Хлеб печали

Эрнст-Хайнрих вздохнул. В последнее время он был плохим корреспондентом. Тот внутренний огонь, который сжигал его, пожирал и его время.

Колокол на церкви пробил девять, и наставник подобрался. Он будто ждал, что с минуты на минуту что-то произойдет, и Эрнст-Хайнрих насторожился.

- Но как вы так быстро приехали? – спросил он. – Путь неблизкий…

- Я ехал не к тебе, - ответил наставник и наконец-то смахнул крошки со стола на деревянную тарелку. – Мне нужно навестить одного старого друга, чтобы поговорить с ним о делах. Впрочем, я взял на себя смелость и передал, чтобы он пришел сюда.

- Сюда?! Зачем?

- Тебе будет очень полезно с ним поговорить, поверь мне. Я давно знаю этого человека. Мы встретились сразу после войны, и он был из тех, чья помощь в нашем деле оказалась неоценима. Забавно, но после того, как кончаются большие сражения, и проходит первая эйфория от победы – ярко проявляется зло, которое существует бок-о-бок с нами. Зло, с которым не способны справиться мирские законы, ибо они несовершенны, – и я вовсе не имею в виду колдунов и ведьм, нет. Я помню, когда вернулся домой, еще не смыв сажи и грязи с лица, то первым, о чем я услышал, были грабежи в окрестностях… И никто не хотел и не мог ничего сделать с этими разбойниками, солдатами из императорской армии, которым некуда было возвращаться и незачем больше жить.

- И что вы сделали?

- Первым делом я хотел обратиться к герцогу, чтобы собрал свои войска и перевешал этих негодяев, но потом, одержимый мыслями о том, что даже в закоренелом мерзавце есть свет Божий, я решил действовать иначе…

Его перебил стук в дверь, и наставник прервался.

- А вот и мой гость.

Эрнст-Хайнрих почти не удивился, когда в дверь вошел барон фон Ринген, заняв собой добрую половину узкой и темной комнаты. За его спиной маячил слуга, который ждал указаний, но, получив несколько монет и указание сгинуть с глаз, немедленно скрылся. Теперь на лице барона не осталось и следа от былой насмешливости, он был мрачен, собран и хмур. Без лишних приветствий фон Ринген стянул с рук кожаные перчатки и уселся на табурет, который жалобно скрипнул под его весом.

- Как мне надоели ваши предосторожности, - с отвращением сказал он вместо приветствия. – Я еле улизнул из дома. Анна так перепугалась за меня, что теперь квохчет, как вспугнутая наседка, - здесь его голос изменился, и скрытая нежность, которую он питал к своей маленькой жене, стала очень осязаемой. – А славно капитан вас отделал, не хуже, чем вора на рынке, - он наклонился и заглянул в лицо Эрнсту-Хайнриху, щурясь, чтобы рассмотреть его побои. – Хорошо, что не успел убить. К счастью, я вовремя явился.

Эрнст-Хайнрих вопросительно взглянул на наставника.

- Без предосторожностей в нашем деле никак, - ответил наставник. – Я еще не успел рассказать о вас этому юноше. Дело в том, что многоуважаемый барон фон Ринген – один из моих давних друзей и один из вернейших помощников в нашем деле.

- Помощников! – барон проворчал это слово, будто недовольный пес, и уставился на дырку в перчатке.

- Если бы не он, - невозмутимо продолжил наставник, - мы бы не смогли сделать и половину наших дел.

- Это уже ближе к правде, - благосклонно согласился барон фон Ринген, все еще недовольно кривясь. – Я бы осмелился спросить, что бы вы вообще без меня делали, добрый господин!

- Слов «пропали бы» вы от меня не дождетесь, - церемонно ответил наставник, и они оба рассмеялись, словно продолжали шутку, начатую много лет назад.

