Хлеб печали

- Так-таки сам император? – рассеянно спросил Эрнст-Хайнрих, лихорадочно соображая, что делать. – Не хочу вас расстраивать, но каждый человек прежде всего принадлежит Господу.

- Наглый мальчишка, - процедил капитан и резко шагнул к нему, обнажая шпагу. – Ты сам напросился.

Эрнст-Хайнрих отпрыгнул в сторону, и капитан двинулся за ним. Один из солдат незамедлительно встал у окна, двое других – у двери, перекрыв всякий выход.

- Отдайте его добровольно, - велел капитан, неумолимо приближаясь. – Я не погнушаюсь свернуть вам шею.

- Ради оборотня? – спросил Эрнст-Хайнрих. Почему-то страха не было, но была досада, что он не успел закончить дело. Он знал, что капитан не шутил; этот человек был достаточно жесток и никогда не раскаивался ни в насилии, ни в убийстве, хоть и был верным прихожанином местной церкви, ярым в своей вере.

- Для вас любой несогласный - оборотень, - капитан перехватил его взгляд, обращенный на чернильницу, и они оба ринулись к ней, одновременно схватив тяжелый прибор. Капитан был сильней и вывернул ему руку так, что Эрнст-Хайнрих взвыл от боли. Ненужная шпага звякнула, ударившись о деревянный пол, и капитан опрокинул его спиной на стол, схватив за грудки. – Такие, как вы, только позорят истинную веру, - проговорил он с трудом, наливаясь краской.

- Неправда, - Эрнст-Хайнрих извернулся и сильно ударил капитана в глаз, получив в ответ зубодробительный удар в челюсть. – Такие, как вы, ничего не знают об истинной вере, - губа надувалась, теряя чувствительность, и рот наполнился соленой слюной.

Его схватили сразу шестеро рук, ставя на ноги, и капитан, красный как рак – при этом его шрамы побелели, - поднялся, с отвращением стянул перчатку с ладони и дотронулся до века. Там, угрожающе багровея, стремительно набухал синяк. Капитан коротко выругался и прицельно ударил Эрнста-Хайнриха под ребра. Перед глазами вспыхнул сноп белых искр, и юноше неожиданно стало легко – он перестал чувствовать тело, и боль на миг превратилась в свет, чтобы тут же вернуться назад и обрушиться на него с еще большей силой. Капитан деловито отстегнул широкие белые манжеты и сосредоточенно принялся его избивать, вымещая на нем накопившуюся злобу. В ухо Эрнсту-Хайнриху тяжело дышал луковой похлебкой солдат.

- Вы сошли с ума! – неожиданно воскликнул женский голос, тонкой иглой войдя в мозг. – Что вы творите? – Он уже где-то слышал эту женщину, но вместо образа перед глазами была одна чернота.

- Не мешайте мне делать дела, баронесса, - гавкнул капитан. – Вам здесь не место!

- А вы не смейте повышать голос на мою мать! – столь же яростно возразил ему другой женский голос. – И отпустите этого человека. Я не желаю видеть, как вы избиваете беззащитных.

Капитан так сжал зубы, что Эрнст-Хайнрих услышал явственный хруст.

- При всем моем к вам уважении, - капитан заговорил с усилием, едва разжимая челюсти, - я прошу вас и вашу мать удалиться. Я хочу знать, где ключ от камеры вашего отца и не подстроил ли этот молодчик какой-нибудь ловушки. У меня здесь всего пятнадцать людей. Я не хочу, чтобы они пострадали от этих церковных шавок, головорезов, которые заслуживают только того, чтобы болтаться на висельном дереве!

- Мне не показалось, что вы его о чем-то спрашиваете, - высокомерно парировала девушка. – И мне не нравится видеть кровь и все эти… конвульсии. Мне нужен мой отец, а моей матери – муж, господин капитан. Избивать своих недругов извольте в свободное время. Пока вам платит мой муж и моя мать, делайте то, что вам говорят.

