Ветер из рая

Вылетал он из Москвы рано утром, в семь с копейками. Перед конечной остановкой, помнится, были две посадки: в Воронеже и РостовенаДону. Трудяга Як40 не летал на большие расстояния.

И только около часу дня Синичкин вышел на откидной трап в Южнороссийске: дул горячий ветер, было жарко, сухо, как в сауне, но менее влажно, чем во Владивостоке, который по летней погоде больше напоминал русскую парную.

Прямо в южнороссийском аэропорту опер зафрахтовал таксиста до Суджука.

Через весь портовый город, подковой раскинувшийся по берегам Цемесской бухты, через десятки светофоров выехали на Сухумское шоссе.

Спустя сорок лет тут ничего не переменилось. Те же неширокие улицы, куча светофоров, только машин стало раз в десять больше.

Но никто даже не говорит и не надеется, что, как во Владике, две стороны бухты свяжет красавецмост.

Тогда, как только выбрались из города, он попросил тормознуть на смотровой площадке. Белоснежный город, десятки кораблей на рейде.

Сухогрузы ждали, чтобы разгрузить зерно, которое Советский Союз за золото покупал в Канаде да Аргентине. Сейчас торгаши, напротив, стоят в очереди, чтоб загрузиться российской пшеницей.

В восемьдесят первом он попросил отвезти его в Суджуке туда, где дежурят жучки, сдающие квартиры.

Ему не нужна была халабуда с десятком соседейкурортников и общей кухней с удобствами. Петр Зверев, сиречь опер Семен Синичкин, искал отдельную квартиру или частный дом без всяких хозяев под боком. Сразу сказал: готов заплатить по запросу. Таксиста (чемодан в багажнике) попросил не уезжать.

Хмырьпосредник в белой кепочке с бегающими глазками предложил: «У меня есть что тебе надо. Пойдем, покажу. Подойдет – с тебя червонец».

Сумма за посредничество была невообразимая. Подобные информационные услуги в Москве и Ленинграде обходились в рубль. Но что делать – курортная наценка. Синичкин не стал торговаться.

В таких местечках все всё обо всех знают. Вот и пусть пройдет слух: приехал откудато с северов барыга с немереными запасами «капусты».

Обиталище оперу понравилось. Беленькая мазанка с шиферной крышей. Чистенько, две комнатки. В красном углу – икона с лампадой, большая редкость на шестьдесят четвертом году советской власти.

Пузатый телевизор на четырех длинных ножках. Скрипучий шифоньер. Кровать с атласной периной и никелированными шарами. Холодильник ЗиЛ. Плитка с газовым баллоном.

Во второй комнатке – беленая русская печка, широкая тахта.

Туалет на улице, там же и душ – вода нагревается солнцем в баке, густо обмазанном битумом. По летнему времени вполне можно притерпеться. Зато от центра недалеко – ехали они минут семь от силы, пешком, значит, пятнадцатьдвадцать. И от посторонних глаз жилище скрыто. По забору – терновник в два человечьих роста: никто не увидит, кто, когда, с кем пришел. А напротив, через немощеную улицу, жилища никакого нету: пустырь, тоже весь заросший колючей растительностью.

«Договаривайся сам с хозяйкой, она немая, но по губам все понимает. А ответы тебе на листке писать будет. Жить здесь не станет, к родителям уйдет».

Он отблагодарил посредника червонцем и отпустил таксиста, достав чемодан. Понял: сколько б ни стоило, жилище ему подходит и он здесь останется.

Хозяйкой оказалась совсем девчонка, лет двадцати двух. В платочке, завязанном поюжному, вокруг шеи. Он объяснился с ней. Сказал, отчетливо артикулируя, что хочет снять жилье. На длительный срок. На месяц точно, а потом будет каждый раз продлевать. «Но могу и неожиданно уехать, с концами, поэтому платить буду вперед, за две недели».

Цена оказалась щадящая, гораздо меньше, чем ожидал. Он сразу отдал девочке плату за месяц вперед.

Она спросила его – написав на листке ясным почерком отличницы: «Икона не мешает?»

– Нет, – громко сказал он, – даже масла буду доливать в лампадку.

– Ну слава богу, – прошептала молодуха и размашисто перекрестилась. Наблюдать подобную религиозность в восемьдесят первом году в СССР было удивительно. Видимо, после несчастья со здоровьем девушка решила, что никакие санкции по комсомольскопартийной линии ей не страшны.

В хате на удивление оказалось не жарко. Рамы были выставлены, окна затянуты марлей от насекомых и продувались насквозь. Огромный орех, возвышающийся в палисаднике, покрывал весь белый домик своей благодатной тенью. Те, кто некогда построил жилище, явно знали секрет, как не страдать в нем даже в самую жаркую погоду.

В самолетах, летавших на недалекие расстояния, в ту пору не кормили. Время близилось к вечеру, а Синичкин не обедал.

Впрочем, его желание подхарчеваться совпадало с основным вектором оперативного задания. И он отправился искать едальню.

