Второй контакт (Колонизация — 1)

“Да, пилот шаттла”, - ответил мужчина на земле, - “за исключением зимы, и тогда она белая от замерзшей воды, падающей с неба хлопьями, похожими на сброшенную кожу. Вы не поверите, как здесь может быть холодно”.

Нессереф вообще не поверил бы мужчине, если бы инструктор не рассказал о том, каким ужасным может быть климат на Тосев-3. Она все еще находила пейзаж странным и неестественным; она привыкла к камням и грязи с редкой растительностью, а не наоборот. Теперь она тоже видела здания, некоторые из которых представляли собой утилитарные кубы и блоки, любимые Расой, другие были абсурдно богато украшены. Зачем кому-то понадобилось строить подобное? она задавалась вопросом. Она также заметила небольшие здания, крытые не металлом, бетоном или даже камнем, а чем-то похожим на сухую траву. Как мог вид, который использовал такие примитивные строительные материалы, выжить на поверхности своей планеты?

Не получив вразумительного ответа, она посмотрела на приборы, снова готовая использовать ручное управление, если посадочные опоры шаттла не выдвинутся или если ракета не сработает в нужный момент. Такой аварийной ситуации не возникло. Опять же, она его не ожидала. Но готовность никогда не пропадала даром.

Пламя брызнуло на бетон посадочной площадки, затем погасло, когда компьютер отключил ракетный двигатель. На мониторе было видно, как люди выкатывают посадочную рампу к шаттлу, чтобы он мог спуститься. Нет, они не были людьми; они были тосевитами. Они выглядели как на видео, которые она изучала: слишком прямые, слишком большие, задрапированные тканями, чтобы сохранить тепло тела даже в то, что, очевидно, было в более теплое время года. У некоторых из них были волосы - это навело ее на мысль о грибке - по всему их тупому круглому лицу, у других только на макушке. Рядом с самцом Расы, трусящим рядом с ними, они напомнили ей о плохо сочлененных игрушках для детенышей.

С тихим лязгом верхний конец трапа задел борт шаттла. Нессереф открыл внешнюю дверь, затем зашипел, когда внутрь ворвался холодный воздух. Она снова зашипела, когда воздух коснулся обонятельных рецепторов на ее языке; он пах дымом и нес в себе всевозможные другие запахи, которые она никогда раньше не нюхала.

Она сбежала по трапу. “Я приветствую тебя, превосходящая женщина”, - сказал мужчина, ожидающий внизу. Выразительно кашлянув, он добавил: “Странно видеть новое лицо в этих краях вместо той же банды мужчин”.

“Да, я полагаю, что так и должно быть”, - сказала Нессереф. Ее глазные башенки поворачивались то в одну, то в другую сторону, когда она пыталась охватить как можно больше этой части этого нового мира. “Но тогда весь Тосев-3 какой-то странный, не так ли?”

“Так и есть”. Мужчина еще раз выразительно кашлянул. “Большой Уродец, вот, Большой Уродец сказал бы: ‘Рад видеть новое лицо’. Клянусь Императором” - он опустил глаза - “они действительно так думают”.

Дрожь Нессереф имела лишь небольшое отношение к неприятной погоде. “Инопланетяне”, - сказала она. “Как ты можешь жить среди них?”

“Это нелегко”, - ответил мужчина. “Я полагаю, некоторые из нас даже начали думать так, как думают они, больше, чем кто-либо прямо из дома мог бы себе представить. Нам пришлось. Многие из тех, кто не смог, мертвы. Но у Тосев-3 есть свои компенсации. Например, есть джинджер.”

“Что такое джинджер?” Спросила Нессереф. Этого не было на брифинге.

“Хорошая штука”, - сказал мужчина. “Я дам вам флакон. Вы можете забрать его с собой, когда доставите эти разведданные на орбиту. Мы не хотим передавать его, даже зашифрованным, из страха, что Большие Уроды взломают шифрование. Они делали это раньше и причинили нам боль, делая это ”.

“Они действительно настолько плохие?” Спросила Нессереф.

“Нет”, - сказал ей мужчина. “На самом деле, они хуже”.

Дэвид Голдфарб возражал против того, чтобы его разместили в Белфасте, меньше, чем могло бы быть у многих людей. Из того, что он видел, даже мужчины, привезенные из Англии, вскоре имели тенденцию разделяться по религиозному признаку, протестанты выступали против католиков в затяжных спорах, которые иногда перерастали в драки. Будучи евреем, он был невосприимчив к такого рода давлению.