- Ни одна баба… - капитан поперхнулся от злости, и его рот заходил ходуном. – Нет, я не собираюсь слушать нравоучений. Ты! – резко выкрикнул он, оглушив Эрнста-Хайнриха. - Препроводи баронессу и ее дочь в соседний кабинет. Запри их там, пока я не закончу.

- Что? – Эрнст-Хайнрих наконец увидел дочь барона: совершенно рыжая, с веснушками, в темно-зеленом платье, в легкой накидке на плечах, она смотрела на капитана с таким презрением, что ее темные глаза, казалось, сверкали, как серебряная застежка на ее груди. – Только попробуйте притронуться ко мне, и мой отец разорвет вас голыми руками!

Баронесса фон Ринген молчала, сминая пальцами край своей косынки. Она переводила умоляющий взгляд с капитана на дочь и обратно, стараясь не глядеть на Эрнста-Хайнриха.

- Ваш отец, благодаря вот этому молодчику, - капитан уже еле цедил слова, - почти отправился на костер. И он меня не осудит.

Он сделал шаг к младшей баронессе, и Анна фон Ринген испуганно и тоненько воскликнула:

- Йоханна-Амалия!

- С вашей дочерью ничего не случится, - успокоил ее капитан, крепко ухватив юную баронессу за локоть. – Ей только надо быть посговорчивей. Прошу вас, пройдемте, и я закончу то, что начал.

- Никогда! – выпалила та, безуспешно пытаясь вырвать руку. – Оставьте меня в покое, мужлан!

Эрнст-Хайнрих наблюдал за перепалкой отрешенно, проваливаясь в оцепенение, которое заглушало боль. Он подвел церковь. Подвел своих людей. Почему ему казалось, что у него еще есть время? Почему он не позаботился о бароне раньше, когда только арестовал его? Не надо было спать и пить, пока дело не доведено до конца.

Внизу раздался грохот, словно обрушился кусок стены, и из щелей между досками взметнулись облачка древесной пыли. От неожиданности капитан вздрогнул, но пленницу не отпустил, да и та настороженно застыла, забыв о перепалке. Капитан бросил короткий взгляд на солдат, стоявших у двери, и те, едва не столкнувшись лбами, бросились посмотреть, что происходит.

- Если это ваши шуточки… - процедил капитан, обращаясь к Эрнсту-Хайнриху. Он наконец отпустил девушку, и та негодующе-растерянно ощупывала свой рукав; баронесса прижала ее к себе, будто хотела защитить от внешнего мира. Дочь не противилась, но и не поддавалась на ласку, принимая ее как нечто должное и привычное. – Если вы приказали своим людям подорвать порох в подвале… Клянусь, я вздерну вас в ближайшем лесу без суда и следствия.

Эрнст-Хайнрих мотнул головой, но капитан уже потерял к нему интерес. Снизу слышался шум: невнятная ругань, удары, треск дерева; казалось, что тюрьму штурмует армия вооруженных до зубов бандитов.

- Заприте дверь, - велел капитан, оттаскивая женщин от входа. Он уже не церемонился с ними. – Черт побери, приприте ее столом!

Эрнста-Хайнриха отпустили, и он привалился к стене, из последних сил стараясь не стечь с нее на пол. Солдаты заперли дверь на засов, опрокинули стол, смахнув на пол книги, подсвечник и чернильницу, и подтащили его к двери. Один из них снял со спины короткий мушкетон и сосредоточенно принялся его заряжать. Капитан выглянул в окно, недовольно хмурясь.

- Отсюда есть еще какой-нибудь выход? – отрывисто спросил он у Эрнста-Хайнриха. – Ну же, отвечайте! – поторопил он, не видя, что Эрнст-Хайнрих опять еле мотнул головой.

- Оставьте его в покое, - опять вступилась за него Йоханна. Она демонстративно достала кружевной платок из-за рукава, опустилась на колени рядом с Эрнстом-Хайнрихом и промокнула кровь на его лице. Ее руки пахли будто медом и сливками, и прохладные пальцы, казалось, снимали боль. Он взглянул на нее с благодарностью, но дочь барона фон Рингена мгновенно приняла отстраненное выражение лица, словно для нее не было разницы: помогать раненному человеку или скотине.

