Школа. Никому не говори. Том 2

Мальчишки замолкли и задумались.

С темнеющего неба сорвались первые капли дождя. Пора возвращаться домой.

***

Люба пришла домой усталая, с глубоким желанием где-нибудь потеряться, и без пирожков.

Из коридора слышался исступлённый ор матери:

– Да вы без меня передохнете, сволочи неблагодарные! В нищете сгниёте! Скот ленивый! Как был алкашом, так и остался, хоть и пить перестал! Ни на что не годен! Если б не я, и дома бы не было, и Шурик бы без военного высшего образования, со свидетельством вшивого ПТУ остался! Тебе лишь бы, дураку стоеросовому, ничего не делать, жопу вонючую на кровати мять да поганые газетки почитывать! Вечно еле чешешься, пока нормальные мужики всё в дом тащат да семью обеспечивают!

– Шура, если мы купим у соседки двадцать уток, чем кормить будем?.. Запас зерна для зимы я рассчитывал только на наше хозяйство. Она птицу продать пытается потому, что у самой зерна мало, а рубить там нечего: я ходил смотрел – тушки совсем за лето не отъелись. Мяса нет, одни кости! Зачем нам эта обуза? Они за зиму передохнут хоть у неё, хоть у нас, так мы ещё и зерно зря потратим, и деньги потеряем!

– Придурка кусок, нам лишняя еда не помешает! Чуть подкормим, а там зарубим – и в морозилку! Где ты такую цену за взрослую особь на рынке весной видел и тем более сейчас, когда зима уже за жопу кусает?!

Люба нехотя прошла мимо взбешённой матери помыть руки в котельной. Господи, хоть бы её не приплели! Если мама переключится – прилетит знатно.

Мать исходилась криком – вывести её из себя не составляло никакого труда. Нужно было всего лишь помедлить с выполнением поручения, отказаться что-то делать или не согласиться с мнением хозяйки дома. Александра Григорьевна позволяла себе вести конструктивный спор только с посторонними людьми, перед которыми не хотела ударить в грязь лицом, или попросту побаивалась. И то лицо её со сжатыми челюстями и взглядом из-под бровей выдавало подавляемое усилием воли, рвущееся наружу несогласие.

Что касается близкого круга или родни – тут толерантность к чужому мнению зависела от крепости характера человека и его умения жёстко ставить на место. Львиная доля родственников держалась от Шуры Поспеловой подальше только благодаря её неуёмному нраву командовать, дурной манере совершенно не считаться с иными взглядами, ну и, конечно, желанию бесцеремонно влезать и комментировать чужую жизнь.

Испытав тяготы послевоенного детства и научившись бороться за всё: репутацию, человеческое отношение, образование, безопасность – женщина настолько привыкла воевать с людьми, что не могла расслабиться и остановиться даже с мужем и детьми в родном доме. Правило «бей или беги» для Григорьевны не работало – только бей. И била она всех, первая, без разбору, только знак подай, потому что когда-то били её, маленькую девочку. Маленькая обиженная девочка выросла, научившись для защиты от человеческой низости, злобы, хамства и нападок драться так, что её стали серьёзно опасаться. Она выучила все преподнесённые жизнью жестокие уроки предательства – и поэтому никому не доверяла. Поднялась из грязи Поспелова благодаря колоссальной силе духа, желанию жить, нечеловеческому трудолюбию и мечте показать всем обидчикам, где их место.

Василий Михайлович тоже был послевоенным ребёнком-сиротой. Его отец также не вернулся с войны, и их осталось в живых пятеро детей у матери. Василий вырос в нищете, но, в отличие от жены, другим человеком: тихим, мягким, уступчивым, способным жертвовать собственным благополучием ради других. Так он в молодости бросил университет, чтобы обеспечивать семью, пока Шура получала образование. В благодарность за жертву мужчина потом неоднократно упрекался женой в необразованности, слабости характера и глупости.

Отцу не надо было для счастья ни огромного дома, ни всех благ бренного мира. Ему достаточно было простого человеческого тепла, скромного уютного жилища и мирного неба над головой. Доказывать что-то кому-то или жадно хватать все звёзды с неба Поспелов не собирался.