- Что ж, славно, - сказал барон, вытерев пальцем выступившие от смеха слезы, и швырнул перчатки на стол. - И я, пожалуй, даже поверю, глядя на этого юношу, у которого на лице написано, сошли ли мы с ума или он сам уже находится по ту сторону рассудка. Он вцепился в меня, как охотничий пес, и до последнего не хотел отпускать, пылая праведной верой. Впрочем, кто не был таким в его возрасте? Я изо всех сил намекал ему, кто такой, но он благополучно пропустил все мои намеки мимо ушей. По-моему, в своей голове он меня уже осудил, сжег и отпустил грехи.

- Да, вроде того, - пробормотал Эрнст-Хайнрих. Он был отчаянно сконфужен и сбит с толку. – Прошу меня простить… Я получил донос на вас. И не мог поступить иначе.

- Как я уже говорил, это было забавно, - заметил барон. – В моих жилах вновь забурлила молодая кровь. А долг за то, что спас вашу жизнь от капитана, оставим на потом.

- Я думал, вы спасаете свою жизнь и свою жену.

- Ну, вздор! О себе я не беспокоился. А вот вы так неосторожны и так на виду, что легко лезете в любую ловушку. Бедная Анна так разволновалась, что подняла на ноги весь город, а вы добровольно засунули руку в муравейник.

- Почему было не сказать прямо, кто вы такой? Это облегчило бы мне жизнь. Вы могли бы назвать имена тех, кому я обязан подчиняться…

- Что бы это изменило? – перебил его барон. – Или вы бы отпустили еретика, если б он назвал пару важных для вас имен? И никто не взял бы эти имена на заметку? Спишу такую наивность на пыл юности и желание услужить тем, кому вы обязаны.

- Я попросил бы вас!

- Тихо-тихо, - вмешался наставник и накрыл ладонью руку Эрнста-Хайнриха. – Успокойтесь, друзья мои. Увы, таковы устои, и незачем ссориться тем, кто занимается одним делом. Разница между вами лишь в том, что барон слегка свободней в своих действиях. Его инкогнито помогает ему так же, как ваш официальный статус – вам.

- Вы еще не сказали ему? – внезапно спросил барон фон Ринген.

- Нет, не успел. У нас есть еще несколько дней, прежде чем этот эдикт будет издан, и около месяца, прежде чем он дойдет до самых отдаленных мест.

- Какой эдикт? – Эрнст-Хайнрих почувствовал недоброе. У него закружилась голова.

- Охотников при церкви больше не будет, - после короткой заминки ответил наставник. – Папу убедили в том, что от нас больше вреда, чем пользы.

- В чем-то он прав, - проворчал барон. – Эти мужланы, которых вы нанимаете! Они готовы потащить на церковный суд и родную мать, лишь бы за это заплатили! Ясное дело, добрым христианам такое не по вкусу.

- Но что мы можем сделать, если других людей нет? – спросил Эрнст-Хайнрих гневно. – Многие из них – солдаты, которые не умеют ничего другого, и если бы не награды за поимку ведунов, преступников и оборотней, они пошли бы на большую дорогу – грабить и убивать тех же добрых христиан! И они сделают это, как только окажутся никому не нужны! Это большая ошибка.

- Мне нравится этот юноша, - сказал барон фон Ринген, помолчав. – Он рассуждает так же, как и вы когда-то, - он быстро взглянул на наставника, и тот сконфуженно улыбнулся. – Ваш учитель, юноша, в свое время спас меня от падения на дно. После войны я оказался у разбитого корыта, потратив все свои деньги, и у меня на руках была молодая жена, которая ждала нашего первенца. Можете ли вы понять то бессилие, когда ты, дворянин, беден настолько, что тебе перестали давать в долг? А на просьбу взять на службу лицемерно отвечали, что не располагают такой возможностью, хотя на самом деле все это было из-за слухов… Таких же, которые вы прочли в письме доносчика. Я сменил несколько городов в поисках денег, написал кипы писем ко всем, кто мог взять меня на службу – но если ты хочешь быть офицером, то вначале должен заплатить владельцу полка и капитану определенную сумму, а мне уже нечего было закладывать, кроме собственной головы. Все было бы куда как проще, если б мой добрый капитан Лесли, с которым мы прошли немало дорог и сражений, не ушел в отставку, но он уже ничем не мог мне помочь, а остальные друзья за следующие несколько лет сгинули кто куда. Чтобы вы сделали на моем месте? – внезапно спросил он у Эрнста-Хайнриха.