- Выхода отсюда нет, - выговорил он еле-еле. – Или я о нем не знаю.

Кто-то из солдат выругался, а капитан нехорошо усмехнулся, дернув щекой.

- Ладно, - сказал он неожиданно мирно. – Будь что будет.

В дверь коротко и сильно ударили, и старые петли перекосило; засов чуть поддался в пазах, но выстоял. Солдат поднял короткий мушкетон и прицелился так, чтобы попасть прямо в грудь первому кто окажется за дверью, но раздался еще один удар, и Эрнст-Хайнрих увидел, как трескается толстое дерево, и тяжелый стол не выдерживает напора. Раздался выстрел, в левом ухе зазвенело, и комнату окутало плотным пороховым облаком, из которого послышался добродушный басок:

- Ну и ну! Кто же стреляет в доме? Так и убить можно!

Эрнст-Хайнрих поднялся, закрывая собой Йоханну-Амалию, но та неожиданно радостно воскликнула, подобрала юбки и бросилась к вошедшему. Она запнулась о ножку стола, но упасть не успела – ей подхватил барон фон Ринген, грязный и мрачный, как самое смерть и крепко прижал к себе. Капитан открыл рот, да так и замер, и солдаты, готовые к атаке, заколебались, не зная, что им делать.

- Рейнеке, Пресвятая Мария! – выдохнула Анна. – Почему ты не подал голос? Тебя могли убить!

- Ну, мой час еще не настал, - самодовольно заметил барон. Слова жены заметно ему польстили, и он невольно подбоченился. – Но что здесь происходит? Я сидел в камере и молился перед отъездом, когда ворвались какие-то люди с ружьями и порохом и принялись избивать моих тюремщиков. Я проучил их как следует за то, что они отрывают людей от важных дел, а потом увидел, что весь дом кишмя кишит, как парик блохами, какими-то солдатами, которые ведут себя как мародеры на поле боя, и мне это не понравилось! А потом мне послышалось, что я слышу твой голос, и я пошел сюда, отряхиваясь от этих невеж с оружием.

- Так, что, вас выпустили? – отмер капитан. Его лицо посерело. Он неотрывно глядел на ноги барона, которые все еще были скованы цепью.

- Меня? – барон будто бы удивился. – А, вы про это. Знаете, это такие мелочи, - легкомысленно добавил он, потрепав дочь по плечу. Они были очень похожи, будто их лепили по одной мерке, если не считать рыжих волос, но насколько Йоханна-Амалия напоминала Венеру, настолько и барон был воплощением Вулкана в человеческом обличье. Его жена скрестила руки на груди, неодобрительно рассматривая его. – Мне пришлось вынести решетку, но это было нетрудно. Здешние олухи надеются на замки, но совсем забывают, что железо тоже устает.

- Но вас же арестовали! – возопил капитан, и его лицо задергалось, как в припадке. – Ваша жена пришла ко мне вся взволнованная, в часы моего отдыха, вытащила меня из постели, заставила собрать моих людей, которых вы, видимо, только что покрошили на своем пути, я мчусь сюда, начинаю допрашивать здешнего молодчика, терплю оскорбления от вашей дочери, а вы, оказывается, могли преспокойно выйти?! Почему вы не сделали этого сразу и не пошли домой?!

- Вам заплатят, - успокоил его барон фон Ринген. – И вашим людям тоже. В конце концов, мне нужно было как-то развеяться, а этот юноша, - он указал на Эрнста-Хайнриха, и все посмотрели на него, - был достаточно забавен. Такая паника, которую ты устроила, моя дорогая, была несколько лишней, - виновато добавил он, но тут же заискивающе добавил под суровым взглядом Анны: - Я несколько закоснел дома от скуки… И прекрасно справился бы сам… С этими мелкими неприятностями…

- Закоснел, - неодобрительным эхом отозвалась она. – И поэтому считаешь своим долгом сводить меня с ума? Ладно, не отвечай, - добавила Анна со вздохом и мелкими шажками подошла к нему. – Мы поговорим об этом наедине. А пока подумай о том, что ты наделал! Даже твоя дочь, в своем положении, бросила мужа и поехала тебя спасать вместе со мной!