Когда Александра Григорьевна, чтобы продавить свою точку зрения, не гнушаясь никакими средствами, налетала на мужа, тот никогда, пытаясь отстоять позицию, не отвечал ей подобным. Не орал, не кидался вещами, не срывался на унизительные оскорбления. И в итоге уступал, чем обеспечивал себе ещё более неуважительное отношение в дальнейшем.

***

Люба залезла в постель и спряталась под одеяло с книжкой. Из окна возле кровати неприятно дуло прямо в голову. Девочка бросила на окно подушку, и сквозняк перестал создавать дискомфорт.

Скандал утих. В Любину комнату зашла Александра Григорьевна.

– Доченька, можно с тобой посидеть? – Женщина присела на кровать поближе к подростку и погладила одеяло. – Любонька, если я с отцом разведусь, ты обидишься? Что я семью разрушила и тебя отца лишила?

– Не обижусь! Ты будешь счастлива. Папа – тоже! Наверно, всем будет хорошо.

– Отец с тобой тогда жить не будет.

– Я буду к нему в гости ходить, если он пригласит. Хочешь – разводись! Сама же ругаешься вечно, как папа тебя достал.

– Всё с тобой понятно! – недовольно вздохнула мать. – Ты на стороне отца. Что будет со мной, никому не интересно! Посмотрим, что Шурик скажет.

– Он ещё не вернулся?

– Нет, вещи забрал. Какую-то новую кралю подцепил и уехал жить к ней.

«Есть в мире сила Божья! Пусть женится, нарожает детей и не возвращается!» – обрадовалась Люба, но виду не подала. Можно снова слушать музыку в комнате брата, благо он разрешал.

– Отец твой бесхребетный, не думает головой, впрочем, как всегда! Всё поперёк, назло мне делает! Всегда так было, с самой молодости! Что ни попрошу: всё против, всё не согласен, всё не так! Пил молодой как проклятый, пока я работала, постоянно знакомые в канаве находили его вместе с велосипедом. Позорил меня своим пьянством! Плевать ему было, лишь бы ографиниться! Шурик, забытый в садике, из-за него у воспитательницы ночевал или со сторожем! Вспоминать стыдно!

Мама вздохнула и умолкла. Люба ждала продолжения. Комментировать не хотелось.

Родители ругались часто. Не ругались, так зло спорили. Девочка привыкла и воспринимала разборки в доме как нечто естественное. Мать постоянно жаловалась дочери на отца, бранилась, попрекала в ошибках прошлого, обвиняла в неудачном замужестве. Требовала развод – и не разводилась. Отец молчал, с Любой чувствами не делился и обиды на её голову не выплёскивал. Мать принимала молчание мужа как признание вины с поличным и жалилась дочке ещё больше.

Школьнице слово «развод» было как бальзам на душу и бессознательно ассоциировалось с покоем. Казалось, когда родители расстанутся, ей станет хорошо. Но развод оставался разводом только на словах, и то пока женщина злилась.

– А когда я тобой беременна была, что творил! Знаешь? Чуть к подруге с двумя дочерьми не ушёл! Хотел меня бросить! Целыми днями у стервы пропадал. Не нужна ты была папаше. Лучше б ушёл, чем остался! Всем нам без него хорошо бы было!

– Мама, мне жаль, – тихо вымолвила десятиклассница, слышавшая эту историю неоднократно.

Женщина печально посмотрела на подростка и погладила её по голове.

– Я лягу с тобой, полежу немного.

Александра Григорьевна примостилась рядом, накрылась одеялом и продолжила жаловаться. Почитать книгу не удалось. Так и уснули вместе мать и дочь под одним одеялом.

Глава 5.

Солнце вернулось на небосвод, хоть и грело уже по-зимнему. Ноябрь подходил к концу, приближая декабрьские деньки и Новый год.

Огороды вскопаны, сараи для скотины утеплены. Жизнь шла своим чередом.

Поспелова практически перестала злиться на Сэро и Камиллу, решив отпустить наивные мечты и бесплодные надежды. Пусть всё будет как будет. Пусть Камилла наслаждается отношениями с Сэро, а Люба продолжит жить дальше. Она пару раз видела их болтавшими в коридорах школы – сердце горестно ёкнуло, но тихоня задушила тоску в зачатке ради собственной душевной стабильности.

Девочка позволила себе сходить в гости к Овчинникову. Паша встретил её радушно, напек вафель и вообще оказался весьма гостеприимным хозяином. Его мама очень понравилась Любе, как и Люба – ей. Юркая маленькая приветливая женщина оказала школьнице тёплый приём. Людмила уважала личное пространство единственного сына и не стала напрягать своим присутствием молодежь, уйдя к подруге.