Учитывая все обстоятельства, евреи довольно хорошо ладили в Белфасте. Каждая фракция здесь презирала другую настолько основательно, что у нее было мало энергии, чтобы тратить ее на какую-либо другую ненависть. Ни католики, ни протестанты не доставляли Наоми и детям хлопот, когда они выходили из квартиры женатых офицеров за покупками.

Вращающееся кресло Голдфарба скрипнуло, когда он откинулся в нем. “Первый шаттл из колонизационного флота, который мы выследили”, - отметил он.

“Совершенно верно, лейтенант авиации”, - ответил сержант Джек Макдауэлл. Если шотландцу и не нравилось служить под началом еврея, у которого на редкость отсутствовал культурный акцент, он был достаточно опытен, чтобы скрыть этот факт. “Хотя и не будет последним”.

“Нет”. Гольдфарб сам был ветераном, проведя всю свою сознательную жизнь в королевских ВВС. “Не тот мир, который мы представляли, не так ли?”

“Не половина, это не так”, - печально согласился Макдауэлл. Он вытащил пачку "Честерфилдс" из нагрудного кармана, сунул одну в рот и закурил. Протягивая пачку Гольдфарбу, он спросил: “Хотите сигарету, сэр?”

“Спасибо”. Голдфарб наклонился вперед, чтобы прикурить от той, что уже была у Макдауэлла. Он затянулся, затем выпустил неровное кольцо дыма. После очередной затяжки он вздохнул. “Не очень-то вкусно, не так ли?”

“Очень правильно, что этого не происходит”, - сказал Макдауэлл еще более печально, чем раньше. Он тоже вздохнул. “Не очень-то вкусная марка Yanky going. Когда ты закурил ”Плейерс", клянусь Богом, ты знал, что сигарета попала тебе в лицо ".

“Это правда”. Гольдфарб кашлянул от приятных воспоминаний. “Это конец Империи, вот что это такое”. Фраза приобрела скорбное звучание в Британии после того, как ящеры оккупировали большую часть того, что когда-то было крупнейшей империей на лице Земли. Отрезанные от большей части табака, который они употребляли, британские производители сигарет разорялись один за другим.

Длинное, худое, румяное лицо Макдауэлла стало еще более кислым, чем обычно. “Это конец Империи. И знаете, что в этом самое худшее?” Он подождал, пока Гольдфарб покачает головой, затем продолжил: “Хуже всего, сэр, то, что молодежь, которая выросла с тех пор, как пришли кровавые ящеры, им все равно. Для них не имеет значения, что нас отбросили на пару маленьких островов. Все, что они хотят делать, это валяться и пить пиво, спросите вы меня ”.

“Они не знают ничего лучшего”, - ответил Гольдфарб. “Это то, к чему они привыкли. Они не помнят, как все было. Они не помнят, как мы удерживали нацистов от вторжения к нам и как мы победили ящеров, когда они это сделали ”.

Макдауэлл свирепо затушил свою безвкусную американскую сигарету и сказал: “И теперь мы на пособии как у янки, так и у нацистов. Будь я проклят, если наполовину не желаю, чтобы ящеры все-таки победили нас. Лучше падать, раскачиваясь, чем проваливаться в грязь по дюйму за раз, черт возьми.”

“Что-то в этом есть”, - сказал Гольдфарб, который презирал зависимость от Великого германского рейха, в которую была вынуждена попасть Британия, лишенная своих колоний. “Я предупредил пилота шаттла о нацистах. С тех пор я не слышал никаких криков, так что, я полагаю, он благополучно приземлился в Польше”.

Макдауэлл ухмыльнулся. “Это был шаттл колонизационного флота. Откуда вы знаете, что им управляла не леди-Ящерица?”

“Я не знаю”, - признался Гольдфарб, моргая. “Мне это даже в голову не приходило”. Он пожал плечами. “Это не имеет большого значения, ни для меня, ни для Ящериц тоже. Если у их самок не сезон, самцы не заботятся о том, чтобы гоняться за юбкой, бедняги ”.

“Я бы заплатил пять фунтов, чтобы увидеть леди-ящерицу в юбке”, - сказал Макдауэлл.

“Если подумать, я бы тоже так поступил”, - ответил Гольдфарб со смешком. Он встал на ноги и потянулся. “Спасибо за сигарету”.

“В любое время, лейтенант авиации”, - сказал Макдауэлл. “Я вытянул из вас больше, чем вы когда-либо вытягивали из меня”.

Гольдфарб снова пожал плечами. Еврей, получивший репутацию скупердяя, в эти дни оказался в еще более горячей воде, чем за поколение до этого. Британия не разделяла безумств рейха на Континенте, но некоторые взгляды нацистов передались ей, особенно в Англии. Это была еще одна причина, по которой Гольдфарб не возражал против назначения в Северную Ирландию.

