Хлеб печали

Разбойники смешались, и на мгновение показалось, будто они превратились в стадо овец – так они отпрянули, сбившись в кучу. Эрнст-Хайнрих чуть не выронил шпагу из рук; он еще не встречал волков, которые добровольно выходили бы к людям, там, где пахло порохом и железом. Зверь не остановился и клубком бросился на ближайшего к нему человека. Мощные челюсти сомкнулись на горле несчастного, и Эрнст-Хайнрих с отвращением услышал, как в горле у того что-то булькает, а затем раздался неприятный звук ломающихся костей. «Пресвятая Мария, - суматошно подумал он, - а я и не слышал, чтобы здесь водился волк-людоед».

Для разбойников этого оказалось чересчур, они дрогнули, а затем ринулись прочь, не разбирая дороги, оставив умирающего на дороге. Первым бежал стенающий, стирая на ходу кровь с лица; она заливала ему глаза, и он спотыкался на каждой кочке. В конце концов он растянулся в пыли, получил пинок под зад и неловко побежал на четвереньках, слепо мотаясь из стороны в сторону.

Отступать было некуда. Они стояли на краю дороги, и позади была канава, в которой шныряли головастики. Эрнст-Хайнрих не двигался, глядя на зверя, который замер с окровавленной мордой, наступив лапой на грудь убитому.

- У вас есть что-нибудь, чем можно пугнуть его? –едва шевеля губами спросил Эрнст-Хайнрих у наставника. – Он один, может быть, уйдет.

Вместо ответа учитель ткнул ему в плечо табакеркой, и Эрнст-Хайнрих успел даже изумиться, почему тот носит при себе табак. Табакерка щелкнула, открываясь; не опуская оружия и не отводя взгляда от волка, Эрнст-Хайнрих запустил пальцы свободной руки внутрь.

- Пошел прочь отсюда! – гаркнул он, заулюлюкал и бросил в волка табаком, стараясь встать к ветру так, чтобы табак попал ему прямо в морду. Волк отпрянул, отряхнулся, чихнул и так презрительно поглядел на Эрнста-Хайнриха, что тот прямо опешил – столько человеческого чувства было в этом взгляде. Столь же презрительно он развернулся, нисколько не испугавшись и не убыстрив шагу, потрусил назад в лес.

- Господи помилуй, - пробормотал Эрнст-Хайнрих, опуская шпагу. – Это какое-то колдовство…

- Наставник, мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть, - не к месту процитировал учитель. – Боюсь, это не колдовство.

Эрнст-Хайнрих растерянно поднес руку к лицу, чтобы пригладить волосы, и у него немедленно заслезились глаза – в табакерке был не табак, а какая-то гремучая смесь, от которой хотелось немедленно убежать подальше.

Они собрали пожитки из растерзанной кареты и оттащили тело разбойника на край дороги. Слуга и кучер были еще живы, хоть и тяжело ранены; кучер на свою беду оказался на пути у спасавших свою жизнь, поэтому на его лице краснел грязный след от сапога. Он едва ворочал глазами и пал духом, когда увидел разбитую карету – увещевания наставника, что ему заплатят, казалось, его отнюдь не утешили. Эрнст-Хайнрих перевязал слугу, обломив арбалетный болт – вынуть его он не решился, чтобы несчастный не отдал Богу душу раньше времени, - и взвалил его себе на спину, вместе с частью вещей учителя. Даст Господь, и они найдут убежавших лошадей, тогда будет легче.

Они оставили слугу и кучера в ближайшей деревне и коротко рассказали о том, что случилось и что на дороге лежит мертвец, которого надо похоронить. Известие о волке-людоеде отнюдь не встревожило сонного старосту, который то и дело чесал себе живот. Казалось, это занятие увлекает его куда как больше, чем слушать байки про волков.

- Волки-то у нас редко встречаются, всех перебили, - заметил он под конец рассказа. – Разве только забрел какой-нибудь с гор. А, может, это и не волк вовсе, нечисти там всякой тоже предостаточно, - староста перекрестился и, не меняя набожного выражения, опять полез под нечистую куртешку, чтобы почесаться.

Эрнст-Хайнрих взглянул на спокойное лицо наставника. Тот благосклонно и рассеянно улыбался.