Домик состоял из крошечного коридора, крошечной кухни, крошечного зала, где спала мать, и крошечной комнаты самого Паши. В низком старом жилище от силы было квадратов тридцать, если не меньше. Он достался приезжим Овчинниковым в качестве благодарности. Людмила доходила одинокую бабульку, бывшую хозяйку, а та переписала на неё хату.

Люба пригрелась у Паши в гостях. Тепло, приятно, чисто, ей тут рады – чего ещё для счастья надо? Маленькие домики казались ей более гостеприимными и уютными, чем огромные махины с переулка. Ребята прочесали языками весь день: одна тема перетекала в другую, потом – в третью, потом они шли кушать, смотрели телевизор, опять болтали – и так до вечера.

На следующие выходные Люба, встав пораньше и переделав хозяйские дела, опять рванула к Овчинникову, который её ждал. Они валялись вдвоём на Пашиной кровати и разговаривали. Потом пришёл Сашка Конохин, нажарил гренок на кухне, организовал стол с чаем и конфетами, и толпа потопала в зал на материн диван смотреть ужастики.

Когда ты не одинок, все тяготы и невзгоды переносятся намного легче! Люба брела в школу и размышляла, не замечая ничего вокруг. Впрочем, как обычно. Поспелова никогда не интересовалась внешним миром и не была наблюдательной. Ей всегда в дороге было над чем подумать, поразмышлять, помечтать. Девочка так погружалась в себя, что, очнувшись от грёз, замечала, как на неё пристально косятся прохожие. Видимо, ловили её на болтовне вслух с самой собой.

«Даже если из-за Камиллы мне будет закрыта дорога на компанейские собрания, то к Паше я всегда могу прийти в гости или погулять с ним! Надеюсь, Камилла не постарается меня вытравить от Паши подальше и оставит хотя бы его», – Люба вспомнила, как нехорошо бывшая подружка поступила с ней несколько лет назад, и ей поплохело.

Тихоня остановилась, попыталась выбросить из головы вернувшиеся непрошеные воспоминания, но увидела метрах в пяти – семи от себя повесу, стоявшего на углу перекрёстка под фонарём.

«Вот чёрт! Не ждали – не гадали, называется! Кого он, интересно, ждёт? Один, без Имира… Виноградова тут не ходит! А пофигу, пройду быстро мимо, типа не вижу! Бывало и хуже, переживу!.. Ой, божечки, Люба, будь храброй!»

Школьница для смелости набрала в грудь побольше воздуха и быстренько, широкими шагами пересекая тротуар, отвернув лицо, прошла мимо.

– А здороваться со знакомыми тебя родители, что, не научили?! – прилетело ей в спину, когда Поспелова прошла уже несколько шагов.

Люба остановилась, боясь обернуться.

– Или не царское это дело – открыть рот и сказать «здрасьте» хотя бы из вежливости?.. Совсем заелась у Паши?!

Девочка повернулась к ровеснику, решив дать сдачи.

– Я поняла, что наше знакомство закончилось, – церемонно заявила она. – Мы не общаемся уже давно. К чему все эти раскланивания?

Ибрагимов борзо подошёл к ней вплотную и зло посмотрел прямо в глаза.

– А не ты ли мне, дорогая, говорила, чтобы я держался подальше?!.. Не подходил в школе, не здоровался, у калитки твоей не отирался и в гости не заходил?!.. Или мне почудилось, а?

Люба, не ожидав такого расклада, в замешательстве глядела на брюнета.

– Что если нас увидят знакомые твоих предков, у тебя на жопе и спине от лазины живого места не останется?.. Говорила ведь мне? Твои слова были, не так ли?!.. Что тебе запрещено даже общаться с парнями?.. Общаться, значит, нельзя, но от Пахана уже вторые выходные подряд не выкисаешь! Сидишь у него с утра до вечера!

– Паша – это другое, он мой друг! – попыталась оправдаться покрасневшая Люба.

– То есть он друг, потому что не парень, как я?

Ловушка захлопнулась. Ответить на это замечание у тихони слов не нашлось. Цыган победно усмехнулся.

