Ветер из рая

За ним больше не следили, но когда он вернулся к себе во временное обиталище на Средней улице, сразу понял, что внутри ктото побывал. Английский замок на двери в хатке вскрыли, видимо, отмычкой. Лазили под подушку, в шифоньер. Там он хранил на полочке паспорт на имя Петра Зверева с пропиской во Владивостоке и пропуск во Владивостокский рыбный порт. Аккредитивы не тронули – впрочем, он все равно таскал корешки от них с собой.

Все шло по плану. В этот раз его не грабили. Проверяли.

* * *

Шашлычники так и торговали на прежнем месте, никто ими не интересовался: ни ОБХСС, ни ревизоры из края, ни народный контроль. Лишнее доказательство того, что у торговой суджукской мафии все схвачено.

Когда Синичкинстарший покупал там свой очередной обед, нацменшашлычник проговорил углом рта:

– Сегодня там же. В десять.

Ресторан «Волна» за час до закрытия выглядел почти так же, как двумя днями ранее – только очередь почти рассосалась (ждать стало безнадежно), а из форточек доносилась разухабистая песня, которую исполнил знаменитый эстонец Яак Йоала: «Я рисую, я тебя рисую, я тебя рисую, сидя у окна! Я тоскую, по тебе тоскую!..»[21]

Швейцар узнал его (хорошая память на начальство – обязательное условие преуспеяния на подобной должности). Предупредительно распахнул дверь: «Добро пожаловать!»

Тот же мэтр проводил его в тот же, что и вчера, кабинет. Но сидел там совсем другой человек.

В первый момент опер не мог поверить в свою удачу.

* * *

Синичкинстарший вошел в полутемный кабинет при ресторане и сразу понял, что он пропал.

Не в том смысле, что оказался на пороге разоблачения – в себя и свою легенду он верил, как никогда раньше. Но беда заключалась в том, что дама, которую он увидел в ресторанном бархатном закуте, явно и очевидно привлекла его как мужчину. Он подобных женщин, прямо скажем, раньше не встречал – и не ожидал здесь увидеть.

Конечно, еще в Москве он знакомился с объектами будущей разработки. И оперативное дело, открытое на Беллу Табачник, листал. И фото ее видел. По карточке в деле узнал даму мгновенно: то была сама заведующая Суджукским трестом ресторана и столовых, организатор и вдохновитель преступного южного синдиката, связанного с общественным питанием, гражданка Табачник Б. Ю. Она 1940 года рождения, стало быть, старше его на семь лет: ей сейчас сорок один, ему тридцать четыре.

Трудиться Белла начала в семнадцать лет посудомойкой в кишиневском ресторане. Затем вышла замуж: супруг был непростой, капитан дальнего плавания в отставке, старше нее более чем вдвое, если не втрое. В курортном Суджуке у него оказался свой дом, она переехала вслед за благоверным сюда и стала делать карьеру по ресторанной линии. Муж сильно пил и довольно скоро умер. Злые языки говорили: «Заездила молодуха старика!»

Но как бы то ни было, сама молодуха чувствовала себя прекрасно. Закончила заочно Плехановскую академию, в двадцать пять лет стала директором столовой, постепенно, но быстро доросла до заведующей городским трестом. Сейчас – член бюро горкома партии и член горсовета. А одновременно – создательница, организаторша и руководительница преступной схемы, в которую оказались вовлечены все без исключения работники суджукского общепита. Каждый из них, начиная от повара в курортной столовке, тех же шашлычников на набережной и официанта в ресторане, обсчитывал, недовешивал, недовкладывал – а часть из своих прибылей отдавал наверх: завпроизводством, директору столовой/ресторана. А затем все директора всех местных точек общепита несли дань гражданке Табачник в обмен на покровительство, снабжение и защиту перед законом. Простая, но неприглядная и противная схема.

