Ветер из рая

Опер собирал плавник, разжигал костер. Выброшенная на берег древесина, прокаленная солнцем, разгоралась хорошо, отдавала свое тепло долго. На импровизированном мангале на самодельных шампурах жарил мясо. Подавал с помидорами на тех же картонных тарелочках, что пользовали ухари на набережной.

Белла восхищалась его мясом. Смеялась: «Хочешь, я тебя в шашлычники возьму?»

Плавала она (как и он) прекрасно. Не так, как плещется большинство, саженками, а настоящим спортивным кролем. Сказала: как переехала в Суджук, специально уроки брала на водной станции – и плавания, и прыжков в воду.

Они устраивали километровые заплывы, уходили в море далекодалеко. Однажды она сказала мечтательно: «Вот так бы и в Турцию усвистать». – «Выловят твои друзьяпограничники. Да и далеко отсюда до Турции, не доплывешь. Надо откуданибудь из Батуми стартовать или из Сухуми на худой конец».

Иногда Белла устраивала аттракцион: прыгала в море с высокой четырехпятиметровой скалы. Он с удовольствием смотрел, как она отталкивается, в воздухе вся раскрывается, а потом складывается, переворачивается и входит в воду почти без брызг. Тело у нее было слегка оплывшее – сказывалась сидячая работа и качественное питание – но еще довольно крепкое и тренированное.

Синичкин повторял ее прыжки с высоты, но не рисковал лететь «головкой», шагал со скалы «ножками».

После дальних заплывов они день напролет жарились на солнце. Она временами засыпала и просыпалась, чтобы снова выпить или притянуть его к себе. Наслаждалась одиночеством; тем, что не заходят в кабинет беспрестанно сотрудники или посетители, не звонит телефон (мобильники тогда еще не изобрели!), не надо снова и снова заниматься своим разветвленным торговым механизмом.

И вот однажды, после прекрасного выходного, который провели в бухточке у скал, они вернулись в Суджук. Колян привез их к молу, набросил причальный конец на кнехт, притянул катер. Почтительно подал руку, помог ей выпрыгнуть на пирс. Следом скакнул опер.

– Остатки всего можешь взять себе, – царственно указала Белла Юрьевна Коляну. – Одеяло к следующему разу почисти, проветри.

Катер отвалил в сторону своей спасалки, а они пошли по молу: пьяные, влюбленные, счастливые. Она висла на его руке и прижималась к нему грудью. Сытое умиротворенное выражение ее лица не оставляло ни малейших сомнений в том, чем они весь день занимались.

Опер заметил эту дамочку сразу. Определил, отвел взгляд, отвернулся.

Она стояла на молу в ожидании катера: «Посмотрим на закат солнца в ясной воде Суджукской бухты!» Женщина, черти б ее взяли, сразу его узнала – выпялилась на него так, словно готова была проглотить.

Они с Белкой прошли мимо; та прислонялась к плечу, ласкалась, чтото шептала в ухо.

А глазела на парочку некая Валентина, большая подружка Люси и их соседка по подъезду в Коломенском. Он прошел мимо – естественно, не реагируя.

Однако Валентина, дурында, совсем у нее мозги от южного солнца набекрень, последовала за ними, а потом оббежала парочку по краю пирса, развернулась и пошла навстречу. Закричала:

– Семен! Семочка!

Что ему оставалось делать? Посмотрел непонимающе, отстранил:

– Вы что, гражданка?! Вы меня с кемто перепутали.

Обогнул, проговорил Белле с возмущением:

– Ненормальная какаято!

Однако эта неожиданная встреча имела продолжение.

Павел Синичкин

Наши дни

Самое интересное, что я, несмотря на мои (тогдашние) семь лет, эту историю запомнил.

Сначала мама с тетей Валей громко разговаривали на кухне. Они выпивали коньячок, закусывали сыром. Соседка хвасталась черноморским загаром – но при этом вид имела чрезвычайно загадочный, как будто она разведчик в тылу врага, типа Штирлица в ставке фюрера или Шарапова в недрах банды Горбатого.

Потом они прогнали меня из кухни, закрыли дверь, но тутто я, естественно, – вот откуда произрастают мои способности частного детектива! – особенно обостренно стал прислушиваться. Не все дослышивал и многое, в силу возраста, недопонимал, но до меня долетал возбужденный рассказ соседки:

– …и ты представляешь? Он! Твой! Идет в обнимку с какойто лахудрой! На пирсе! В Суджуке! Я ему: «Семен!» – а он: «Я вас, гражданка, не знаю!» Мол, отвалите! Так и прошел мимо!

