Хлеб печали

Хлеб печали

Предисловие. Эрнст-Хайнрих

Предисловие. Эрнст-Хайнрих

В таверне было шумно и пахло пригоревшим гороховым супом, поэтому они сразу приказали слуге подать пиво в маленькую каморку наверху. Никто не смел преграждать им путь, пусть они и не просили об этом – люди избегали привлекать к себе особое внимание тех, кто занимался делами опасными и тайными: одно неверное слово, один взгляд – и как знать, что решат о тебе добрые господа инквизиторы? Никому не хотелось оказаться перед святым судом, и хоть не было еще случая, чтобы охотники за нечистью хватали людей без доноса, все же лучше было не рисковать.

Их было двое: один из них, коренастый и крепко сбитый, уже начал седеть, второму же едва исполнилось двадцать, но он был так хмур и так серьезен, что это прибавляло ему добрый десяток лет. Когда мрачный слуга в засаленной куртке усадил их за повидавший виды стол и поставил перед ними кружки с пивом, коренастый дал ему свеженький талер с гербом императора и наказал не беспокоить лишний раз.

- Рассказывай с самого начала, друг мой Эрнст-Хайнрих, - обратился он к своему молодому товарищу, гулко хлопнув по столу, как только слуга оставил их. – Не каждый день я слышу, что в нашей Империи ловят оборотня, да еще и посреди города! Этот тоже из тех, кому дьявол смутил разум и заставлял подстерегать добрых христиан, чтобы пить их кровь?

- Не так громко, - попросил юноша. Он слегка покраснел, будто от смущения. – К чему будить нездоровое любопытство у тех, кто может нас услышать? Я еще не знаю толком, в чем он виновен. У меня есть только письмо, где перечислены его грехи. Хорошо написанное письмо, его писал не лавочник и не монах.

- А что говорит сам доносчик? – жадно спросил коренастый, крепко схватившись за кружку. Пиво Эрнста-Хайнриха осталось стоять на столе. Он не был охоч до выпивки.

- Пока не проявил себя, - ответил Эрнст-Хайнрих. – Меня это смущает. Барон фон Ринген – тот, кого мы поймали – довольно-таки богат, и его имущество стоит немало… Если доносчик хочет получить свою долю, самое время заявить о себе.

- Вероятно, он боится, что его тоже привлекут к суду. - Коренастый прикрыл глаза и отпил глоток. Кончик его носа, похожий на каплю, порозовел. – Или его пугает, что придется иметь дело с друзьями барона. Знаешь, мне удивительно, - вскричал коренастый и взмахнул кружкой, - что ты этого не боишься! На твоем месте я был бы осторожней и не рвался за еретиками, у которых есть имя и влияние.

- Я исполняю свой долг, - Эрнст-Хайнрих немедленно замкнулся в себе. – Мы ведь не продажные судьи, которые отпускают преступников за взятку. Или из страха.

Внутри себя юноша отнюдь не был так уверен в своих словах – он никогда не мечтал быть охотником за нечистью и стал им случайно. Отец готовил его совсем к другой стезе, и несколько лет Эрнст-Хайнрих провел в университете, усиленно штудируя юридические науки, чтобы стать доктором права и получить хорошее место в городском совете. Это помогло бы исправить бедственное положение в семье: у Эрнста-Хайнриха было три сестры, и ни одной из них отец не мог дать достойного приданого, хотя грезил увидеть их замужем за влиятельными людьми. Однако порядки в университете пришлись Эрнсту-Хайнриху не по нутру – среди студентов царили все грехи, которые только можно было представить: от пьянства до противоестественных сношений, и на каждый пункт уложения о преступных деяниях можно было подобрать один-два живых примера из студентов. Так и случилось, что закону обычному он предпочел закон Божий, искренне уверовав, что таким путем можно исправить греховную натуру человека; в конце концов, если человек создан по подобию Божьему, но упорно не желает покаяться, значит, Сатана не оставляет попыток заполучить его душу. В дьяволов, которые ходят по улицам в человеческом обличье, оборотней и ведьм Эрнст-Хайнрих не верил, но зато знал, какими демонами бывают одержимы люди, и порой ему казалось, что все уголовное уложение можно передать в ведение церкви…