Однако странно было видеть, что дама, всю эту паутину завязавшая, оказалась столь хороша собой. И чернобелый снимок в деле, рисовавший женщину, безусловно, красивую и властную, не мог передать все ее очарование и магнетизм. Она была ничуть не похожа на торгашку, каковых немало повидал и по служебной надобности, и в частной жизни Синичкинстарший. Никакой вульгарности: ни толстых пальцев, унизанных дутым золотом с каменьями, ни прическихалы, ни обрюзгших щек и век. Напротив, на него смотрели черные глубокие миндалевидные, чуть раскосые глаза – видать, ктото восточных кровей оказался в числе ее предков (об этом в деле не говорилось ни слова). Ни единой буквой в документах не были отмечены, естественно, ни ее тонкие длинные пальцы, которые более подошли бы пианистке или поэтессе, ни свежий эффектный маникюр, ни модная столичная стрижка. Всплыло только воспоминание – наверное, из дела, откуда же еще, – что мастерапарикмахера Тимофея Поддубровцева Белла перетащила в Суджук из самой Москвы, соблазнив частным домом с видом на море и гонорарами, которые втрое превышали его заработки в столице.

Но главное, главное – глаза дамы смотрели на него магнетически; она, несомненно, знала толк в соблазнении и теперь явно рассматривала опера под прикрытием как свою очередную жертву.

Впрочем, разве не было ему это на руку? Не того ли добивался Синичкин – стать своим в преступной организации южного общепита? Самый надежный и успешный способ войти в доверие – любовная, постельная связь? Но как бы тут самому не увлечься, не превратиться в слишком своего, не перейти на сторону противника!

Впрочем, самоуверенно решил опер, в ходе своих прошлых заданий он всегда в нужный момент мог включить ясную голову – получится и в этот раз. Хотя фигурантка, объект разработки (он осознавал это), его влекла, ох как влекла!

– Ну, рассказывай, – промолвила она глубоким бархатным голосом, жестом приглашая Синичкина занять место против нее. Он не спеша присел, достал из кармана пачку «Мальборо», вынул сигарету, размял, прикурил от зажигалки «Зиппо». Она глядела на него усмешливо. Он подвинул к себе пепельницу – Синичкин сознавал свою мужскую силу, красоту и был почти уверен, что Белла тоже запала на него. Выпустил в сторону длинную струю дыма. Сказал:

– Чудный у вас городок. Хотелось бы бывать тут почаще.

Глаза его говорили другое – произнося «бывать тут», он имел в виду в теле и в сердце собеседницы.

– Это как кому повезет, – хрипло усмехнулась хозяйка. Она тоже, кажется, подразумевала не только южный город.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – в тон ей кивнул опер и продолжил: – Впрочем, я не только на Сочи, но и на Суджук согласен. Поэтому имею идейку, как одно дельце обустроить, чтобы и вам профит иметь, и мне местечко у теплого моря найти. А то ведь я живу на широте того самого Сочи, – повторил он известную присказку, – зато на долготе Колымы.

– Это где ж?

– Владивосток. Городтруженик, городгерой. Говорят, когда у нас Хрущев побывал, решил нас в советский СанФранциско превратить. Очень ему город понравился. Поэтому первым делом он с владивостокцев северную надбавку снял.

– Хватит балаболить. Дело излагай.

– О деле я уже докладывал уважаемому Семену Аркадьевичу. Повторю. Могу поставлять вам икру красную и другие океанические рыбопродукты. В любых количествах. О цене, думаю, договоримся.

– Я тебя поняла, – кивнула она. – Ты мальчонка, вижу, шустрый. Окейчик, давай с тобой выпьемзакусим, и ты мне все с чувством, с толком, с расстановкой изложишь.

Слушались Беллу здесь беспрекословно.

Явилась возрастная официантка. Хозяйка попросила принести бутылочку коньяка ОВ, сациви и долму.

– Что тебе? – переспросила она у опера. Обращение на «ты», привычное для советского начальника в сторону подчиненного, сейчас, в ее исполнении, звучало иначе: скорее, интимно, даже многообещающе.

Тому страшно надоел шашлык, и он попросил принести рыбное: «Чтонибудь из даров вашей замечательной бухты. Кефальки или там ставридки». Официантка на мгновение смешалась – видимо, в меню ресторана рыбные блюда не значились. Но Табачник молвила безапелляционно: «Пусть сделают».

Они переместились за журнальный столик – Белла Юрьевна расположилась на диване, Синичкин сел в кресле.

Он представил, какой переполох поднялся на кухне после его желания съесть рыбное. Но его заказ – а точнее, веление Табачник, исполнили! Не скоро, правда, но тем не менее. Уже принесли и коньяк, и сациви, когда наконец явилась жареная рыба.