Мама чтото возражала, а тетя Валя уверяла:

– Да он это, он! Богом клянусь! Зуб тебе даю! Сто процентов!

Я сразу понял, что речь идет о папе. Только не знал диковинного слова «лахудра», и мне, по малолетству, причудилось, что это какоето водное млекопитающее, типа морской коровы.

Я потом спросил у мамы, что слово значит. Она нахмурилась, переспросила:

– Где ты это слышал?

– Тетя Валя говорила.

– Ах, Валя! Да, лахудра – значит очень плохая женщина. Только ты этого слова больше не повторяй и никого им не обзывай.

Потом, дня через два или три, мама вдруг собралась и кудато уехала. Отсутствовала, наверное, неделю или больше, и я жил на съемной даче с бабушкой.

А позже, когда она вернулась и забрала меня с дачи, снова приходила соседка тетя Валя. Опять они с мамой на кухне распивали коньячок с лимончиком, но теперь в основном рассказывала мама и при этом плакала.

Примерно та же история, но с несколько другими вариациями была поведана другой маминой подружке, тете Зине. Помню еще, что и тетя Валя, и тетя Зина временами мамин рассказ прерывали. Утешали ее, когда она принималась плакать, или отпускали комментарии навроде: «Какой подлец!.. Негодяй!.. Я бы на твоем месте так ему и вмазала!..»

Приведу это мамино повествование так, как я тогда подслушал.

«Приехала я, значит, в Суджук. Пошла на квартирную биржу: там, где жилье арендуют. Нелегально сдают, конечно. Сначала, разумеется, сама заселилась – приличная такая комната, двести метров от моря, и хозяйка очень радушная, разрешила мне на кухне своей летней готовить вместе с другими постоялицами и тазик дала для постирушек. А потом я снова на ту биржу вернулась и стала всем маклерам, которые жилье сдают, фотографию Семена показывать. И один из них говорит: “Да, я этого мужчину знаю. Он жилье тут искал и теперь в одном частном доме на улице Средней проживает”. “Покажи!” – говорю. Он мне сразу: “Это денег будет стоить”. Там, на юге, вообще все ужасно дорого, дерут за каждый шаг. Деревянный топчан на пляже рубль в сутки стоит, представляете? А поллитровая баночка с абрикосами – полтинник! Короче говоря, пообещала я его отблагодарить, он меня повел и дом, где якобы живет мой благоверный, показал. Здесь, говорит. Ну я смотрю: калитка закрыта, хатка тоже, никого. Но во дворе на веревочке плавки Семины сушатся! Представляете? Я их сразу узнала! Он еще хвастался, что гэдээровские, экспортные! – Мамочка у меня всю жизнь путала экспорт и импорт. – Тогда я стала ждать. Там напротив, через улицу, заброшенный участок оказался, я туда перелезла, постелила носовой платок на камень и сижу. А уже вечереет. Но что делать, надо сидеть, ждать, раз приехала. И вот время шло к полуночи – он появляется. Да в каком виде! Подъезжает, значит, к калитке “Волга” белая, но не такси, а персональная. На переднем шофер. А на заднем сиденье – мой, в натуральном виде. И рядом с ним прошмандовка какаято! Останавливается персоналка перед его хаткой, и они там, внутри машины той, представляешь, взасос целуются! И долго сидят, лижутся! Потом мой выходит, а она, фьють, на персональной своей машине уезжает! Я, конечно, к нему кинулась. Ругала его повсяческому. Это что, говорю, твоя командировка называется? Это ты так теперь деньги зарабатываешь?! С девками на лимузинах?! А он начинает, – тут мама оба раза понижала голос, почти до неразличимого шепота – “Да, Люся, ты не понимаешь, это оперативное задание, я здесь, типа, под прикрытием работаю, и все, что я делаю, так надо в интересах службы!” А потом говорит: “Ты меня демаскируешь, уезжай, типа, немедленно, если я изза тебя провалюсь и особое задание провалю, то меня не то что разжалуют – под трибунал отдадут”. И сам не то что приласкать или поцеловать – наоборот, ушел в дом, калиткой хлопнул, только я его и видела. В общем, после такого я твердо решила: подам на развод. Хватит! Попил он у меня кровушки. Я и в Суджуке том больше ни на день не осталась. Пришла утром к квартирной хозяйке, говорю: обстоятельства неодолимой силы, разрываю контракт. И уехала в Южнороссийск. Там хоть и город портовый, зато жилье не в пример дешевле, и фрукты на базаре меньше стоят, и овощи. А купаться на тамошнюю косу ездила, на катере – считай, не порт, а практически чистое море. И еще я там такого кадра встретила…» – тут мама совсем понижала голос.