- У нас тут всякое творится, - разошелся вдруг староста, поощренный молчанием. – Слыханное ли дело, живем в безбожные времена, аккурат почти перед концом света! Мы люди маленькие, нам бы кусочек земли и хороший урожай, а тут то разбойники орудуют, то какой-нибудь почтенный господин рыцарь вдруг в помрачение ума впадет и начнет с нас требовать налоги заплатить дважды, то вербовщики вдруг всех способных держать плуг к себе забирают… Вот теперь Бог на нас гневается, второй год уже дела идут плохо, верно, и в самом деле нечисть какая завелась. Знать бы где, да выкурить бы ее.

- Попроси совета у священника, - сказал Эрнст-Хайнрих. – Он успокоит твои печали.

- И возьми вот это, - добавил наставник, и на свет появились две золотые монеты. Староста замер с открытым ртом, а затем собрался было повалиться на колени, но наставник отрицательно помотал головой.

- Зачем вы дали ему деньги? – вполголоса спросил Эрнст-Хайнрих, как только они остались одни ждать обеда. – Ведь священное писание учит, что деньги – зло.

- Не деньги, а любовь к ним, - поправил учитель. – Нельзя пройти мимо голодного, не подав ему хлеба.

- Мхм, - протянул в нос Эрнст-Хайнрих, не готовый согласиться с таким сравнением, но наставник не стал его разубеждать.

Паук сплел паутинку в оконном переплете, и на ней дрожали капли недавнего дождя, в которых дробился солнечный свет. Он дрогнул; хлопнула дверь, и на пороге появился барон фон Ринген в темном плаще и широкополой шляпе со скромной застежкой сбоку. Он уже щеголял подвитыми усами и узкой, намасленной бородкой, и Эрнст-Хайнрих втайне позавидовал, что у некоторых людей волосы растут быстро. Чересчур быстро.

- Ну, я вас заждался и решил перехватить вас по дороге, - заметил барон вместо приветствия, сняв шляпу и отряхнув ее. – Что это тут говорят, будто вы попали в какую-то переделку? Какие-то волки, разбойники, мертвецы… - протянул он с какой-то самодовольной насмешкой, и Эрнсту-Хайнриху опять захотелось его ударить. И как, спрашивается, ему изображать из себя верного телохранителя и слугу? – Поистине, интереснейшая у вас жизнь, друзья мои!

- Ничего интересного, - холодно ответил он. Главное: оставаться спокойным. – Сплошная рутина.

- Действительно, - охотно согласился барон. – Я и не подумал, что человек, который ловит ведьм и сажает людей в подвалы, обречен на подобные события. Немало людей, вроде доброго капитана, жаждут вашей крови! Я представляю вас лет через десять – высокомерный мрачный тип, покрытый шрамами, который сжег людей больше, чем все пожары в столице! Да уж, невелика будет удача встретиться с вами лицом к лицу на узкой дорожке.

- Благодарю, - еще холодней ответил Эрнст-Хайнрих. Картина, нарисованная бароном, ему вовсе не понравилась, и он сам удивился отчего. Разве не этого он хотел, когда представлял свое будущее? Чего он вообще хотел, если не этого? Эта внезапная мысль вильнула хвостиком у него в голове и исчезла.

- Хватит, - оборвал их наставник. Он тоже смотрел на барона хмуро, и Эрнст-Хайнрих удивился этому.

- Разве вы не благодарны Господу за ваше чудесное спасение? – вкрадчиво спросил барон фон Ринген, но он уже больше не смеялся. Между ним и наставником происходила молчаливая борьба, где каждый не хотел уступать, зная о собственной правоте, но откуда она появилась и почему именно сейчас Эрнст-Хайнрих не знал.

- Я всегда возношу Ему хвалу. Но есть вещи, которых я принять не могу и не хочу.

- Даже если речь идет о вашей жизни? Не слишком ли это глупо?

- Мы уже говорили об этом однажды, - обронил наставник. – Но я не хочу ссориться сегодня. И не хочу, чтобы когда-нибудь нам пришлось выступить друг против друга. Вы знаете, как зыбко наше положение сегодня и как все меняется во мгновение ока. Поэтому будьте благоразумны.

«И придержите язык», - хотелось добавить Эрнсту-Хайнриху, но он промолчал из уважения к возрасту барона.