- Матушка! – воскликнула Йоханна-Амалия, раскрасневшись, несмотря на пудру. – Я поступила так, как считала нужным. Разве я могла вас отпустить?

- Об этом мы тоже поговорим дома, - отрезала та. – Я надеюсь, Рейнеке, ты не будешь возражать, если мы пригласим любезного капитана отобедать?

- Я и сам собирался это сделать, - проворчал барон, и Эрнсту-Хайнриху показалось, что он сходит с ума. Этот мирный разговор в разгромленной комнате был нелеп и чудовищен.

- Какой обед? О чем вы говорите? – спросил он. Теперь только злость не давала ему упасть. – Барон фон Ринген все еще находится под арестом! Именем Святой Церкви я приказываю вам всем подчиниться моим приказам.

Капитан посмотрел на него с пренебрежительной жалостью, а барон с интересом. Он поцеловал дочь в лоб и отстранил ее.

- Прикажете-ка лучше кузнецу меня расковать, - сказал барон весело. – Эти цепи меня утомили. А насчет того, что хочет святая Церковь… Уверен, вас ждет сюрприз.

- Вы уже показали на что способны, - угрюмо добавил капитан. Он все еще выглядел оскорбленным и сбитым с толку, будто его только что нахально ограбили, срезав кошелек с пояса. – Клянусь, я сделаю все, чтобы этого мальчишку выкинули из города, как последнего пса! Хватит с нас церковных прихвостней, которые мутят воду!

- Вам нужна свинцовая примочка, - тихо сказала Анна. И куда только делся весь утренний запал баронессы, когда она грозила ему всеми карами небесными и земными! – Иначе вы весь опухнете к вечеру.

«Мне нужно только правосудие!» - хотел было заявить Эрнст-Хайнрих, но голову вдруг резко пронзила боль, к горлу подступила тошнота, и, несмотря на то, что он пытался удержать ее в себе, его скрутило, и он, упав на четвереньки, вырвал прямо на каменный пол. Его рвало и рвало, пока рвота не стала прозрачной, с белой пеной, и тогда он устало привалился к стене, опустошенный и больной. Он еле отдышался, чувствуя в носу кислый запах рвоты, а во рту – горечь желчи, и запрокинул голову, чтобы давящая резь наконец покинула его. Ни капитана, ни его солдат, ни барона с семьей уже не было. Вероятно, они посчитали, что разговор окончен, и что не стоит принимать во внимание жалкий писк человека, который осмелился считать себя гневом Господним, валяясь перед ними в крови и рвоте, будто последний из отбросов. Эрнст-Хайнрих вытащил из-за пазухи крест и крепко сжал его в руке, до боли – но это была иная боль, очищающая, дающая силы. Он бессловесно воззвал к Всевышнему, толком не зная, чего хочет, и ему вдруг пригрезилось, что он снова дома, и Эрнст-Хайнрих неожиданно затосковал по родным местам.

И по отцу.

Он сильнее сжал крест, и миг слабости отступил. Надо было что-то решать с бароном.

***

К вечеру он почувствовал себя лучше, хотя выглядел и ощущал себя так, будто его катали в бочке, набитой гвоздями. Прачка взяла за стирку вдвое больше чем обычно, недовольная тем, что ей приходится отстирывать кровь. Барон фон Ринген прислал ему бутылку вина с издевательской запиской, в которой говорилось, будто это вино хорошо лечит любые раны. Эрнст-Хайнрих прочел ее дважды, не вставая с узкой постели, а затем смял и бросил на пол. Барон его раздражал своей жизнерадостностью и самоуверенностью; он не пытался доказывать, что невиновен, не умолял и не сулил за свое освобождение несметных богатств, как делали многие, желавшие избежать встречи с судом и со Всевышним.