– Оставаться с Овчинниковым один на один в чужой хате – ничего страшного, а со мной и братом тупо поздороваться в школе и дойти до дома, погулять по станице – конец света?!.. Если брезгуешь, то так бы и сказала!

– Сэро, ты всё неправильно понял! Я подумала, что мы больше общаться не будем, потому что не виделись давно! – виновато блеяла школьница, раздавленная всмятку аргументами.

– А где нам видеться?! – Ибрагимов навис над собеседницей. – В школе – не подходи, в гости – нельзя, здороваться – не здоровайся, и вообще держись подальше, а то меня маманя убьёт!.. Люба, не ври ни мне, ни себе! Мать твоя знает, что ты с Пашей тусуешься?

Резкий порыв промозглого ветра обдал колючим холодом подростков, споривших на углу безлюдного перекрёстка.

– Ясно! – мстительно усмехнулся парень, получив в ответ от растерянной девочки сдавленное молчание. – Не знает. Просветить её?

Люба задохнулась от ужаса. Не в силах пошевелиться, она стояла, будто примёрзшая к тротуару, и боялась отвести взгляд от лица разъярённого парня.

Сэро зло смотрел на неё и читал в серых, широко распахнутых глазах нарастающую истерику. Нос зубрилки шумно дышал, губы дрожали. И вот по щекам стремглав покатились слёзы, но Люба боялась даже руку поднять, чтобы вытереть их.

Ярость Ибрагимова чуть поутихла. Он поправил лямку рюкзака на плече и сухо произнёс:

– Пошли в школу, а то опоздаем. Двадцать минут ждал тебя на перекрёстке. Околел уже от ветра!

Повеса прошёл вперёд, Люба – следом. Приступ паники догнал школьницу окончательно, и слёзы полились градом. Попутчица задыхалась от судорожных всхлипов, вытирала спешно мокрое лицо и пыталась проглотить сопли.

Сэро внезапно остановился и рывком повернул рыдающую сверстницу лицом к себе. Поспелова, стыдясь собственного плача, начала вырываться, пытаясь отвернуться.

– Так, всё, успокойся! Хватит, говорю! Твою ж мать… Успокойся, Люба! Я ничего никому не скажу. Впрочем, и не собирался. – Старшеклассник полез в карман рюкзака и достал чистенький, аккуратно сложенный мужской носовой платок. – На, дарю! Приведи себя в порядок. Делай это на ходу. Хорошо, хоть не красишься – щас бы в потёках туши была… И да, из школы вместе домой идём. Попробуй только убежать от меня! Встречаемся на перекрёстке Набережной и Красной. У тебя шесть уроков, у меня – тоже. Дежуришь сегодня?

Тихоня отрицательно замотала головой.

– Вот и прекрасно! Заодно проясним кое-что. Как ты сказала? «Я поняла, что знакомство закончилось. Не общаемся давно. К чему раскланивания»! – слегка передразнил попутчицу брюнет. – Так, или я что-то упустил?.. Чего молчишь?!.. Не слышу ответа, Люба!

– Ничего не упустил, – еле промямлила она.

– Точно?!..

– Да.

– Ну слава Богу! Опять дураком благодаря тебе выглядеть я больше не хочу!

Девочка ничего не ответила. Подростки подошли к территории школы. Ибрагимов увидел одноклассника, помахал ему рукой. Тот остановился в ожидании.

– До встречи после уроков, Люба! Не вздумай удрать, пожалеешь! Напоминаю на всякий случай. Ах да, забыл: с твоей Виноградовой я не встречаюсь, так что не смей больше моим друзьям такое говорить! Меня подобные сплетни не подбрасывают, поняла? – Сэро нагло усмехнулся ровеснице, оторопевшей от услышанного, и исчез вместе с приятелем в проёме школьных ворот.

***

После неожиданно-неприятного утреннего диалога Поспелова тряслась от страха перед разборками, предстоявшими после обеда.

Люба видела и раньше, что Сэро не подарок. Что он может быть агрессивным и опасным. Наблюдая не раз его манеру поведения в коридорах, тихоня почему-то наивно умудрилась решить, что именно её ровесник обижать наверняка не будет.