* * *

В Советском Союзе никакие рестораны свои столики на тротуары не выставляли. Напротив, стремились плотно закупориться во вверенных им помещениях, отгораживаясь, как заслоном, бородатым швейцаром и монументальной вывеской, золотом по красному: МЕСТ НЕТ. В жаркое время года в теплом климате это превращало посещение общепита в подлинную пытку. И все равно в курортный сезон очереди стояли и здесь.

Но Синичкинстарший, хоть имелись у него методы и сноровка обойти любую очередь, не чувствовал, что изза голода готов душиться в заведении.

На набережной он облюбовал жаровню, у которой колдовали двое нацменов в несвежих белых фартуках. Приметы того, что здешний питательный пункт (как и все прочие в Стране Советов) был государственным, имелись. Кроме фартуков на служителях, о том свидетельствовал утвержденного образца ценник, на котором коряво было выведено: «шашлык свин. 100 гр. – 50 коп.», а также весы, где один из ухарей якобы взвешивал порции готового продукта. Но швырял он вожделенный шашлык (на бумажных тарелочках) на чашу с размахом, стрелка металась между двумятремя стограммовыми делениями, а торговец, не давая ей успокоиться, снимал порцию с соблазнительным мясом, густо засыпал свежим луком, потом поливал, по желанию покупателя, томатпастой и подкладывал куски хлеба. Налицо имелось множество нарушений правил советской торговли, от банального обвеса до антисанитарии, но очередь, что покорно тянулась к столику, где продавался «шашлык свин.», стояла и не вякала: начнешь права качать, бравые ребята обидятся, вовсе торговлю прикроют, чем тогда обедать будем?

Опер равно ненавидел как наглых торгашей, так и ловчил, норовящих всюду протыриться вне очереди, но тут здраво оценил диспозицию и подошел к кудесникам шампура сбоку.

– Имеется хороший товар, – сказал вполголоса.

Тот, что колдовал у мангала, ворошил угли, перекладывал шампуры, поделовому кивнул:

– Чего?

Здесь явно в цене была лапидарность.

– Икра, – кратко, в тон ему проговорил Синичкин. – Дальневосточная. Красная.

– Много?

– Вагон. Рефрижератор.

Мангальщик заинтересованно глянул на опера.

– С таким объемом вопрос не ко мне.

– Передай тому, кто мог бы заинтересоваться.

– Скажу. Тебя как найти?

– Подойду сюда завтра в это же время. И триста грамм сообрази мне, попостнее.

Незаметно от очереди он передал торговцу сложенную в несколько раз пятерку.

Тот кивнул и одними губами прошелестел:

– Отойди, поднесу тебе.

Никому не нужно было, чтобы голодающая очередь возмутилась, отчего ее пытаются обойти. Синичкин отошел к парапету набережной, а через пять минут давешний шашлычник притаранил ему обольстительно пахнувшее дочерна обжаренное мясо. Сок из кусков вытекал на картонную тарелку.

Тут же, на набережной, в теньке, имелся другой островок торговли – полностью негосударственной. На перевернутых ящиках продавали вишню, черешню и семечки – мера веса была стакан граненый: большой и маленький, а также поллитровая баночка. Отпускали покупки в кулечки из детских тетрадей с арифметикой и прописями. Трое или четверо продавцов предлагали вино на разлив из бидонов и трехлитровых банок, которые скрывались для конспирации в сумках.

Опер спросил у торговцамужика, самого чистого на вид:

– Что за вино?

– Свое. Домашнее. «Изабелла». Сами делали.

– Вторичное?

– Обижаешь, парень! Конечно, первичное. Хочешь, попробуй. Первосортный товар!

Из бидона он плеснул в малый граненый стакан. Вино и в самом деле оказалось первичным, неразбавленным, терпким и крепким.

– Налей стаканчик.

Вот и спроворил опер себе настоящий курортный обед: шашлык, да с винцом, на парапете набережной, в виду у бухты, празднично искрившейся миллионом солнечных искр.

Потом, пока не начал толком выполнять задание, решил посибаритствовать: искупался в кишащей десятками тел воде. Поймал на себе не один и не два заинтересованных взгляда отдыхающих гражданок: молодой, стройный, накачанный, да вдобавок одинокий, без кольца на пальце. Но ему здесь и сейчас романы были не нужны: лишняя морока.

Поэтому несколько раз сплавал быстрым кролем далеко. За буйки заплывать запрещалось, но советские люди в подавляющем большинстве жили по принципу, сформулированному однажды на любимой миллионами 16й полосе «Литературной газеты»: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Обычно ничего никому за мелкие нарушения общепринятого распорядка не было.

На обратном пути на свою уличку Среднюю опер купил на ужин и на завтрак десяток яиц, белого хлеба и бутылку рафинированного подсолнечного масла – сливочного в свободной продаже в Союзе (за исключением Москвы, Ленинграда и других столиц) обычно не было.

* * *

Весь следующий день он ходил по городу, присматривался, принюхивался. Изучал пути возможных отходов, проходные дворы, скопления людей, места общепита. Сезон пока разгорался, но курортников уже понаехало немерено. Солнце шпарило немилосердно.

Над городом возвышались горы, на них – выложенная белым камнем отовсюду видная надпись: ЛЕНИН С НАМИ.