В разгар трапезы в кабинет без стука заглянул Аркадий Семенович. Ему (опер сразу понял по лицу) крайне не понравилось, что заезжий гость столь быстро стал «васьвась» с самой хозяйкой, но он постарался не подать вида – подошел к Белле, пару слов ей на ушко прошептал.

– Я так и думала, – вслух сказала она. – Действуйте, как договорились. Прием должен пройти по высшему разряду.

Закончили трапезничать за полночь. Ресторан давно закрылся, но официантка беспрекословно выполняла все прихоти хозяйки – а попробовала бы она иначе! Наверняка и на кухне повара несли свою вахту, и бармен тоже.

Искорки между Синичкиным и Беллой проскакивали, но он не торопил развитие событий.

Наконец она сказала:

– Пойдем, отвезу тебя домой. Где ты живешь?

– На Средней улице, номер дома не помню, но могу показать.

Они сели в белую «Волгу» – руководителям такого ранга полагалась черная, но, видимо, курортному краю по случаю жаркого климата сделали послабление. Она устроилась с ним рядом на заднем сиденье, и он вспомнил, как вез на мыс Чуркина владивостокскую Дину.

Но сейчас и он, и она держали дистанцию.

– Сколько я должен за ужин?

– Ах, оставь! Считай, что я тебя угостила. В счет будущих барышей.

Когда подъехали к его домику на Средней улице, он взял ее руку, поцеловал. Кажется, ей это понравилось – как и то, что он не стал проявлять более плотных мужских поползновений.

* * *

С этого дня начался их роман. Во всяком случае, она его всегда отсчитывала именно с той даты.

Синичкинстарший никогда ни о чем ее не выспрашивал. Однако оттого, что они часто бывали вместе, сами собой на его глазах выстраивались связи, проявлялись нити.

Преступные потоки, что шли снизу вверх, от подчиненных к главе треста Табачник, в виде денег и подарков, выглядели тривиально и особого внимания не заслуживали. Где, скажите, в каком краю необъятного СССР торгаши не платят часть своих барышей вышестоящим в обмен на фонды, отсутствие зловредных инспекций и общее покровительство? Вопрос только в размахе и количестве. Но здесь, в Суджуке, мафиозные порядки достигли масштабов гомерических. Брать и сажать можно было всех, снизу доверху. Поэтому опер только фиксировал для себя: на кого, по его впечатлению, в процессе будущего следствия можно будет надавить, чтобы раскололся и сдал всю схему? Сама Бэлла? Нет, она женщинакремень. Будет упираться до последнего, даже перед лицом совершенно неопровержимых улик станет все отрицать, никого не сдаст, ничего не расскажет. Твердым и железным выглядел, невзирая на малый рост и хлипкое сложение, ее зам Аркадий Семенович. Но были и другие замы «стальной Беллы» (как называли ее за глаза соучастники), которые не смотрелись столь твердокаменными. Все как один мужчины – дамочек Табачник близ себя не терпела, – они были важными винтами в преступном механизме.

Куда интереснее и важнее для опера под прикрытием было понять, куда тянутся нити от суджукской мафии вбок и вверх.

Совершенно точно Белла Юрьевна окормляла первого секретаря Суджукского горкома партии товарища Вадима Егоровича Бакланова. Много лет она была его любовницей. Бакланов ее и покрывал, и продвигал. Теперь, когда она достигла максимума возможного в его епархии, связь между ними прекратилась – во всяком случае, так рассказывала «Звереву» сама «стальная Белла».

Товарищ Бакланов, болезненно полный, потный, одышливый, сразу (что естественно) невзлюбил Синичкина, занявшего его место близ тела «стальной Белки». Несмотря на карикатурную внешность, взгляд у него был совершенно драконий – немигающий, оловянный, суровый. Он как бы транслировал единственный месседж: как только смогу и сочту нужным, убью, сожру и косточек не оставлю.

Табачник с Баклановым встречалась как минимум раз в неделю. На его, естественно, территории. Она приезжала в горком – обычно с полными сумками. В них – деликатесы, невиданные на столе обычного советского человека: от черной икры и крабов до сырокопченой колбасы и балыков. Но помимо того (об этом опер узнал несколько позже), возила ему конверты, туго набитые четвертными (пятидесяти и сторублевки Вадим Егорыч не признавал, говорил, что они «для грузин»).