Вот так: мама всетаки видела отца на один раз больше, чем я.

Только никакой радости ей это свидание не принесло.

Синичкин старший

1981 год

Белка готова была его взять на работу шашлычником – но у «Петра Зверева» была своя стезя: не все же смазливую бабенкуруководительницу обслуживать.

Они договорились: вагонрефрижератор одной лишь красной икры для нее слишком много. Бочки с икрой решили дополнить красной рыбой, крабами, диковинным (для европейской части Союза) гребешком.

Он еще раз полетел во Владивосток – переговоры, которые ему предстояли, по телефону, тем более междугороднему, вести было никак нельзя.

В этот раз, его надоумили местные, путешествовал через Краснодар. Прямого сообщения с Владивостоком с югов России не было, приходилось лететь транзитом. Однако из кубанской столицы в «столицу мира и социализма» уходили восемь рейсов Ту134, а там на такси перескакиваешь из Внукова в Домодедово по почти пустому МКАДу и летишь на Дальний Восток. Когда транзитный билет, легко оперировать рейсами: не успел на один, посадят на другой.

Во Внукове его как бы в такси встречал куратор, полковник Гремячий. Пока ехали из одного аэропорта в другой, Синичкин плотным текстом докладывал, что узнал, увидел, понял в Суджуке. И Беллу Юрьевну Табачник в своем рассказе не жалел, не уводил изпод удара, докладывал ситуацию как есть: начальница тамошнего треста ресторанов и столовых – руководительница курортной торговой мафии.

Дорога из Суджука до столицы Приморского края даже для такого молодого тренированного организма, как Синичкинстарший, далась нелегко. Рано утром выехал в краснодарский аэропорт, два часа дороги – вез персональный водитель Белки – потом предполетные формальности, еще два часа летишь до Белокаменной. Потом доклад полковнику по пути из Внукова в Домодедово, там новые досмотры, а затем рейс номер один во Владик – и ранним утром по Москве спустя сутки он там.

Конспиративная квартира осталась за ним – отоспался.

Вечером снова встретился с Гарри Петровичем. (Так его звали.) В кабинете в частном доме в центре Владика, окутанный сигарным дымом, жестко торговался с главой местной рыбной мафии. Ударили по рукам.

Ночью с местного главпочтамта дал Белле в Суджук шифрованную телеграмму: «Мама здорова тчк приготовь посылку нужно семьдесят рублей». «Семьдесят рублей» означало семьдесят тысяч наличными. На следующее утро пустился из Владика в обратный путь.

Вернулся в Суджук. Взял у Табачник большой кожаный портфель с деньгами – вот тутто как раз пошли в дело сторублевки.

Аккредитивами не отделаешься. Будешь в сберкассе обналичивать – сразу вопрос: откуда у простого советского кладовщика семьдесят косарей.

Пришлось договариваться об «окнах»: чтоб не рылись, досматривая его ручную кладь. В аэропорту Краснодара все организовала Белка, у которой всюду в крае имелись свои люди. В Домодедове постарался полковник Гремячий.

И снова назад, на Дальний Восток. Да, тяжела была и неказиста жизнь бизнесмена в Советском Союзе: ни тебе переговоров по «зуму», ни переводов по «свифту», ни электронных подписей. Все приходилось делать вручную, самому.

Зато «Зверев» лично осмотрел, посчитал, опломбировал и отправил вагон из Владивостока назначением в Суджук. Нигде в тщательном советском плановом хозяйстве не учтенный, должен он был прийти в пункт назначения, по тогдашним понятиям, сверхмолнией: через две недели.

А там, на Черном море, рыба, икра и крабы украсят меню местных ресторанов, холодильники вельможных гостиниц и домов приемов.

* * *

Связь опер поддерживал непосредственно с Гремячим. Когда у него возникала необходимость доложитьпосоветоваться, отбивал телеграмму в Москву, на ту же конспиративную квартиру на набережной Максима Горького: «Поздравляю с юбилеем», или с защитой диссертации, или с серебряной свадьбой. Когда Гремячему требовалось дать законспирированному агенту ЦУ (то есть ценные указания), тот присылал в Суджук на почту телеграфную депешу до востребования: «Буду проездом, хочу увидеться, Люся».

Сам Суджук, невзирая на толпы курортников, город маленький. Каждый человек на виду. От посторонних любопытных глаз уберечься трудно. Иное дело – Южнороссийск! Город портовый, шумный, с конечной, тупиковой станцией железной дороги. И население – почти двести тысяч, не чета суджукским тридцати с хвостиком.

Синичкин мотался в Южнороссийск на «Комете», а обратно такси брал.