Эрнст-Хайнрих благоухал как огород аптекаря в дождливый день, куда забрели курицы в поисках пищи: мазь, которой его обмазал от синяков один из охотников, воняла целой палитрой запахов; и он даже не желал знать, что туда намешали. Голубиный помет? Кашицу из листьев камнеломки? Огненную воду? Селитру и перец? К терпкому запаху никак нельзя было принюхаться, и, казалось, он пропитал весь дом. Эрнста-Хайнриха никто не трогал, и он почти бездумно глядел в темный потолок, не замечая, как из щелей выползают и нарастают тени. За окном пошел мелкий дождь, и где-то под крышей назойливо – громко и медленно – капали крупные капли.

Барон и его триумфальное явление никак не выходили у Эрнста-Хайнриха из головы. Решетка камеры, как его уверили, действительно была сломана, точнее, выломана вместе с куском стены. Эрнст-Хайнрих никак не мог взять в толк, как человек, пусть даже очень сильный, на такое способен, и он опять засомневался, не было ли пленение барона и его спасение какой-то многомудрой игрой, подстроенной нарочно, в которой он сам оказался бестолковой пешкой. Однако совершенно неясно было, зачем и кому такое могло бы понадобиться, и, поскольку он быстро устал от напряженных размышлений, то мысли перекинулись на нечто более определенное: как теперь арестовать барона? В городе наверняка поднялся переполох, и капитан теперь явно будет следить за Эрнстом-Хайнрихом и за его охотниками, как коршун за цыплятами. Кто бы мог подумать, что в этом человеке таится такая ненависть! Когда им доводилось встречаться раньше, капитан никогда не показывал своей неприязни и даже неохотно соглашался помогать при необходимости.

«На месте барона я бы уехал отсюда», - подумал Эрнст-Хайнрих в сумерках. Внизу кто-то затянул застольную, и сразу несколько голосов подхватили ее, сбились и захохотали. Темнота от этого показалась еще гуще, и Эрнст-Хайнрих почувствовал себя совсем одиноким.

Если бы тут был отец, он бы наверняка сказал, что так ему и надо, поделом, негоже лезть не в свое дело, если родился под иной звездой. Бог располагает, так ответил бы ему Эрнст-Хайнрих. Если бы была на то его воля, я бы остался с тобой и делал все, как ты говоришь. Отец взглянул на него, и глаза у него были яркими и серыми, будто грязный лед.

В дверь постучали, и Эрнст-Хайнрих вздрогнул всем телом, сбрасывая с себя морок. Конечно, отца тут не было и не могло быть. Очень хотелось пить, и размеренный стук капель наверху все так же не давал покоя, сбивая с мысли.

- Кто там? – хрипло спросил он.

За дверью зашуршали и откашлялись.

- Хозяин спрашивает, не надо ли чего, - сказал слуга, и Эрнст-Хайнрих услышал, как тот переступил с ноги на ногу. Он помнил этого слугу: тот заискивал перед всеми, кто обладал хоть какой-то властью; смуглый, диковатый парень с выпученными глазами, откуда-то с юга. – Да и тут такое дело... К вам важный гость имел честь пожаловать.

Эрнст-Хайнрих с досадой зажмурился, представив за дверью барона фон Рингена.

- Они приехали издалека, - добавил слуга, когда молчание стало слишком долгим. – Они очень желают вас видеть. Говорят, вы обрадуетесь.

- Издалека? – Эрнст-Хайнрих выдохнул, и в груди резко и сильно закололо. – Что ж, проведи его сюда. Но сначала принеси воды. И стул для гостя. И что-нибудь перекусить для него. Передай хозяину, я заплачу на следующей неделе.

Слуга кашлянул со всей деликатностью, на которую был способен, и Эрнст-Хайнрих добавил:

- Пусть не боится, хоронить ему меня не придется.