Ему вдруг вспомнился отец в их последнюю встречу: тот собственноручно латал прореху на своей смешной старомодной одежде из ткани, которая еще помнила герцога Вильгельма Благочестивого, и Эрнст-Хайнрих видел только его лысину, пока говорил о том, что оставил университет и нашел себе новое поприще, которое, возможно, принесет не меньше денег, чем жалованье господина советника. С каждым словом отец опускал голову все больше, а стежки становились все аккуратней. Он долго молчал, прежде чем заговорить, а потом с плохо скрытым презрением заметил:

- Не ждал, что мой сын станет питаться падалью и шляться с отбросами.

Эрнста-Хайнриха будто обожгло кипятком, и в тот же день он почувствовал, что стал чужаком в собственном доме. Сестры теперь обращались к нему дружелюбно-отстраненно, а отец весь обед просидел молча, едва попробовав пресный и водянистый суп. «Конечно, я буду посылать им деньги, - решил про себя Эрнст-Хайнрих на обратном пути в город, сбежав от этой семейной пытки. – Для моей новой жизни они не столь важны…». Он чувствовал, что отец обрадовался бы больше, если б сын объявил, что решил стать гвардейцем герцога, и расстраивался от этого все больше.

Впрочем, часто он об этом не думал.

- Мне бы твою самоуверенность, - его товарищ поболтал кружкой, взбивая осадок со дна, и бездумно заглянул в нее. – Я бы не рискнул так обращаться с сильными мира сего.

- Но грехов среди них не меньше, чем среди бедняков.

- Ну нет! Сам подумай, бедняки, по греховности своей натуры, не могут скопить денег, и потому просят милостыню, грабят и воруют, вместо того, чтобы зарабатывать своим трудом. Сейчас не темные времена, и в нашей просвещенной империи никто не может быть рабом вечно… Ну да ладно, это ты сам потом поймешь, когда столкнешься с ними поближе. Лучше скажи мне, правда, что тебе пришлось взять десятерых, чтобы справиться с бароном? У него было так много слуг?

- Он был один, - неохотно ответил Эрнст-Хайнрих.

- Так что же вы не скрутили его сразу?

- Не так-то просто с ним справиться. Когда он понял, чего я от него хочу, он разбросал тех, кто стоял рядом с ним, как щепки. Я вынул пистолет, который получил от итальянского мастера в прошлом году,.. Помнишь, от того, которого обвинили в том, что он получает золото от дьявола? Но барона это не остановило. Он шел прямиком на меня, будто я угрожал ему тонким сучком, и только, когда на него навалились пятеро, они смогли сбить его с ног и связать руки и ноги. Веришь или нет, но обратно нам пришлось его нести. Порой казалось, он просто разорвет свои путы, как паутину, однако на середине пути он успокоился и только говорил, что мы ошиблись и скоро поймем насколько. Его голос звучал так мирно, что я почти успокоился. Он даже позволил себя заковать и шутил, что цепь слишком слабовата для того, чтобы его удержать.

- Странно, что такая сила дана человеку!

- Почему же? – вопросом на вопрос ответил Эрнст-Хайнрих. – Я видел многих, кто способен унести быка на плечах.

Его друг залпом допил свое пиво и похлопал себя по животу.

- Хорошее пиво, - озабоченно сказал он. – Мы мало заказали, надо было брать кувшин. Больше всего ненавижу разбавленное. Я б отправлял на костер тех, кто доливает в него воду и мочу, - он грузно поднялся и доверительно сообщил: – Мне надо отлить, приятель. Я возьму еще пива, а ты подожди меня здесь. Только не вздумай уйти! Я хочу послушать о том, как ты собираешься его допрашивать.

«И как я собираюсь оправдываться, когда за меня возьмутся его друзья», - мысленно добавил Эрнст-Хайнрих.

