподъемного гнета чужих событий, предчувствий и страданий, но что-то в душе Оли отчаянно сопротивлялось. Как будто она вдруг разлюбила ту простоту и ясность, к которой так стремилась всегда.

Нет, в реальной жизни этой женщины ничего таинственного, загадочного и непостижимого не было. И это – тоже сложность. Потому что речь идет о суровой и несчастливой жизни. Если называть вещи своими именами – без гламура, лака и софитов. Такое можно знать, но признаваться в этом знании жестоко и даже стыдно. Оля, конечно, поедет на интервью с Мариной, но она ни за что не выдаст свою осведомленность. В этой беседе будет один профессиональный автор – Алексеева. Расскажет, что посчитает нужным.

А все то, что узнала Оля о прошлом своей собеседницы, следует просто оставить себе как невидимую основу для портрета интересной и значительной личности. Скрытую осведомленность, которая поможет многое понять, но нигде не будет озвучена.

Двенадцать лет назад Марина Алексеева была юной театральной актрисой, только мечтающей о настоящем успехе. Она рано вышла замуж за довольно известного актера Артема Бородина. Оля сразу вспомнила его, видела в нескольких кинокартинах. Крупный, не очень молодой человек с тяжелым выразительным лицом. Резкие, даже грубоватые черты, жесткий неулыбчивый рот и как будто прищуренные, настороженные глаза под густыми темными бровями. Взгляд исподлобья. Бородин – очень профессиональный и, главное, органичный исполнитель. Он не обслуживает образ, он подчиняет его собственной сути. Говорят, ни один режиссер не берется с ним спорить. Результат, как правило, впечатляющий: угрюмая прямолинейность, медлительность хищника, который уже выбрал жертву, а затем всегда неожиданный короткий, стремительный рывок то ли агрессии, то ли страсти. И вдруг, неожиданно, лицо теплеет, массивные руки бессильно опускаются, а во взгляде появляется робкая, почти детская надежда на что-то простое и милое, прорвавшаяся из суровой и недоверчивой души. Такого исполнителя не забудешь. Но в последние годы Оля точно не видела его на экране.

И Артем, и Марина – достаточно скрытные люди. Мягко говоря, они не из тех, кто делает пиар на личной жизни. В открытом доступе ни одного интервью, в котором они упоминали бы о семье, о чувствах. Максимум, что удалось найти, – это оценка друг друга как профессионалов. Хорошая оценка, благодарность соратнику за поддержку и верность. Но, как говорит герой одного сериала: «Я не верю фактам. Только сплетням». И Оля при своем очень скромном личном опыте была согласна с этой не совсем шуткой. Она наслушалась столько неприкрытой лжи на темы отношений, что просто отключается, когда дело доходит до этого заранее оговоренного куска беседы. Она слушает не слова, а интонации. Видит не отработанные умиленные и трогательные взгляды, а язык тела, который так часто говорит об обратном. Нет тут никакой любви и сладостного упоения друг другом. В самом лучшем случае – терпят из последних сил. Есть, конечно, уникальные союзы глубоких людей, которые на самом деле вместе и в счастье, и в горе, и в богатстве, и в бедности. Но им слова на публику вообще не нужны. Им под запись друг на друга умиленно смотреть ни к чему, потому что они уже – один человек.

Сдержанность Марины и Артема Оле импонирует. Но эти двое явно не стали одним человеком. В них даже не возникло ни малейшего сходства ни в чем. Оля смотрит на их портреты рядом и кожей чувствует, насколько они разные люди и как тяжело было им вместе. Они развелись после пяти лет брака. К этому времени уже многие знали о болезненной, неразрешимой ситуации, которая едва не убила обоих.

Вот она, причина. Маститый, седовласый, прочно женатый театральный режиссер с одним моральным императивом – требовать от всех признания собственной гениальности. Впрочем, талант у него на самом деле есть.

Режисер Николай Крылов пригласил Марину Алексееву в свой театр, увидев ее в небольшой роли в проходном спектакле ТЮЗа. Она была удивлена и польщена, конечно, но не сомневалась, что привлекла его внимание из-за отсутствия исполнительницы определенного амплуа. Полагала, что может рассчитывать в самом блестящем случае на роли третьего-четвертого плана. Кому не известно, какое количество актрис с именами, опытом и устойчивой репутацией готовы передавить друг друга за главные роли у Крылова. Об этом у Алексеевой было короткое интервью с «акулой пера», мастером саркастического освещения театральных новостей.