Он услышал, как слуга шмыгнул носом, а затем тихо удалился, чтобы явиться через десять минут с тазом холодной дождевой воды, в которой кружились бледные березовые семена с бурой сердцевиной, чем-то похожие на мелких, засушенных мотыльков. С трудом Эрнст-Хайнрих приподнялся и ополоснул лицо. Капитан здорово его отделал.

Еще десяти минут хватило, чтобы одеться и смыть с себя проклятую мазь, которая благоухала из горшочка из-под топленого жира. Когда слуга со словами: «Вот и ваш гость» пропустил вперед себя посетителя, Эрнст-Хайнрих уже сидел за накрытым наспех столом. О стычке напоминало только его опухшее лицо, которое местами приняло почти все цвета радуги: красный, желтый, зеленый и лиловый, да разбитые губы.

- Оставь нас, - непререкаемым тоном велел гость, и слуга, пятясь задом и кланяясь, удалился. Гость сел напротив Эрнста-Хайнриха, положив руки на стол.

- Итак, - спросил он без улыбки, - дела пошли не так хорошо, как хотелось? До меня дошли слухи, что ты будоражишь людей почем зря.

Эрнст-Хайнрих молча опустил взгляд. Он сразу узнал вошедшего – несмотря на мирские одежды, в которых этот человек был похож на богатого купца. Но, в отличие от купца, гость был изнурен и худ, и потому казался старше своих и без того немолодых лет. Это был его учитель – человек, которому Эрнст-Хайнрих поклялся доверять и отдать за него жизнь, если будет нужно. Тот, кто сумел направить его сердце и душу к деяниям, угодным Господу. Учитель, который показал ему, как радостно отрекаться от собственных прошлых слабостей и обретать новую силу. Учитель, которого здесь и сейчас Эрнст-Хайнрих никак не ждал увидеть.

- Я виноват, - неохотно сознался он. – Я сделал много ошибок…

Он искоса посмотрел на наставника, но тот не шевелился, крепко сжав руки в замок, и его темные глаза чуть-чуть сощурились. Он пристально глядел на Эрнста-Хайнриха, и тот еще острей почувствовал свою вину.

- Я получил донос на барона фон Рингена, - сказал Эрнст-Хайнрих, мучительно стараясь не скатиться в оправдания. – Я должен был арестовать его.

- Донос, - протянул наставник. – Любопытно. И кто же доносчик?

- …Не знаю.

- Даже так? – наставник вопросительно поднял бровь.

- Письмо было очень убедительным, - нет, все-таки от оправданий нынче никуда не деться. – О бароне там было написано слишком много, чтобы дать ему возможность улизнуть.

- А как же закон, по которому доносчик должен ответить за свои слова? – вкрадчиво спросил наставник. – Почему ты не начал искать его?

- Я собирался, но… Мне надо было готовиться к тому, чтобы арестовать барона, собирать людей и деньги, и я подумал, что потом у меня будет время, чтобы найти доносчика. Если бы барон фон Ринген признался сразу в том, что там было написано, нам бы даже не понадобилось искать его! Но он вначале сопротивлялся, а затем повел себя так странно, что я готов поверить: все, что было в письме, - чистая правда.

- И что же там было?

- Что он чернокнижник, знается с Сатаной и оборачивается в волка, - серьезно ответил Эрнст-Хайнрих. – Не уверен насчет последнего, но в нем есть кое-что… - он щелкнул пальцами, пытаясь найти слова, и сморщился от боли, которая отдалась в локоть. – Его самоуверенность. Эта громадная сила. Он выломал решетку в тюрьме голыми руками! А мои люди? Он разбросал их, как песчинки! И это сделал человек, которому уже за сорок!

- Не все, кому исполнилось сорок и даже пятьдесят, теряют здоровье и готовы вести жизнь тихую и кроткую, - заметил гость. Эрнст-Хайнрих заметил, что его пальцы наконец-то разжались. – Мне нравится твой пыл. И я ценю, что ты находишь силы сидеть здесь и отвечать на мои вопросы, в то время, как на твоем лице написано явственное желание лечь. Хотя если быть совсем откровенным, лица-то я особо и не вижу.