Охотники на нечисть вовсе не были святыми – многие из них были обычными наемниками, привлеченными легкой возможностью заработать. В последнее время церковь преследовала всех, кто подпадал под подозрение. Неосторожное слово, подозрительное поведение, знакомые-протестанты или евреи, не говоря уже о том, что только Господь мог сохранить твою жизнь, если ты исповедовал лютерову ересь. Минувшая война между католиками и протестантами, разорившая половину Европы, не научила людей ничему, и церковь с удовольствием забирала имущество казненных. Эрнст-Хайнрих любил своих наставников, но, как неопытному и младшему, ему приходилось проводить немало времени с обычными охотниками. Их разговоры вертелись вокруг баб, выпивки, денег, и только у дома еретика они преображались: выпускали когти и скалили клыки, становились сосредоточенно серьезными и опасными. Это был лучший миг в их жизни, который Эрнст-Хайнрих так ненавидел, - они так упивались властью, что чуть не лопались от важности, будто вши, напившиеся крови, и всякий раз, когда они объявляли, что этот человек, эта женщина, этот ребенок, этот зверь – вне закона, и именем Церкви и Святейшего Папы теперь будет препровожден на дознание – эти люди вселяли ужас. Немногие из арестованных возвращались домой, даже если они были невиновны, и Эрнст-Хайнрих мечтал когда-нибудь стать не охотником, но судьей, чтобы устанавливать вину еретиков справедливо и беспристрастно.

«Чем мы отличаемся от стражников, которые наводят порядок огнем и мечом, чтобы их князь жирел и богател? - спрашивал он у своего друга, который никогда не был охотником и уже принял постриг. – Разве Господу нужно, чтобы люди – пусть даже еретики – погибали без раскаяния, и те, кто грешит не меньше их, получали их деньги и имущество?» «Не думай об этом, - советовал ему друг, который до сих пор не чурался мирских утех. – Когда ты примешь постриг, то сможешь проводить все время за книжной работой, а Господь сам разберется, кого пускать в Рай, а кого наказать за жадность». Этот ответ Эрнсту-Хайнриху не нравился вовсе, но он не продолжал спор, чтобы не прослыть вольнодумцем.

Почти все свои деньги, полученные от охоты, он жертвовал церкви, будто это каким-то образом могло помочь ему очиститься. Монеты будто укоряли его, пахли пожаром и несчастьем, и потому Эрнст-Хайнрих, ведомый непонятным чувством, не осмеливался послать их отцу, чтобы поддержать его и сестер. Сам он часто жил при монастыре с благословения духовного наставника и потому не тратил денег ни на еду, ни на жилье.

Он совсем ушел в воспоминания и размышления об отце и о тех жалких крохах, которые ему удавалось раздобыть более привычным для обычного человека путем – например, деловыми письмами для купцов, которые были не сильны в грамматике и орфографии; когда дверь отворилась. Эрнст-Хайнрих поднял голову, но он не успел даже удивиться, когда увидел перед собой немолодую даму, хорошо одетую и искусно накрашенную. За ней маячили двое слуг в черном.

- Вы, должно быть, ошиблись, госпожа, - заметил он, приподнимаясь со стула. – Эта комната уже занята.

Госпожа посмотрела на него долгим и испытующим взглядом, от чего Эрнст-Хайнрих слегка обеспокоился.

- Ничуть, - звонким и молодым голосом ответила она, хмуря брови. – Мне нужны вы.

- Зачем?

- Вы, - она сделала паузу и, будто маленькая буря, ворвалась в комнату, опершись кулачками на стол, - это вы арестовали моего мужа! Я хочу… Нет, я требую, чтобы вы его немедленно отпустили! Я – баронесса Анна фон Ринген, и я не желаю, чтобы мой муж, как какой-нибудь вор - или еще того хуже, еретик! - сидел в подвале. К тому же, - угрожающе добавила она, - ваши стены и ваши замки его не удержат, и вам – вам! – придется несладко, когда об его аресте узнают там, - и худенькая женщина ткнула пальцем в потолок.