Тот насупился и покраснел, и по его лицу стало ясно, что у него явно было, чем и как возразить, но принесенный обед прервал спор, и Эрнст-Хайнрих с разочарованием понял, что сегодня у него вряд ли получится узнать, о чем идет речь. Есть они, однако, не стали, и барон велел положить еду с собой, на случай, если они все-таки проголодаются в дороге, пока будут улаживать дела.

В дом барона они попали лишь к вечеру, и добрая хозяйка, увидев, что они устали и измотались, сразу же приказала готовить постель для гостей. От нее не укрылась та натянутость, что сопровождала их весь день, но Анна фон Ринген не подала и виду, что что-то не так: она была мила и гостеприимна, и особенно была мила с Эрнстом-Хайнрихом, вероятно, желая загладить свою вину. Увы, от усталости ему сложно было ответить тем же, и он только молча принимал ее помощь. Ему бы хотелось еще раз увидеть дочь барона фон Рингена, но если та и была здесь, то не показывалась гостям на глаза. Впрочем, как только Эрнст-Хайнрих увидел постель – хорошую, чистую постель, без клопов и пауков, с бельем из тонкого льна, – все мысли выветрились из головы. Хотелось спать – тяжелым, непробудным сном без сновидений, суток трое, не меньше.

Разумеется, он проснулся через несколько часов, потому что уснул слишком рано, и организм, отвыкший от того, что его балуют, прогнал всякий сон. Какое-то время он бездумно лежал, глядя на отблески лунного света на балках потолка, но затем услышал какой-то шум за окном: кто-то напролом ломился сквозь кусты.

- Ч-черт, - явственно проговорил пьяный и молодой голос внизу. – Проклятая луна, несчастливая луна… Куда я уронил ключ?.. Вечно она исчезает в самые поганые ночи. Тсс, тихо, - сказал он сам себе. – А то услышат. Моя бы воля – я не вернулся бы сюда никогда. Проклятый дом. Несчастливый дом.

Эрнст-Хайнрих сел на кровати, заинтригованный словами незнакомца. Тот бормотал себе под нос дальше, разыскивая свой ключ, и его голос больше не казался таким уж пьяным.

- А, это ты, - неожиданно заговорил барон, и Эрнст-Хайнрих тихо подошел к окну и прислонился лбом к стеклу, чтобы лучше слышать их разговор. – Ходишь как вор вокруг дома. Где ты был? Твоя мать волновалась. Опять кутил в городе со всяким отребьем? Неужели нельзя приехать к ужину, уважить мать, а не миловаться с какой-нибудь шлюхой, пропивая свой крест? – Барон говорил устало и совсем не похоже на себя. Кажется, он задавал эти вопросы уже сотню раз, и сотню раз не получал ответа.

- Любое отребье лучше, чем вы, - огрызнулся юноша, немедленно ощетинившись. – Я люблю свою мать, но она сейчас в хлопотах о сестре, поэтому оставьте меня в покое и не указывайте, что мне делать.

- Молчать, щенок! – прогремел барон. – Я слишком мало тебя порол и теперь ты дерзишь мне направо и налево!

- Щенок! – воскликнул юноша и неожиданно захохотал. Нет, он все-таки был пьян. – Как вы точно определили мое благородное происхождение! Благодарствую за него, многоуважаемый отец! Я – никогда – не забываю - об этом.

- Прекрати, - с отвращением проговорил барон. – Если бы я мог, я никогда бы не… Я… - он смешался, явно не находя слов.

- Да-да, - с насмешливой болью поддержал его юноша. – Вы, конечно бы, не оставили мне такого наследства. Это я уже слышал. От вас, кто всегда говорил, что нет смысла сожалеть о содеянном. Вот и не сожалейте. Но и не пеняйте на то, что у других тоже есть свое мнение.

- Какое у тебя может быть мнение! – опять взвился барон. – Мальчишка и кутила! Я только и делаю, что плачу твои долги!

- А я вас об этом не прошу. Со своими долгами я разберусь сам. Но вот ваши – я предпочел бы, чтобы вы оставили их при себе.

Они замолчали, и Эрнст-Хайнрих ясно представил, как они стоят друг против друга – барон, весь в красных пятнах от злости, и его сын, не столь уж уверенный в своей правоте и оттого еще более нахальный.