Эрнст-Хайнрих невольно потянулся к синяку на подбородке.

- Неужели это тоже сделал барон фон Ринген? – спросил наставник.

- Нет. Капитан стражи.

- А, - наставник глубокомысленно кивнул, будто это все объясняло. – Что ж, можно поблагодарить его за то, что какое-то время девушки не будут искушать тебя.

- Я не пойму, почему он так поступил, – Эрнст-Хайнрих благоразумно не стал развивать тему искушения. - Я был не столь уж вежлив, это правда. Но в него будто вселился бес… Я видел, что он готов был убить меня и прикопать где-нибудь за городской стеной.

- Значит, барон даже спас тебе жизнь… Впрочем, давай-ка лучше возблагодарим Господа за еду, которую он сегодня нам послал, - наставник тонко улыбнулся. Губы у него были сухи и обветрены с дороги. – А потом перекусим. Я видел, на кухне готовят чудесный крепкий бульон с кореньями. Судя по тому, как едва открывается твой рот, и что ты едва выговариваешь большую часть звуков, это единственная еда, которая будет тебе сейчас на пользу. Несмотря на то, что сегодня среда, постный день.

- Но…

Наставник остановил его одним взмахом ладони. Он взял дело в свои руки, и неуютная доселе комната преобразилась – очаг был растоплен, разворошенная постель прибрана, а на столе вместо куцей кривой свечи в деревянной плошке оказался бронзовый подсвечник. Даже дождь за окном стал звучать уютней, и Эрнст-Хайнрих наконец-то успокоился.

Бульон в дымящейся плошке оказался пряным и вкусным, и он даже не упрекнул себя за то, что ест мясо в постный день. Наставник почти не ел, и ломоть серого хлеба крошился в его руках, оставляя под столом обильную пищу для мышей и тараканов. Он ушел в себя, и Эрнст-Хайнрих опять, как много раз до этого, с легким благоговением подумал, что вряд ли когда-нибудь достигнет такой аскезы и святости, как его учитель.

- Не сотвори себе кумира, - неожиданно заметил наставник. Теперь он прямо смотрел на Эрнста-Хайнриха.

- Что? – растерянно спросил тот.

- Вспомнил твоего друга – того студента богословия, которого поймали, когда он уписывал за обе щеки десятую колбаску в университетском погребе во время Страстной Недели. Сейчас ты глядел точь-в-точь, как он, когда отрывался от чтения своей проповедь о воздержании, чтобы проверить, как к ней отнесутся его учителя… Жаль, что она не помешала ему проесть на следующий день все свои деньги в таверне.

- Да, жаль, - пробормотал Эрнст-Хайнрих. Он вспомнил своего румяного и громкоголосого приятеля, с которым они на удивление быстро сошлись, пока жили в одном городе. Тогда Эрнст-Хайнрих приехал, чтобы посмотреть на богословский университет, но вместо того, чтобы подобно человеку, не чурающемуся приличий, чинно расспросить лиц, облеченных властью, об обучении и о том, как юноша, у которого нет ни денег, ни единого рекомендательного письма от духовного лица, может стать одним из тех, кого воспитывают в лоне церкви, он неожиданно оказался секундантом в богословской дуэли. Румяный и громкоголосый юнец с волосами пшеничного цвета, бойкий и склонный к излишней риторике вначале ему совсем не понравился, и они даже успели насмерть поссориться в первые пять минут разговора; однако их быстро помирили, и Эрнст-Хайнрих не успел даже оглянуться, как они уже пили пиво в трактире. Да, тогда он еще пил пиво часто… Теперь его другу пророчили большое будущее, и он завоевывал сердца учителей и прекрасных дам своими вдохновенными проповедями.

- Он шлет тебе привет, - заметил наставник. – Надеется, что ты навестишь его, раз уж не пишешь.