Эрнст-Хайнрих слегка опешил. Обычно никто не осмеливался говорить с ним таким тоном: люди либо лебезили, либо умоляли – но уж никак не требовали. Угрожали – такое бывало, но церковь далеко не всегда подчинялась светским законам, чтобы прислушиваться к угрозам мирян. Рассказывали, что один сиятельный владетель как-то осмелился выкрасть одного из приговоренных, и его слуги убили немало охотников и наемников церкви. Отлучили ли его от церкви, Эрнст-Хайнрих не знал, но он слышал, будто приговоренного каким-то образом заполучили обратно и заставили отречься от еретических воззрений. Во время этой процедуры несчастный помер, но помер он добрым христианином, что, в целом, для него оказалось наилучшим исходом.

- Существуют донесения, в которых фон Ринген обвиняется в нечестивых делах, - спокойно возразил он. – Мы должны тщательно все про…

- Донесения? – перебила его баронесса и помахала пальцем у него перед носом. Ее рыжие волосы выбились из уложеннной прически. – Вам не хватит утверждений от меня и сотни других людей, которые знают моего мужа с самой лучшей стороны? Он многим помогал, он воевал за императора, он вырастил двоих чудесных детей! Неужели вы можете хватать любого честного человека из-за клеветы каких-то мерзавцев?

- Вы и сотня других людей можете лгать.

- Как и те, кто пишут доносы!

- Да, но мы должны проверить, правду ли в них пишут. Таков закон. Если фон Ринген невиновен, то его отпустят.

- Барон фон Ринген, - поправила она запальчиво. – Я знаю ваши кровавые методы. Я не допущу, чтобы с головы моего мужа упал хоть волос, слышите, вы? Поверьте моему слову, вас заставят его отпустить, и вам еще придется извиниться за то, что вы сделали.

- Уж не собираетесь ли вы… - Эрнст-Хайнрих исподлобья взглянул на двух мрачных слуг, размышляя, есть ли смысл хватать шпагу или придется драться на кулаках.

- Нет, - отрезала баронесса. – В отличие от вас, я не вламываюсь в дома с вооруженными людьми и не избиваю хозяев до полусмерти! Я лишь даю вам шанс отпустить его самому, а не ждать, когда вас хорошенько потреплют, когда я расскажу о ваших проступках людям, имеющим власть над вами.

- Это ваше право, - сквозь зубы ответил Эрнст-Хайнрих. Он не привык спорить с женщинами. Обычно он просто отодвигал кликушествую или плачущую жену или же велел ей собирать вещи, которые могли пригодиться ее мужу, отцу или брату в застенках, и они замолкали. – Но от меня вы ничего не добьетесь.

- Что ж, ладно, - неожиданно легко согласилась баронесса. – Но я вас предупредила. Прошу, не говорите потом, что вы не слышали моих слов.

Она сделала жест слугам, и они посторонились, пропуская ее. На прощание госпожа не удостоила Эрнста-Хайнриха ни взглядом, ни словом, будто он перестал для нее существовать, и он неожиданно почувствовал себя уязвленным.

Он опустился назад на стул и потер уже слегка колючий подбородок. Нутром он чуял недоброе, и больше не хотелось ни пить, ни праздно болтать. Эту женщину надо было опередить, а барона - тайно вывезти из города, чтобы допросить его так, как нужно. Эрнст-Хайнрих на миг заколебался, рассуждая, что же важней: установить окончательную истину - виновен ли тот, на кого пало подозрение, - и ради этого пойти на компромисс с совестью, или же встретить любую опасность лицом к лицу, подвергнув риску себя и все дело.

Он резко поднялся, схватил плащ и шляпу и бросился вниз по лестнице, расталкивая посетителей и постояльцев. Вслед ему неслись возмущенные возгласы, но он не обращал на них внимания. Чтобы избежать проклятий, Эрнст-Хайнрих перемахнул через перила и столкнулся со своим другом, который бережно нес кувшин, доверху наполненный пивом; кувшин выскользнул у того из рук, и в попытках поймать его, коренастый товарищ щедро полил пенным напитком все вокруг.

- Совсем сказился? – и грозно, и растерянно спросил он, брезгливо отряхивая от пива руку. – Какая муха тебя укусила?!

- Потом, - обронил Эрнст-Хайнрих, морщась от того, как все неудачно получилось. Он потрепал товарища по плечу и бросился к выходу; баронессы здесь уже не было, и оставалось надеяться, что ее слуги были не столь расторопны, чтобы помочь ей быстро сесть в карету.