Каково быть бедным, Эрнст-Хайнрих знал, но под тяжелым взглядом барона ему вдруг почудилось, что его беды и беды отца не стоят ни малейшего волнения. У отца оставался дом и земля, и он мог себе позволить одеваться зимой тепло, а летом – даже нарядно.

- Н-не знаю. Не может же быть так, чтобы человек остался один-одинешенек.

- Еще как может, - ощерился барон. – И я озлобился. И все, что я придумал, это заставить людей делиться деньгами насильно. Какого дьявола моя жена, думал я, должна ходить в простом темном платье и голодать, в то время, как равные ей едят деликатесы и примеряют изысканнейшие шелка? Какого дьявола я не могу нанять служанку ей в помощь, и моя Анна должна делать тяжелую работу? Какого дьявола мой ребенок должен родиться на матрасе из соломы, а не из гусиного пера и пуха?

Эрнст-Хайнрих взглянул на наставника, смутно догадываясь, что барон фон Ринген скажет дальше, и тот понимающе кивнул в ответ.

- Тогда-то мы и встретились, - неожиданно буднично закончил барон. – И тогда я увидел иной выход.

- Да, - подтвердил наставник. – Но сколько раз вы пытались убежать!

- Что ж, война звала меня! Что я мог поделать против этого зова! Я – солдат и потому не приучен сидеть у теплого очага зимой и тяжело работать летом. Перо тоже не для меня – много денег им не заработать, если язык плохо подвешен. Да и мой отец – упокой Господь его душу в аду, где он наверняка горит - всегда говорил, что это занятие пристало только слабосильным монахам. Мы редко соглашались друг с другом, но в те времена так и было – всякий, кто мог носить оружие, шел воевать. Но между войнами и походами есть перерывы – и потому я всегда возвращался.

- Для меня это тем более ценно, потому что я знаю, кто вы есть…

Барон фон Ринген раздраженно махнул рукой и почесал гладко выбритый подбородок.

- Это все хорошо, - сказал замороченный Эрнст-Хайнрих, вцепившись в плошку из-под супа, чтобы хоть как-то прийти в себя, - и история, которую вы рассказали, из тех, что так приятно слушать, но я не понимаю одного – почему вы, барон, навлекаете на себя упреки и обвинения?

- Разве ты сам только что не высказывал удивления силе барона? – серьезно спросил наставник. – Разве не ты спрашивал, как человек может обладать столь сатанинской силой?

- Да, но…

- Никогда я не молился никому иному, кроме как нашему Господу, и разрази меня гром на этом месте, если я лгу, - барон фон Ринген вытащил из-за воротника деревянный крест, сбив себе шейный платок, и прижал его к губам. – Увы, с рождения на мне лежит чужой грех, и я проклят передавать его по наследству. Скрыть его не так-то легко…

- Грех? – Эрнст-Хайнрих сразу подобрался.

- Нет, ну вы посмотрите на него! – воскликнул барон. – Как мгновенно ваш мальчик превращается в гончую, заслышав верное слово! Сдается мне, он все еще ищет повод отправить меня на костер.

- Нет, я… Просто пытаюсь понять. Если вы не знаетесь с Сатаной и не занимаетесь чернокнижием, то в чем вас обвиняют? И что за грех, который передается по наследству, кроме первородного?