«Забыла, как перепугалась от налёта на мосту после злополучной химии? Эх, дурёха! – отчитывала школьница саму себя. – Поэтому сейчас так крепко налипла! Он, оказывается, не встречается с Камиллой и злится, что я растрындела обратное. Блин горелый! Теперь Сэро принимает меня за сплетницу! Но я услышала чётко, что у него с Виноградовой отношения. Илютина и Бутенко не сочиняли же на ходу специально для меня! Что плохого в моих прогулках к Паше? Он вполне безопасный и такой добрый!»

Девушка чувствовала себя виноватой перед Сэро, запуталась в мыслях, выводах и чувствах. Все уроки напролёт она пыталась предугадать, о чём будет разговор и чем закончится. В голову лезли всякие ужасы, заставляя ещё больше паниковать. Чем ближе подходил конец учебного дня, тем сильнее Поспелову пробивала крупная дрожь.

Злость Ибрагимова на самом деле была легко объяснимой. Наглый матёрый старшеклассник свысока посчитал наивную ровесницу эдаким любопытным запуганным зверьком-диковинкой и самоуверенно записал её в средство от скуки. Его устраивало, что миловидная Люба сидит дома, остерегается парней и нос за калитку не показывает. Повеса бы с ней не церемонился, если б не опасался, что Имир и Алмаз по шапке ему настучат.

Потехи ради Сэро решил держать Поспелову рядом, но не близко, чтобы девчонка губу на большее ненароком не раскатала. Он уверовал, что Люба является его имуществом, поэтому, когда услышал о посиделках в Пашкиной хате с утра до вечера, здорово обалдел. Добыча уплывала к Овчинникову – мелкому тощему коротышке, которого повеса совсем не воспринимал как конкурента.

Сэро о стремительно развивающейся дружбе двух книголюбов неизвестно когда бы пронюхал, если бы не трепливый Конохин. Пока Санёк балаболил о проведённом выходном с Любой и Пашей, брюнет поглядывал с плохо скрываемым неудовольствием на блондина, стоявшего рядом.

– Злишься? – спросил прямо Овчинников, заметив нехороший взгляд приятеля.

– Нет, конечно! – хитро улыбнулся Сэро. – Хочет если она и ты не против, дружите.

– Тоже так решил, – спокойно заметил Павел. – Ты с Любой, как я понял с её слов, не общаешься. Значит, она свободна.

– Ну да. Видов на неё не имею, – равнодушно пожал плечами школьник и коварно добавил: – Только немного переживаю за вас обоих.

– В честь чего? – насторожился Овчинников.

– У неё очень строгие предки, ну ты в курсе. Маманя типа домостроевских взглядов: до свадьбы – никаких парней, ни на полшишечки. Дочку бьёт как скотину! Я поэтому и решил не приводить её часто, чтоб не унюхали. А тут Люба, оказывается, к тебе зачастила! Ты, Пахан, чувак серьёзный, так что заруби на носу: если её бешеные родаки прохавают о выходных тусах тет-а-тет в твоей хате – ей башку оторвут к чертям собачьим. И тебе – тоже, кстати. Я не шучу! Мамка – гавкучая кочерга, легко прискачет в школу, разорётся, что ты маньяк сексуальный, дочку её изнасиловал! У Имира спроси, если не веришь! Когда я с Любой только познакомился, она сразу попросила держаться подальше, потому что расправы пипец как боится! Родаки там – реально атас!

– Охренеть! – впечатлился блондин.

– Так что если не плевать, что с ней случится (ну и с тобой заодно), соблюдай дистанцию! – подытожил Сэро. – Лучше в библиотеке сидите. Там для вас обоих всё же безопаснее.

***

Поспелова была так сильно занята собственными переживаниями, что не заметила, что в классе был ещё один человек, не походивший на самого себя с раннего утра.

Хмурый, притихший, Тимофей молчал со времени прихода в школу, толком ни с кем не разговаривал и не поднимал взгляда. Его сегодня не интересовала Люба, ему не чесалось заигрывать с Виноградовой или Рашель. Парнишка хотел раствориться в воздухе, стать как можно незаметнее, поэтому пропустил столовую, не выходил на перемене из кабинетов, а в туалет просился посреди урока, минут через двадцать после звонка.

На прошлой перемене в их кабинет влетел, утекая от погони, заигравшийся ученик из 10 «Д», шумный, вспотевший и ржущий. Пацан оглядел весь класс, и Степанченко не на шутку перепугался, что он – засланный казачок по его душу. Но парень снова выпрыгнул в коридор как ни в чём не бывало, и Тимон позволил себе расслабиться.