- Если бы я мог, я б так и сделал, - неожиданно просто сказал барон фон Ринген. – Но послушай меня…

- Нет, нет, хватит! – поспешно оборвал его сын. - Я слышал это много раз, отец, и выше моих сил опять выслушивать ваши выдуманные оправдания. Избавьте меня от этого. Да, ни вы, ни я ничего не можем изменить, так зачем говорить об этом? Оставьте меня в покое и отпустите с миром.

Барон не ответил, и Эрнст-Хайнрих подумал, что он ушел. Юноша под окном еще несколько раз выругался, кляня несчастливую луну, и тоже замолк, по-видимому, так и не найдя свой ключ.

Сон окончательно ускользнул от Эрнста-Хайнриха, и он впервые слегка посочувствовал барону. Разговор о долгах, впрочем, заинтересовал его куда как больше, - скелет в шкафу, который фон Ринген, похоже хранил как зеницу ока, - чем бы это могло быть? «Если это не угрожает святой церкви, меня это не касается», - трижды произнес Эрнст-Хайнрих про себя, чтобы избавиться от греха любопытства, но искусителя трудно было изгнать.

Он помолился, встав на колени перед постелью, обращаясь к Христу с просьбой: «Пусть Твоя любовь царит в моем сердце, чтобы я думал, действовал и говорил только с щедростью и добротой к другим, не поддаваясь искушениям». После молитвы стало легче, но зато захотелось есть.

Эрнст-Хайнрих оделся и толкнул дверь. Она была незаперта, и его это порадовало: в некоторых домах хозяева из предосторожности запирали гостей в своих комнатах, не подозревая, насколько это выглядело странно для самих гостей. На лестнице он столкнулся с бароном, который поднимался со свечой наверх.

- Что это вы не спите? – недовольно спросил фон Ринген, рассматривая Эрнста-Хайнриха. Глаза у него были уставшими, но расстроенным он не выглядел.

- Готовлюсь к тому, чтобы стать вашим телохранителем, и охранять вас в любое время дня и ночи.

- До чего же дерзки нынешние мальчишки, - прогудел под нос барон, но вслух сказал другое: - Для этого не надо вскакивать на рассвете. Если же вы вдруг решили отслужить утреню, то на кухне есть вино – бочка стоит в углу, поодаль от очага, и хлеб. Его вы найдете в сундуке. Анна велит заворачивать его в полотенце, чтобы не зачерствел и не обветрился. Сундук не заперт – моим слугам можно доверять. Мяса же вы сейчас не едите?

- Воздерживаюсь, - согласился Эрнст-Хайнрих, которого покоробило высказывание про утреню.

- Воздерживаюсь, - передразнил его барон. – Не люблю людей, которые только и делают, что воздерживаются! Они тратят на это всю свою жизнь и так и не узнают ее. Ладно, ешьте что найдете, но не шумите. Я иду спать.

- Доброй ночи, - Эрнст-Хайнрих посторонился, чтобы пропустить его, и барон фон Ринген, фыркнув, величественно удалился наверх, забрав с собой свет.

Он прошел через темную гостиную и узкий коридор, растолкав слугу, который спал в каморке у дверей, завернувшись в плащ. Тот нехотя поднялся, потягиваясь и ворча, и раздул тлеющие в очаге угли, чтобы тут же завалиться спать назад. Эрнст-Хайнрих нашел хлеб в сундуке, о котором говорил барон, и срезал головку чеснока с косы, висевшей над дверями. Он подсолил ломоть ноздреватого серого хлеба, положил дольку чеснока в рот, чуть-чуть посмаковал острый вкус и быстро закусил его хлебом. К этому простому блюду все-таки не хватало сала или колбасы, но не успел Эрнст-Хайнрих упрекнуть себя за желание почревоугодничать, как в заднюю дверь постучали.

Дожевывая чеснок, он поднялся, на всякий случай прихватив кочергу, и отпер засов. За дверью стоял молодой человек примерно его лет, одетый ярко и дорого. Приподняв бровь, он изумленно взглянул на Эрнста-Хайнриха, на кочергу в его руках, а затем потеснил его и прошел внутрь, не снимая ладони с эфеса шпаги. От него сильно пахло вином и водкой.