Взыгрывало ли у Бакланова ретивое? Пытался ли он в своем кабинете по старой памяти огладить Беллу Юрьевну?

Однажды опер напрямую спросил ее – он и в самом деле чувствовал ревность, а опыт подсказывал ему, что в любовных делах свои ощущения скрывать не нужно.

– Тебето что? – усмехнулась «стальная Белла».

– Ревную, – напрямик пояснил Синичкин.

– Ты, главное, смотри, чтобы товарищ первый секретарь ко мне тебя не слишком сильно приревновал. Может плохо кончиться – для твоего здоровья.

По части горизонтальных связей на кормлении у Табачник состояли и другие руководители города: председатель горсовета, начальник милиции (а также особо начальник отдела БХСС), главный редактор районной газеты «Прибой», а вдобавок директора местного рыболовецкого совхоза, винзавода, санатория.

Но интересней всего (и важнее для опера) было то, куда конкретно и какие нити тянулись от Табачник выше. Примерно раз в пару недель она отправлялась в Краснодар. Раз в месяц ездила в Москву. Однажды попросила Синичкина ее сопровождать. В сумке у Беллы всякий раз был увесистый груз наличных: в крае и в столице, в отличие от чистюли Бакланова, пятидесяти и сторублевыми купюрами не брезговали. Опер составлял для себя списки: с кем объект встречался в крайкоме партии, в министерстве, в Госснабе и Госплане.

Но самое важное по части установления вертикальных связей случалось, когда в Суджук наведывались товарищи из края или из столицы: с ревизией или просто на отдых. Место курортное, посему облаченные высокими мандатами граждане летели сюда, словно мухи на мед. Для подобных визитеров у городского начальства имелся гостевой дом и (для товарищей попроще) гостиница. Эти помещения товарищ первый секретарь Бакланов полностью отдал на откуп Белле Юрьевне. И если приезжали действительно важные люди, в гостевой дом подряжались самые смазливые и податливые официантки. Ставились под ружье лучшие повара. Товарищам из центра и из края предоставлялся полный спектр развлечений в нарушение всех норм христианской морали (и кодекса строителя коммунизма) – от чревоугодия до блуда.

Чувствовал ли Синичкинстарший угрызения совести оттого, что использовал свою возлюбленную? Собирал против нее материал, готовился сдать ее (вместе со всей накопленной информацией)?

Переживал ли, что она впоследствии обо всем узнает? А ведь она непременно узнает!

Но пока (успокаивал сам себя) он никого не предал.

Просто собирает информацию, да и все.

* * *

То, что выскочка, кладовщик из Владивостока занял лидирующие позиции рядом с телом «стальной Беллы», многим в городе, видимо, не нравилось.

И однажды, когда Синичкин пешком возвращался от нее к себе в домик на Средней улице, к нему подошли двое. Начался июль, ночи стали темнее, немощеная улица освещена была скудно.

– Здорово, дядя! – заблажил первый. – Как тебе тут у нас? Хорошо живется? Не пыльно?

– Не загостился ли? – подхватил второй. – Не пора ли тебе отсюда свалить? Не много ли ты ваще на себя берешь?

– Да что вы, ребя, – сыграл в растерянного лопушка опер. – Я вам чо, мешаю? Идите спокойно своей дорогой.

Попутно он оценивал ситуацию: парни оба в куртяшках – возможно, в карманах финки, а то и стволы. Но они явно считают, что вышли проучить дальневосточного конторщика, а не подготовленного бойца. Вот и встали так, что один второму наверняка помешает при боестолкновении, а если обнажат огнестрельное, то первый окажется у дружбана своего на линии огня. Они ведь совсем не готовы, что им будет противостоять не случайный фраерок, а товарищ, который искусству боевого самбо учился у самого Харлампиева.

– Если я чем обидел вас или случайно дорогу перешел, так давайте перетрем, все выясним, как белые люди, без наездов! – продолжал как бы растерянно убалтывать упырей Синичкин, при этом смещаясь так, чтобы первый, инстинктивно потянувшийся за ним, окончательно закрыл второму обзор и как бы стреножил его, лишив оперативного пространства.