- Э, а пиво-то? – отчаянный возглас отсекла тяжелая дверь, и Эрнст-Хайнрих огляделся, как только оказался снаружи, остановившись, чтобы перевести дух. Карета здесь была только одна, но на ней не было ни вензеля, ни украшений – должно быть ее наняли на время. Ему показалось, что рядом с ней мелькнул один из слуг, которых он заметил за спиной баронессы, и он поймал за ухо мальчишку, болтавшегося рядом без дела.

- Видишь эту карету? – спросил Эрнст-Хайнрих у своей добычи, нашарив какую-то монету в кошельке. – Задержи ее так надолго, как сможешь.

- Мало, - заявил перепачканный наглец, бледный от страха и собственной дерзости, как только серебряная монета оказалась у него в руках. – Добавьте еще, щедрый господин!

- Позже сочтемся, если сейчас не хочешь оказаться в застенках, - Эрнст-Хайнрих внимательно на него взглянул, запоминая царапину на скуле, веснушки и серые, широко посаженные глаза. Его взгляд подействовал, и мальчишка, как только получил свободу, послушно метнулся к карете, смешно вскидывая худые ноги. Серебряного талера для него было слишком много, но что сделано – то сделано.

Он шагнул в сторону, скрывшись за толстой опорой навеса из потемневшего от времени дерева. Мальчишка, спотыкаясь, отчаянно приплясывал у кареты; один из слуг замахнулся на него палкой, но из экипажа выглянула баронесса и коротко приказала оставить его в покое. Эрнст-Хайнрих не стал ждать, что ей наплетет мальчишка, и быстрым шагом направился к тюрьме, придерживая оружие и кошелек под плащом.

У тюрьмы сточная канава воняла особенно сильно, и зловонная жижа переполняла узкий желоб посреди улицы – господа, проходя мимо, прикрывали нос платком, смоченным духами, чтобы не осквернять свой нюх. Совсем рядом находился городской арсенал и казармы стражи – тамошний повар и местная прачка вольно обращались с отходами и выплескивали их в канаву, устраивая на улице маленький потоп. Эрнст-Хайнрих поскользнулся на скользкой от слизи брусчатке, едва удержавшись на ногах, и пожалел, что Господь наказал Адама и Еву еще и проклятьем испражнений. Про себя он крепко выругался, но немедленно устыдился: в последнее время эта позорная привычка преследовала его и никак не хотела отлипать, как он с ней ни боролся.

В еще худшем настроении он вошел внутрь, миновав тюремщиков, которые тут же приняли озабоченный и деятельный вид. Эрнст-Хайрих приказал им немедленно готовить экипаж и пленника к переезду и, заметив их замешательство, вопросительно приподнял бровь.

- Нам никто не говорил, что с ним опять придется иметь дело, - промямлил наконец тот, что был посмелей. - Даже если вы вдвое заплатите, господин, ей-богу, лучше самому в клетку залезть и месяцок посидеть, чем с ним возиться.

Драгоценные минуты ушли на расспросы, и выяснилось, что ради шутки узник предложил тюремщикам померяться с ним силой: кто сильней пожмет другому руку, и едва ли не раздавил одному пальцы. «Будто в тиски попал, - тюремщик даже раскраснелся, будто раздавил в одиночку бутылку вина. – Вынул пальцы, а там следы от пальцев… Да не белые, а синие! Мы его перевязали, напоили, положили отлеживаться - у него слезы градом льются, а барон этот все насмехается. Другому бы по зубам съездили, а этому как? Если он из камеры руки давит, так на свободе небось голову расколет, да и кто ж себе враг, чтобы с баронами ссориться… Зовите, господин, своих людей, чтобы его из камеры вытаскивали и везли, куда вашей душе угодно. Я еще жить хочу».

Эрнст-Хайнрих крепко сцепил зубы. Искать охотников посреди дня? Да когда они только соблаговолят явиться, если даже отправить к ним гонца? А денег потребуют наверняка больше, чем эти тюремщики получают жалованья за месяц.