Юноша сел на его место, не потрудившись объяснить, кто он такой и что делает. Вместо приветствия он жадно взял второй ломоть, который Эрнст-Хайнрих тоже приготовил для себя, разломил его на две части и тут же принялся поедать.

- Вина, - неразборчиво приказал он с набитым ртом.

- Я не знаю, где здесь вино, - возразил Эрнст-Хайнрих, и гость повернулся к нему, изумленно окидывая его взглядом с ног до головы. Он даже стал медленней жевать.

- Вот это да, - сказал он с пьяным восхищением, и Эрнст-Хайнрих тут же узнал его голос: это был сын барона. – Слыханное ли дело, слуга не знает, где вино! Вы все первым делом бежите к бочке, чтобы тайком полакомиться, пока хозяин не видит.

- Возможно, - согласился Эрнст-Хайнрих. – Но я гость, а не слуга. По крайней мере, пока.

- Гость? – сын барона опять высоко поднял бровь, словно Эрнст-Хайнрих сказал что-то крайне забавное. Похоже, это был его любимый жест. – Странный гость, который в одиночку полуночничает на кухне.

- Странный хозяин, который заходит в дом с черного хода, - парировал Эрнст-Хайнрих, сложив руки на груди.

- Уели, - засмеялся юноша. – Погодите-ка, мы что, знакомы, раз вы знаете, кто я? Память у меня в последнее время ни к черту, - Эрнст-Хайнрих слегка поморщился при упоминании черта, но сын барона этого не заметил. – Тогда приношу свои извинения. Я подумал было, что monpére опять сменил слуг. Он частенько это делает, чтобы никто не догадался, кто он такой.

- Такой?

- Угу. Я давно не заезжал в эту глушь. В большом городе жизнь бурлит, а здесь – стоячее болото, в которое как зайдешь, так вываляешься в грязи. Да вы садитесь, я сейчас растолкаю того бездельника, который должен был вам прислуживать, и он нальет нам вина, и мы выпьем за встречу. К счастью, на вино отец не скуп, не разбавляет.

Он снял перчатку и задумчиво потер костяшки пальцев, будто вспоминал о старой драке, и Эрнст-Хайнрих поспешил сказать ему:

- Я не пью неразбавленного.

- Нет? – бровь собеседника опять взлетела наверх. – Ну знаете ли, это никуда не годится.

Он решительно встал, слегка покачнувшись, снял с полки две большие деревянные кружки, в которые обычно наливали пиво, а не вино, и подошел к бочке, которая пряталась в полумраке. Неразборчиво бормоча под нос, юноша наполнил каждую кружку до краев и с гордостью поставил обе на стол.

- Извольте выпить, - сказал он холодно. – Из уважения ко мне! В конце концов, я сын хозяина этого дома, а вы находитесь под его крышей. Имею ли я право знать, с кем делю собственный кров?

- Разумеется, - согласился Эрнст-Хайнрих, все еще не садясь. – Меня зовут Эрнст-Хайнрих Лихте из Ашенбурга.

Он слегка изменил свою фамилию, чтобы не выдавать отца. Вряд ли тот бы обрадовался, если бы услышал, где и с кем коротает время его сын.

- Ашенбург? Это не там приковали какую-то девицу на цепь к кухонному столу и держали двадцать лет взаперти за то, что она крутила шашни с каким-то молодчиком?

- Боюсь, вы ошибаетесь, - вежливо возразил Эрнст-Хайнрих. Ашенбургом звалась их старая усадьба, и прадед когда-то присоединил это название к фамилии. Юноша фыркнул.

- Людвиг фон Ринген, - представился он и нетерпеливо указал на табурет рядом с собой. – Извольте сесть – теперь ваша честь нисколечко не пострадает от питья с незнакомцами.

Эрнст-Хайнрих помедлил, но послушался. Как только они сели, Людвиг фон Ринген первым делом присосался к кружке и залпом выпил половину.

- Хорошо! – воскликнул он, вытирая мокрые губы. – Итак, господин Лихте из Ашенбурга, какими же судьбами вы столкнулись с моим драгоценнейшим из драгоценных, как говорят у турок, предком?

- Все очень просто, - Эрнст-Хайнрих взял кружку, но тут же поставил ее назад. – Он попросил меня охранять его.