- Слишком много узнаешь – быстро состаришься, - проворчал барон. – Пока я не хочу говорить об этом… Но, судя по всему, теперь нам придется немало времени провести вместе – потому рано или поздно ты поймешь, что мне приходится скрывать. Я сам не в восторге, - пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Эрнста-Хайнриха, - уж больно привык полагаться на себя, но твой учитель считает, что для тебя это будет хорошей школой, раз уж все, что он с таким усердием строил, будет разрушено.

- Кто-то должен остаться, чтобы охранять людей от зла, и я не готов пустить дела на самотек, - задумчиво сказал наставник. – Но, по-моему, мы окончательно доконали Эрнста-Хайнриха разговорами, - он отряхнул с пальцев крошки и поднялся. - Я дам тебе пару дней на поправку, а потом мы поговорим о будущем в деталях. Не забудь главное – ты не один.

Барон тоже встал, и Эрнст-Хайнрих, глядя на них обоих, кое-как поднялся, опираясь на стол.

- О деньгах не беспокойся, - добавил наставник. – Я обо всем позабочусь.

Он слегка сжал плечо Эрнста-Хайнриха на прощание.

- Надеюсь, ты останешься со мной, несмотря на перемены. Мне бы этого очень хотелось.

Эрнст-Хайнрих наклонил голову в знак согласия, и наставник отпустил его.

- Одна вещь из тех, что написал доносчик, правдива, - внезапно подал голос барон. Набычившись, он держал руку на шпаге, словно чуял опасность. – Какая – не скажу, поломайте себе голову на досуге.

- Я понял, - медленно подтвердил Эрнст-Хайнрих. – Хорошо, я подумаю.

- Письмо я забрал себе, - добавил барон. – Полагаю, у меня оно будет в большей сохранности.

Второе «хорошо» Эрнста-Хайнриха прозвучало куда как мрачней, и наставник еще раз ободряюще сжал его плечо, прежде чем уйти. Когда он остался один, то немедленно лег, чувствуя, как темная комната с закопченным потолком вращается вокруг своей оси. Ему показалось, что его будто затягивает в водоворот, над которым он не властен. Папский эдикт означал то, что теперь ему нет места в церкви, если он не получит сан, и рушилась его давняя мечта. Нет, он мог быть телохранителем при кардинале или же исполнять поручения его святейшества, но все это было не то, слишком мирское, лишенное близости к Богу, и он перевернулся на живот, уткнувшись избитым лицом в прохладный край матраса.

***

Через несколько дней он уже окреп настолько, что мог есть твердую пищу. Капитан прислал ему любезное письмо (в котором, впрочем, явно читалось, что он писал его, скрежеща зубами), где извинялся за то небольшое недоразумение, которое между ними произошло. «Барон фон Ринген убедил меня в том, что ваши разногласия улажены, но больше всего я рад, что вы оставили свое занятие, которое мне, как человеку, привыкшему выполнять свой долг, всегда представлялось лишенным чести, и, я не побоюсь этого слова, даже несколько подлым. Я имел несчастье столкнуться с людьми, подобными вам, и потому несколько переусердствовал, когда требовал от вас отпустить барона». Слова «оставил свое занятие» Эрнст-Хайнрих прочитал несколько раз. Да, наставник действовал быстро и не колеблясь. Он уладил дела с охотниками, выплатив им долг и жалование, и каждый из тех, с кем Эрнсту-Хайнриху доводилось охотиться бок-о-бок, пригласил его выпить за здоровье Папы и Императора, а также за будущее. Многие из них собирались отправиться на границу, где нужны были солдаты; то и дело там происходили стычки с турками, и люди смутно говорили о новой войне. В мире, как повелось испокон веков, было беспокойно, но и внутри себя Эрнст-Хайнрих потерял то, что помогало ему держаться на плаву, стержень в душе, и его несло в никуда, в неизведанный океан на краю света, где солнце и луна делали круг, чтобы взойти на следующий день, а вода падала в Божьи пределы, чтобы вернуться дождем в море.