- Ладно, - процедил он. – Барона не трогайте, сам разберусь. Но будьте готовы.

- К чему, господин?

«Ко всему», - подумал Эрнст-Хайнрих и мрачно смерил тюремщика взглядом. Тот немедленно ретировался с извинениями, забрав с собой друга, и юноша поднялся наверх, подавив желание заглянуть к пленнику.

Увиделись они чуть позже, два часа и два письма спустя, и барон фон Ринген, к удивлению Эрнста-Хайнриха, казался совершенно довольным и даже умиротворенным, несмотря на то, что сидел в каменной клетушке, которая едва-едва его вмещала, на подстилке из прелого сена, с мышами и крысами, которые сновали по своим делам, бесстрашно приближаясь к заключенному, будто он был не интересней каменной стены.

- А! Это вы! – оживленно воскликнул барон, когда увидел Эрнста-Хайнриха, и даже слегка приподнялся. Звякнула цепь. – Как ваша рука? Не сломал ли я вам ее? Или вы предусмотрительно держались позади своих людей, пока они пытались меня скрутить?

Эрнст-Хайнрих окинул его отстраненным взглядом, которому научился от своих наставников, но на барона это не произвело никакого впечатления.

- Ох уж эти молодые люди, - по-отечески пожурил он юношу, щурясь против света фонаря. – Лезут в самое пекло, не думая о последствиях, хватают людей по доносам, очертя голову… И даже не пытаются разобраться, кого хватают и почему, уверенные в своей правоте.

- Не надо заговаривать мне зубы, - спокойно ответил Эрнст-Хайнрих. – Я пришел предупредить, что должен перевезти вас в другое место. Сегодня. Сейчас. Хочу заручиться вашим словом, что вы не будете пытаться сопротивляться.

- Поразительная наивность! – воскликнул барон. Было непонятно, шутит он или нет. – Неужели вы полагаете, что я с удовольствием соглашусь? Поблагодарю за честь, облобызаю вам сапоги… Или что там делают те несчастные, которые попадают к вам в руки? Обещают отдать вам все имущество, чтобы их не пытали?

Эрнст-Хайнрих покраснел от возмущения, не найдя, что ответить.

- Ай-ай-ай, мой любезный друг, - от барона не укрылось его замешательство. – И как с такой тонкой кожей можно охотиться за еретиками? Быть может, вы еще падаете в обморок на допросах?

- Быть может, - сухо подтвердил Эрнст-Хайнрих; ему хотелось, чтобы барон замолчал. – Но мне нужен ваш ответ. Не тяните время.

- Мне скучно, - невпопад заявил барон. – Я не любитель предаваться созерцательной философии и наблюдать за крысиными трюками. Может быть, ваша увеселительная поездка в подвалы и развеселит меня. А, может, и нет. Может, веселей будет шугануть ваших людей.

Он будто играючи повел широкими плечами, и Эрнст-Хайнрих бросил взгляд на цепь, которая шла от ноги барона к стене. Барон фон Ринген заметил, куда он смотрит, и усмехнулся. Надо было отдать ему должное, держался он хорошо. Эрнст-Хайнрих на его месте вряд ли был способен на шутки.

- Я помолюсь за то, чтобы Господь просветил вас, - наконец промолвил он, поднимая фонарь выше. – Видит Бог, если бы вы согласились пойти мне навстречу, для всех было бы лучше.

- Я не бык, который покорно идет на бойню, - на этот раз фон Ринген говорил серьезно. Он встал, и ему пришлось пригнуться, чтобы не задевать за низкий потолок. Барон нежно взялся за прутья решетки, словно прикасался к женщине, а затем резко и крепко сжал их. Ладони у него были большие, костистые. –Если б я захотел, меня бы здесь уже не было. Но мне любопытно посмотреть, куда вас заведет самоуверенность и доверчивость.

Он был похож на неожиданно ожившую гору, на дикого зверя, который вдруг почуял свою силу, но Эрнст-Хайнрих не отступил назад.

- Не стоит угрожать, - сказал он. – Мне хотелось облегчить нам обоим жизнь и обойтись без лишних забот.