- Он? Охранять? Вас? – Людвиг фон Ринген недоверчиво заглянул ему в лицо. – Старый волк потерял зубы, раз начал нанимать телохранителей? Вот это новость! Он сказал вам, зачем ему понадобился телохранитель?

- Не имею ни малейшего понятия.

Сын барона вглядывался в него еще с полминуты, а затем отстранился.

- На вашем месте я бы отказался, - с некоторым пренебрежением сказал он. – Да и вообще не связывался бы с нашей семейкой. Бежал бы куда глаза глядят. Я вот все пытаюсь убежать, - внезапно сказал он и опрокинул остатки вина. – Да эту поганую кровь никуда не денешь.

Эрнст-Хайнрих промолчал, ожидая продолжения, и не ошибся.

- Из-за таких, как он, Господь когда-то стер с лица земли род человеческий, - с твердой убежденностью сказал Людвиг фон Ринген. – Из-за таких, как я. Он бесчестный убийца и грешник, и я не понимаю, почему моя мать осталась с ним, когда узнала о нем правду… Знаете, что я вам скажу? Если бы кто-нибудь убил моего отца, я бы не смог его осудить. Разве что предпочел, чтоб этот человек убил и меня, чтобы убрать даже память о нас.

- Молитесь, чтобы Господь вас вразумил, - ответил ему Эрнст-Хайнрих. – Вы не должны допускать подобных мыслей. Они ввергнут вас во грех.

- Не будьте святошей. Если б вы могли оказаться в моей шкуре!.. – Людвиг фон Ринген впал в пьяную тоску, и его взгляд заволокло винной дымкой. – Налейте мне кружечку, и я скажу вам кое-что еще.

Эрнст-Хайнрих послушался. Он нацедил вина – кран у бочки неожиданно оказался завернут так туго, что ему пришлось попотеть, чтобы открыть его. Когда Эрнст-Хайнрих поставил вино перед сыном барона, тот окунул туда указательный палец и лениво облизал его.

- Нас с ним надо бояться, господин Лихте, раз вы теперь в телохранителях у старого волка, - сказал Людвиг фон Ринген очень тихо, уткнувшись в свою кружку. – Одна ночь или один день, опять эта луна, жажда крови и безумие, и перед вами будет настоящий зверь, готовый убивать. Я видел его вчера, когда он смывал кровь со своего подбородка… И вчера же волк задрал неподалеку какого-то разбойника. Волк! Трусливейший из зверей! Если бы ваш отец был волком, господин Лихте? Как бы вы жили с тем, что однажды лишитесь разума и обратитесь в зверя, потому что произошли от его семени? Я не могу пойти на войну, не могу ухаживать за достойными девицами, потому что меня снедает страх. Пусть не сегодня и не завтра, но мне не избежать такой судьбы.

- Вам надо проспаться, - заметил Эрнст-Хайнрих. Внутри себя он кричал изо всех сил от изумления и отчаяния: все сложилось воедино, хотя он не мог – и не хотел – верить в это. Оборотней не существовало, не могло существовать, но он сам видел волка, который убил разбойника. Он видел, что наставник сердит на барона, и наставник знал секрет этого человека. Он собственными глазами читал донос, в котором говорилось, что барон фон Ринген – оборотень.

- Мне нужно не просыпаться никогда, - пьяно заметил Людвиг фон Ринген. Он допил свое вино и подвинул к себе кружку Эрнста-Хайнриха, но одолел только половину и теперь клевал носом. Эрнст-Хайнрих потряс его за плечо.

- Ну-ка, поднимайтесь, - сказал он. – Я отнесу вас наверх.

- Я сам, - запротестовал юноша, но он никак не мог подняться с табуретки, тяжело опускаясь назад. Наконец он уцепился за шею Эрнста-Хайнриха, обняв его, как давно потерянного брата, и, тяжело дыша на него вином, пробормотал:

- Запомните мои слова… Бегите отсюда.

- Потому что ваш отец оборотень?

Людвиг фон Ринген не ответил, тяжело повиснув на нем, и Эрнст-Хайнрих затащил его на второй этаж, потревожив по дороге слугу, чтобы открыл дверь и приготовил постель. Когда он стаскивал с баронского сына сапоги, чтобы выставить их за дверь, юноша приоткрыл глаза и сказал пьяным и сонным голосом:

- Да.