Когда солнечное светило стало склоняться к Тонкому мысу, Синичкинстарший, как и обещал шашлычнику – ровно через сутки! – подошел к месту их священнодейства. Спросил:

– Поговорил за икру? – Здесь, на югах, постоянно применяли предлог «за» вместо «о» или «про», и опер усмешливо про себя решил, что и ему пора переучиваться.

Торговец кивнул.

– Зайдешь в ресторан «Волна» гдето в восемь. Спросишь Семена Аркадьевича.

– Спасибо, брат. Еще мне триста сделай.

Он перекусил, как и в прошлый раз, подикарски, сидя на камушке с подстеленной под попу газетой «Лесная промышленность» – других в киоске «Союзпечати» не нашлось, но назавтра киоскер, вдохновленный рублем, обещал оставить ему «Советский спорт», «Литературку» и «Совраску» (то есть «Советскую Россию»).

«Лесная промышленность» улетела в урну вместе с картонной тарелкой изпод шашлыка. Вина в этот раз опер не пил. Сегодня вечером он планировал начать внедрение.

Если не обманывало досье, пресловутый Семен Аркадьевич, которого упомянул шашлычник, – это С. А. Верзихин, четвертое или пятое лицо в преступной сети суджукского общепита, официально заместитель заведующего местным трестом ресторанов и столовых.

Ресторан «Волна» размещался в помпезном отдельно стоящем здании с коринфскими колоннами. Дада, именно коринфскими. Люся, жена, недаром числила себя интеллигенткой – и его временами образовывала, подтягивала до своего уровня. Вот и в колоннах научила разбираться, где ионические, где дорические, где коринфские.

Как и в тысячах прочих заведений в Союзе, дверь была наглухо закрыта, вход стерег золотогалунный швейцар, а подле жалась несчастная очереденка. Окна тоже были плотно закрыты, не дай бог кто из страждущих в нетерпячке полезет к вожделенной пище через подоконник. И только из настежь распахнутых форточек доносился исполняемый ресторанными лабухами шлягер нынешнего сезона: «Я вам спою еще на бис! И песнь свою, и жизнь свою!»[20]

Швейцар выглядел особо нелюбезным.

– Меня Семен Аркадьич ждет.

Швейцар смерил взглядом, открыл пошире.

– Прошу пожаловать, – сменил он гнев на милость, даже поклонился.

Из ресторана пахнуло застарелой духотой – на улице стало свежеть, но очаги разврата в СССР стойко держали оборону: задохнемся, но не откупоримся.

Семен Аркадьевич сидел со светом в кабинете с плотно задраенными шторами. Синичкин вспомнил фотографию в оперативном деле – да, это он, С. А. Верзихин. Маленький, лысенький, с криво повязанным галстуком – кто их всех, деятелей общепита и расхитителей социалистической собственности, заставляет галстуки носить в такую жару! Впрочем, рубашечка у него была с коротким рукавом, пиджак висел на спинке стула, а лицо гражданина Верзихина овевал вентилятор «Ветерок».

– Что надо? – нелюбезно спросил хозяин кабинета и перевернул песочные часы, недвусмысленно демонстрируя, как он занят. Часы были рассчитаны, прикинул опер, на пять минут. Глаза Семена Аркадьевича тоже были очень деловыми: ледяными, изучающими.

Синичкинстарший спокойно и не заискивая изложил свою легенду: работаю во Владике, есть маза перевезти левый вагонрефрижератор с красной икрой. В холодильнике будет поддерживаться температурный режим, икра расфасована в деревянные бочки. Срок поставки пятнадцатьдвадцать дней с момента предоплаты.

Немного поговорили о цене. Общепитовец черкнул чтото на перекидном календаре. Потом Верзихин спросил:

– Откуда, говоришь, икра?

– Из Владивостока.

– А кто ее с той стороны отправляет?

– Э, –  засмеялся опер, –  я вам скажу, вы меня бортанете. Мне тоже свой интерес соблюсти надобно.

– Почему ко мне пришел?

– Да я могу в Сочи поехать! В Ялту! В Одессу!

– Ладно, иди жди. Если будет надо, мы тебя найдем. Пока можешь покушать за мой счет, тебя проводят за столик.

Предложение выглядело явной дешевой покупкой, и Синичкин усмехнулся.

– Я не голоден. Только долго ждать не буду. Послезавтра в Сочи уеду.

«Обязательно нужно, –  твердо помнил он, –  чтобы у делового предложения оказались строгие временные рамки».

Он вышел, не израсходовав отведенные ему пять минут.

* * *

Слежку он заметил сразу.

Паренек довел его до хатки на Средней улице и растворился в тумане.

На следующий день, стараясь быть беззаботным, «Зверев» устремился на пляж.

Киоскер оставил ему обещанную печатную продукцию, так что полдня он не скучал. Пообедал черешней из кулечка, которую купил у бабки на импровизированном рынке.

Съездил на морскую прогулку на катере «Капитан Капуста»: «Возможна встреча с дельфинами!»

Дельфинов, впрочем, они не увидели.