А потом, не дожидаясь, когда его визави начнут действовать, ударил первого снизу вверх, кулаком под подбородок, в самое горло. Тот задохнулся, захрипел, начал заваливаться назад, глаза стали вылезать из орбит. Тогда опер ударил его ногой в пах, и тот окончательно вышел из строя – в приступе дикой боли упал на землю.

Второй успел достать оружие – это оказался всего лишь нож. Не дожидаясь выпада, Синичкин засветил ему ногой в голову: растяжка у него была хорошая, подготовка отменная. Парень без звука опрокинулся навзничь.

Наутро опер первым делом отправился в горком.

Вход в партийные органы в Стране Советов осуществлялся по партбилету – практически демократия, если ты коммунист, можешь пропуск не выписывать. Ни Синичкинстарший, ни его альтер эго Петр Зверев членами КПСС не были. Но Суджук – город маленький, меньше сорока тысяч постоянного населения. Поэтому сержант, стоявший в тот день на вахте, опера знал. Знал и о его привилегированном положении близ хозяйки города «стальной Беллы». Поэтому Синичкинстарший только пожал ему руку, похлопал по плечу.

– Не знаешь, сам у себя?

– Был у себя.

Опер поднялся на второй этаж. Прошел, не сказав ни слова, мимо секретарши.

– Вы куда? Гражданин! – спохватилась она, когда он открывал двойные двери, обитые кожзамом с ватой.

Не обращая на нее внимания, «Зверев» подошел к столу, за которым возвышался человекгора, необъятно толстый первый секретарь горкома товарищ Бакланов. Не говоря ни слова, схватил его за галстук, стал наворачивать на кулак. Узел впился в толстую шею, лицо покраснело, набрякло.

– Если ты еще раз подошлешь ко мне своих тонтонмакутов, я тебя, скотина жирная, просто грохну! И то, что у тебя с моей Беллой были шурымуры, не спасет – напротив, будет отягчающим обстоятельством. Ты хорошо понял меня?

Тот испуганно мелко закивал.

– Тото же.

Синичкин выпустил галстук, не больно, но унизительно пихнул первого секретаря раскрытой ладонью в лоб. Тот бессильно опустился в кресло.

* * *

На следующий день они договорились с Белкой отправиться на пикник. Там она, в перерывах между жаркими ласками, вдруг спросила со смехом:

– Ты что себе позволяешь?

Он понял, откуда ноги растут, усмехнулся:

– Тебе уже донесли? Или сам Бакланов нажаловался? Ну так можешь передать ему: еще одна такая выходка, и его похолоделый труп выловят из Суджукской бухты.

– Врываться в кабинет к первому секретарю горкома – не наш метод. Напали на тебя – пошел бы написал заявление в милицию. А то ведь смотри, присядешь по шестьдесят шестой статье УК за теракт.

– Хорошо, я присяду, а Бакланов твой у меня приляжет.

Пикники с Синичкиным Белла любила, всегда любовно и тщательно готовила к ним провизию. Лучшее мясо – парную телятину, помидоры с рынка, зелень; свежайший хлеб, который специально для нее (и другого городского начальства) на местном хлебозаводе пекли; домашнее красное вино из «изабеллы» в пятилитровой пластиковой канистре.

Немногословный Колян со спасательной станции доставлял их на подведомственном катере вместе c припасами в уединенную бухту между Дивноморском и Джанхотом. Оставлял там на целый день.

Ни души. Лишь иногда – приходилось сечь – проходили по берегу группки туритуратуристов с рюкзаками. Порой прохаживал пограничный патруль, трое в сапогах, в полевой форме – офицер с кобурой и двое солдат с автоматами Калашникова. Проверяли документы. Советская власть держала границы на замке: вдруг у тебя под скалой акваланг, и ты, бульбуль, уплывешь через море к турецким берегам или на вражеский транспортник. Однако удостоверение Б. Ю. Табачник, свидетельствующее, что она член Суджукского горсовета, охлаждало пыл правоохранителей. Офицер козырял.

По горизонту порой проходили траулеры или грузовые суда. Деятельно спешили «Кометы» в сторону Сочи и назад, к Южнороссийску. Иногда неспешно трюхали прогулочные и пассажирские катера – в ту пору из Суджука можно было доплыть на катере или на «Комете» до Южнороссийска или Абрикосовки.