О будущем наставник с ним больше не заговаривал, заметив, что этот разговор подождет, и вместо того попросил составить ему компанию – он и его слуга направлялись в соседний городок Визеншталь, куда их пригласил барон фон Ринген.

- Будет ли мне удобно сопровождать вас? – спросил Эрнст-Хайнрих, слегка разочарованный этими попытками свести их вместе. – Мне не хочется произвести впечатление, что я напрашиваюсь на его гостеприимство.

- Не говори глупостей. Иной раз твоя щепетильность граничит с гордостью, а гордость – смертный грех, ибо она сеет раздор между людьми. И тебе, и барону нужно время, чтобы приглядеться друг к другу… До того, как дойдет до настоящего дела, - наставник испытующе взглянул на него и подал ему потрепанную шляпу. – Надевай и идем.

- Я решил, что тебе удобно будет считаться его телохранителем, чтобы никто не заподозрил, отчего вы всегда вместе, - сказал наставник уже в карете, где слуга не мог их слышать; впрочем, последний был надежным человеком, и за неделю, пока наставник был здесь, он не проронил и пяти слов. – Возможно, случится так, что тебе придется представляться другим именем, и ты должен быть готов быть тем, кем тебя хотят видеть… Но не охотником.

- Жаль, - искренне сознался Эрнст-Хайнрих. – Охотником быть проще.

- Именно поэтому я и не хочу, чтобы ты им был. Я видел не раз, как гасла Божья искра у людей, которые забывали о своем предназначении, и они позволяли своим слабостям взять над ними верх, потому что проще пойти у них на поводу. А потом, через много лет – к твоему счастью, ты еще достаточно юн, чтобы не испытать этого, - они обнаруживали, что находятся в кромешной тьме, и им нечего делать и некуда идти, и все, что оставалось делать – так это гадать, как так могло получиться. Страшное дело.

- Да, но… - Эрнст-Хайнрих не знал, как выразить свои сомнения. Он-то знал, чего он хочет и что должен исполнить, а переодевание и смена имен казались ему нелепыми и даже несколько оскорбляющими достоинство – и его самого, и Церкви. «Ты больше не имеешь отношения к Церкви, - одернул он самого себя. – Учителю лучше знать, где ты можешь пригодиться».

В окошко кареты падал свет, и неожиданно Эрнст-Хайнрих заметил, как плохо выглядит его наставник: пудра и краска для лица полустерлись, подчеркивая резкие морщины на лбу и в углах рта – теперь они не разглаживались, как раньше. Под глазами виднелись темные синяки, и время от времени наставник морщился и вздыхал, будто его сопровождала неприятная боль, от которой трудно избавиться.

- С бароном вы можете сделать многое, - сказал наставник. – Его сила и твоя целеустремленность – хорошее сочетание. Я провел с ним немало времени, и я знаю, на него можно положиться. Как и на тебя.

- Благодарю вас, - отозвался Эрнст-Хайнрих. Его все еще коробило при мысли, что ему придется изображать телохранителя барона, но он помнил, что гордыня – это грех, а смирение – добродетель, и в том, что мы делаем против воли, закаляется дух. Как было сказано: «если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами». – Я сделаю все, что смогу.

- Я знал, что ты так ответишь.

Наставник отодвинулся в темноту, и в ней белел только его кружевной воротник, но Эрнсту-Хайнриху показалось, что на его лице появилась улыбка. Они больше не заговаривали, и наставник, кажется, задремал. Эрнста-Хайнриха тоже клонило в сон, но он упорно заставлял себя не спать, рассеянно глядя в мутное окошко кареты и размышляя о будущем.