Барон усмехнулся, прижавшись к решетке щекой, и на его коже неожиданно проступил след от старого шрама.

- Что ж, почему бы и не продлить представление? Когда вы проиграете, я потребую с вас… - барон задумчиво взглянул на Эрнста-Хайнриха, будто решал, что ему нужней: его голова или кошелек, - …пару бутылок хорошего французского вина по моему вкусу. Вы ведь вряд ли пьете вино, юноша? Воздержание, трезвость, смирение, не так ли? Хотя со смирением у вас, похоже, не так уж хорошо.

- С чего вы взяли? – спросил Эрнст-Хайнрих, оторопевший от такой перемены разговора.

- На лице написано, - совершенно серьезно отозвался барон. – Ладно, к черту светские беседы. Вы будете меня связывать или как? Учтите, я терпеть не могу, когда у меня затекают руки, и меня злит, когда всякая чернь начинает пытаться показать свое превосходство.

Эрнст-Хайнрих сморгнул. Барон фон Ринген, хозяин усадьбы в горах, человек, прошедший через войну протестантов и католиков, известный по слухам своей угрюмостью и нелюдимостью, о котором в доносе было написано, что он еретик, оборотень и убийца, явно подшучивал над ним. Это было столь неожиданно, что он окончательно растерялся.

- Благодарю за ваше решение, - наконец сказал он. Не хватало только расшаркиваний и поклонов. – Даю слово, я подойду к вашему делу беспристрастно и справедливо.

- Там будет видно, - загадочно ответил барон и отстранился.

Его покорность настораживала, но Эрнст-Хайнрих решил поменьше об этом думать, чтобы не отвлекаться от более важных дел. Он поручил заключенного своим помощникам, наказав присматривать за ним в оба, но при этом не злить его и обращаться повежливей. Они уже были наслышаны про необыкновенную силу фон Рингена, поэтому приказание их не обрадовало, однако возражать никто не посмел: потерять хорошие деньги было страшней, чем потерять здоровье. Эрнст-Хайнрих, проследив, как барон с кротким видом позволяет связать себя, вновь отправился наверх, чтобы забрать оружие и плащ. Кто знает, с кем придется встретиться по пути?

***

Он как раз пересчитывал деньги, которые у него были с собой, когда в узкую и высокую дверь недовольно и резко постучали кулаком. Быстрым движением Эрнст-Хайнрих смахнул деньги в кожаный мешочек и спрятал его за поясом.

- Не заперто, - отозвался он, исподлобья глядя на дверь.

Та отворилась, когда он еще не успел договорить, и в комнату деревянным шагом вошел человек с вытянутым и темным лицом; левая щека у него была испещрена следами от дроби. Левый глаз у него заметно подрагивал, и время от времени вся левая часть его лица непроизвольно передергивалась, отчего казалось, будто он вечно чем-то недоволен. Это был капитан местной стражи, и он уставился на Эрнста-Хайнриха с такой неприязнью, словно хотел заживо замуровать его в ближайшей стене.

- Тут у вас есть заключенный, - с отвращением проговорил капитан, и его рот на секунду исказился. – Мне он нужен. Потрудитесь его освободить.

- В тюрьме много заключенных.

- Не притворяйтесь болваном. Вы знаете, о ком я говорю.

- Я не могу его отдать, - Эрнст-Хайнрих поднялся, чтобы не смотреть на гостя снизу вверх. За его спиной маячили хмурые солдаты. – Он принадлежит не мне.

- Разумеется. Он подданный кайзера.

Эрнст-Хайнрих смерил его взглядом, заложил руки за спину и подошел к приоткрытому окну, из которого тянуло явственным запахом нечистот. Внизу он увидел черную карету и нанятого им кучера, которого как раз в этот миг стаскивали с подножки солдаты. Кучер запрокинул бледное лицо, похожее на кусок сырого теста, не пытаясь отбиваться. Глаза у него расширились, как две больших монеты. Один из солдат поднял голову, и Эрнст-Хайнрих предусмотрительно отступил на шаг. Капитан следил за ним со своей неприятной полубольной усмешкой.

- И кайзер требует отпустить его, - закончил капитан, опять дернув щекой.