С Гремячим они обычно встречались под вечер, прогуливались по набережной. С морвокзала чуть не каждый день отправлялись круизные и прочие пассажирские суда, гремела музыка, сотни южнороссийцев принаряжались и фланировали, желая и народ посмотреть, и себя показать.

Парочка мужчин, вдвоем прохаживающихся по набережной, – один молодой, второй средних лет – никаких вредных контаминаций тогда не вызывала. Они с Гремячим шли обычно от здания южнороссийского морского пароходства на улице Свободы мимо «каботажки», откуда отправлялись катера и «Кометы», мимо мола с пришвартованными круизерами типа «Ивана Франко» или «Адмирала Нахимова» и до горпляжа, где в вечерней воде, в сумерках любили плескаться местные. Иногда позволяли себе по кружечке пивка на разлив. Пивбар возвышался прямо на пляже в виде огромного деревянного бочонка.

Дело было в сентябре, когда Гремячий, получив очередную порцию информации от Синичкинастаршего, решительно сказал: «Можешь готовиться к эвакуации».

У него – как сейчас помнил – сердце упало. Переспросил:

– Будете их брать? Всех?

– А что? – хохотнул полковник. – Приспособился к дамочке? Жалко ее? Стокгольмский синдром взыграл?

Опер не стал лукавить: «Да, приспособился. Да, жалко».

– Ну ничего, мы тебя аккуратненько из игры выведем. Она и не узнает ничего. И тебе пора в семью возвращаться. Отношения с Люсей заново налаживать. – Гремячий, единственный в управлении, сторонкой, несколькими намеками от Синичкина знал о тяжелой ситуации на его семейном фронте. – Дадим тебе длительный отпуск, путевку на двоих в санаторий в Сочи. Поедете с Люсей, откроется второе дыхание, и все, глядишь, заново срастется.

Они допили пиво, пожали друг другу руки на прощание.

Опер пошел на стоянку такси на улицу Советов, Гремячий – на троллейбус до железнодорожного вокзала. Ему, в отличие от Синичкина, неподотчетных средств на оперативные нужды не выделяли, только командировочные.

* * *

Синичкинстарший не знал, когда ему в голову пришло то окончательное решение. Возможно, когда он возвращался на такси в Суджук из Южнороссийска и портовый город вместе с бухтой светил ему с правой стороны мириадами огней.

Еще на полпути он переменил адрес и сказал, чтобы водила привез его прямо к дому Беллы Юрьевны.

Вышел. Было темно. Забарабанил в калитку. Только ему дозволялись подобного рода вольности. Любого другого своего подчиненного или контрагента «стальная Белла» в клочья бы разорвала.

Она открыла, испуганная, в халатике и бигуди. Лицо расплылось в улыбке: «О, Петя! Ты что так поздно? Чтонибудь случилось?»

– Случилось. Надо поговорить. Срочно.

– Заходи.

– Нет, только не дома. Одевайся и пойдем погуляем. Разговор серьезный.

Белка схватывала все на лету, дважды объяснять не требовалось. Особенно когда речь заходила о разных стремных вещах, иначе б не стала преступной руководительницей столь высокого полета.

Спустя пятнадцать минут они прогуливались по суджукской набережной.

– Белла Юрьевна, под тебя копают, – выговорил «Зверев». – И скоро всех нас здесь будут брать.

– С чего ты решил? Откуда знаешь? – нахмурилась Табачник.

– Поверь мне: информация точная, сто процентов.

– Не может быть! У меня на уровне края в ОБХСС, да и в МВД все схвачено.

– Это из Москвы идет.

– Я позвоню Мендрицкому. – Эту фамилию Синичкин хорошо знал: один из замов министра внутренних дел.

– Я не думаю, что он сможет чтото сделать. Копают, как я слышал, из другого ведомства.

– Тыто откуда знаешь? Кладовщик из Владивостока!

– Поверь мне, знаю. Иначе б промолчал. И просто уехал.

Она остановилась, развернулась к нему лицом, проговорила раздумчиво, как бы про себя:

– А ведь меня предупреждали, что ты у нас тут появился не просто так…

Он не стал опровергать – наоборот:

– Считай как хочешь. Но разговаривая об этом с тобой, я нарушаю все законы. И присягу.

– Почему ж ты это делаешь?

– Да потому, что влюблен. И мне тебя жалко.

– Да? И что же ты предлагаешь?

– Бежать.

– Бежать? Куда?

– Страна большая. Уедем в Сибирь, поселимся гденибудь на заимке. Я думаю, денег у тебя хватит – на первое время. На второе тоже.

– Нет, я не хочу! Коротать жизнь гдето в избе, с удобствами на улице? Нет, это не по мне.