Карета неожиданно остановилась, жалобно скрипнув тормозами, и Эрнст-Хайнрих отворил дверцу, чтобы спросить у кучера, что случилось. Свежий, влажный воздух ударил ему в лицо, и он увидел, как нелюдимый слуга его наставника выходит из-за кареты, зябко кутаясь в теплый серый плащ. Дорога здесь делала поворот и круто уходила вниз, в темную, топкую лесную марь. «Паршивая дорога, - с отвращением подумал Эрнст-Хайнрих. – Ничего нет хуже, как остановиться посреди леса».

- Что случилось? – хрипло спросил слуга у кучера. – Почему встал?

- Да вон, дерево на дорогу упало, - голос у кучера был озабоченным. – Не проехать нам и назад не повернуть, пока не оттащим его прочь. Видно, никто до нас еще сегодня здесь не был.

- Далеко еще до города? – спросил Эрнст-Хайнрих.

- Нет, господин, только из лесу выехать, да пару деревень миновать. Лес-то тут тоже одно название, два часа пешком по нему пройти во все стороны. Тут где-то углежоги живут – всегда по этой дороге уголь в город возят.

Эрнст-Хайнрих хмыкнул. Углежоги, разумеется, все меняли. И как можно было жить без этой новости? Он обернулся к наставнику, но тот уже не спал, широко раскрыв глаза и настороженно прислушиваясь. Через мгновение он уже опустился на пол, деловито выдвинул сундук со своим скарбом из-под сиденья и открыл крышку: наверху, замотанные в промасленные тряпки, лежали два пистолета. Один наставник взял себе, а второй протянул Эрнсту-Хайнриху, жестом показав, что его нужно зарядить.

- На всякий случай, - пояснил он. – Не нравятся мне эти деревья посреди дороги.

- Я выйду и посмотрю, что там, - отозвался Эрнст-Хайнрих.

Он насыпал порох из рожка в пистолет и отправил следом пулю. Пистолет был сделан рукой хорошего мастера, богато украшен резьбой и стоил, должно быть, немало. Однако Эрнст-Хайнрих не слишком-то доверял огнестрельному оружию, несмотря на то, что ему часто приходилось им пользоваться: один раз он был свидетелем того, как солдату оторвало пальцы при неудачном заряде, а во второй – как едва удалось избежать пожара, после того, как взорвался бочонок с порохом, покалечив быка, которого вели на продажу и перепугав местных жителей, которые решили, что начался Страшный Суд, и земля сейчас погрузится в тьму и пламень. К счастью, огонь не успел перекинуться ни на деревянные балки, ни на сено, и его быстро удалось погасить.

Он спрыгнул на землю, намереваясь проследить за тем, как убирают бревно. С этой стороны кареты Эрнст-Хайнрих видел только слугу, как тот повесил плащ на сук дерева, засучил рукава и поплевал на ладони, собираясь взяться за бревно. Внезапно раздался тихий щелк и свист, и слуга на миг неестественно замер, а затем повалился на бок. Кучер тоненько, визгливо закричал на одной ноте и побежал к карете, к фыркающим, встревожившимся лошадям, но добежать не успел. В двери мелькнуло сосредоточенное лицо наставника, и он махнул Эрнсту-Хайнриху рукой, повелевая вернуться назад.

Опять послышался свист, но на этот раз это был не тихий свист болта, но залихватский разбойничий клич. Кусты затряслись, и за ними показалась серая человеческая фигура, перепачканная в грязи. От нее до кареты было не более семидесяти шагов, и Эрнст-Хайнрих выстрелил, почти не целясь. Из-за клубов дыма послышался крик боли и проклятия, и он бросил пистолет наставнику для перезарядки, а сам схватил короткую шпагу, который преподнесли ему в подарок охотники.

- Глупец, иди в карету! – рыкнул на него наставник, перезаряжая его пистолет. – Отсюда лучше стрелять.

Карета качнулась – в ее противоположную дверцу воткнулись сразу три арбалетных болта, почти пройдя ее насквозь, и Эрнст-Хайнрих крепко сжал зубы.

- Что вам нужно? – крикнул он разбойникам. – Разойдемся по-хорошему, пока не пролилось больше крови.

- Деньги, драгоценности, одежда, оружие - глумливо перечислили ему на отвратительном швабском диалекте. – Нас тут дюжина, и каждый стоит двоих. А уж когда пожрем, так и десятерых! Так что свое мы возьмем, господа хорошие, и лучше подобру-поздорову, а то лишний грех нам тоже неохота на себя брать! – разбойники нестройно захохотали. – Мы же добрые христиане, ни одной мессы не пропускаем!

- Раз вы добрые христиане, то должны питать почтение к Слову Божию и к тому, кто несет вам этот свет, - наставник сунул Эрнсту-Хайнриху заряженный пистолет, пока тот говорил. – Иисус дал своим ученикам власть над нечистыми духом и наказал ученикам не брать в путь ничего, кроме посоха. Ничего: ни еды, ни вещей, ни денег. А преемниками его учеников стали епископы.

- Ну, враки! Епископы не ездят в простых каретах! Да будь тут даже сам Христов земной папаша, мы бы и у него деньги и драгоценности забрали – мы-то святым духом питаться не можем: и жрем, и срем, и грешим, чтобы потом отмолить грехи.

Кто-то нетерпеливый опять показался из-за кареты, и Эрнст-Хайнрих выстрелил вновь, но на этот раз, кажется, не попал. Они быстро поменялись пистолетами с наставником, и он с досадой подумал, что, если разбойники накинутся на них разом, он мало что успеет сделать.

Смешки закончились, и он услышал, как главарь отдал короткую и резкую команду, красочно присовокупив к этому длинное ругательство. «Господи, яви чудо!» - взмолился он про себя. Наставник озабоченно копался в своем сундуке, будто тронулся умом. Лицо у него было исступленное.

С ревом и воем, к которому примешивалось беспокойное ржание испуганных лошадей разбойники бросились на карету. От резкого толчка она накренилась, и лошади, напрягая все силы, потащили ее прямо на бревно; тормоза надежно держали колеса, и неловкая махина грозила упасть и раздавить Эрнста-Хайнриха. Он вытащил наставника изнутри в последний миг; разбойники еще раз с гиканьем навалились и опрокинули карету набок. С треском и жалобным кряхтением она упала прямо перед Эрнстом-Хайнрихом, превращаясь в месиво из лохмотьев сукна и кожи, обломков дерева и железа. Одно колесо соскочило с оси и покатилось прочь. Лошади, обезумевшие от выстрелов и переполоха, бросились прочь, волоча за собой кусок от кареты, на котором телепалась попона – кучер клал ее себе под зад.

Эрнст-Хайнрих выстрелил, ранив одного из нападающих, и швырнул в него бесполезный пистолет, закрывая собой учителя. Он успел заметить, что рассек бровь одному из них, и разбойник жалобно, по-женски взвизгнул, роняя дубину.

- Сами напросились, - угрожающе сказал вожак. Он зарос густой черной бородой по самые глаза, что придавало ему зловещий вид. – Проучим их, парни!

Он загоготал, широко раскрыв рот, в котором не хватало зубов, и разбойники медленно двинулись вперед, тесня Эрнста-Хайнриха к краю дороги. Раненый всхлипывал и обиженно бубнил себе под нос, как мальчишка, которому вспыли розог за чужой поступок. Никто не бросался первым, опасаясь наткнуться на шпагу, которую Эрнст-Хайнрих держал перед собой – они наступали молча и угрюмо, будто злые и голодные волки. Один шаг, второй – вот-вот нападут.

Совсем рядом раздался волчий вой – посреди дня, сильный и пронзительный. Эрнст-Хайнрих подумал, что кто-то из разбойников сошел с ума от бродячей жизни, и крепче сжал эфес, готовый ударить первого, кто нападет, но внезапно на дорогу из леса мягко выпрыгнул настоящий волк, огромный и свирепый.