Он вышел на водянистый солнечный свет. Белфаст редко получал что-либо другое. Параболические радарные тарелки сканировали все направления. Они были намного меньше и намного мощнее, чем наборы, которые он обслуживал во время Битвы за Британию и во время прибытия Ящеров - пока инопланетяне не уничтожили эти наборы. Некоторые улучшения, несомненно, произошли бы с течением времени, независимо от того, приземлились ли Ящеры на Землю. Но захваченное оборудование и обучающие диски, воспроизводимые тем, что они называли skelkwank light, продвинули человеческую технологию далеко вперед, туда, где это было бы в противном случае.

Мимо Голдфарба прошла пара офицеров королевских ВВС. Он вытянулся по стойке смирно и отдал честь; они оба были выше его по званию. Один из них говорил: “- Раз они все вышли из строя, мы вернем большую часть...”

Ответив на приветствие Гольдфарба, тот заговорил с элегантным оксонийским акцентом: “Ну-ну, старина, разве ты не знаешь?” Его взгляд скользнул по Голдфарбу, как будто лейтенант авиации был пылинкой на его лацкане.

Оба офицера замолчали, пока Гольдфарб не оказался вне пределов слышимости. Он продолжил свой путь, тихо кипя от злости. Слишком много офицеров в эти дни давали ему перчатку, потому что он был евреем. Он тоже ничего не мог с этим поделать - или, скорее, мог, но все, что он делал, скорее всего, ухудшало ситуацию. Антисемитизм продолжал доноситься через Канал, как дурной запах. То, что Генрих Гиммлер казался таким спокойным и рациональным по этому поводу, а не разглагольствовал, как Гитлер, только делало это более привлекательным для аристократичного англичанина школы чопорности.

“Что они думают?” Пробормотал Гольдфарб. “Я должен встать на колени и поблагодарить их за привилегию спасти их бекон” - американская фраза, вполне уместная, если не кошерная - “от ящериц? Чертовски маловероятно!”

Проблема была в том, что слишком многие из них думали именно так. Он знал, что его шансы стать командиром эскадрильи были примерно такими же хорошими, как у Британии шансы отбить Индию у ящеров. Если бы у него не было послужного списка, намного превосходящего послужной список его конкурентов, и если бы на его стороне не было нескольких парней в те дни, когда для того, чтобы быть на стороне евреев, не требовалось экстраординарного морального мужества, - он вообще никогда бы не стал офицером.

Впрочем, он им стал. Если этим заносчивым медным шляпам это не понравилось, то тем хуже для них. Он задавался вопросом, какой разговор они сочли неподходящим для его нежных ушей. Он никогда не узнает. Он также не стал бы терять сон из-за этого. Если бы он терял сон из-за каждой мелочи, он бы лежал без сна каждую ночь.

Люди на улицах Белфаста не спускали с него глаз, когда он направлялся к своему дому. Он не был похож ни на англичанина, ни на ирландца, ни даже на шотландца; его волосы были слишком вьющимися и не того оттенка каштанового в придачу, в то время как на его лице был отчетливо виден иудейский нос. Сказал, что зачесался нос. Он почесал его. Предполагалось, что зудящий нос был признаком того, что он поцелует дурочку.

Когда он вернулся домой, он отвесил Наоми крепкую оплеуху. Возможно, она была дурой, выйдя за него замуж много лет назад. Ее семья выбралась из Германии, пока некоторые евреи еще могли; его семья бежала от польских погромов перед Первой мировой войной. Но она не смотрела на него свысока, и они оставались настолько счастливы, насколько два человека могли разумно ожидать в этом нестабильном мире.

“Что нового?” - спросила она по-английски с легким акцентом, хотя жила в Британии с подросткового возраста.

Он рассказал ей о шаттле колонизационного флота и о предупреждении, которое он смог передать. Затем он вздохнул. “Это ни к чему хорошему не приведет. Ящеры из колонизационного флота не отличат нацистов от ожерелий.”

“Ты сделал, что мог”, - сказала Наоми и добавила выразительный кашель.

Гольдфарб рассмеялся. “Вы заразились этим от наших детей, ” сурово сказал он, “ а они заразились этим по радио и телевизору”.

“И радио, и телик подхватили это от ящеров - может быть, мы постепенно становимся частью их Империи”, - ответила его жена. “И, говоря о таких вещах, у вас есть письмо от вашего двоюродного брата из Палестины”.

“От Мойше?” Сказал Гольдфарб с радостным удивлением. “Не получал от него известий пару месяцев. Что он может сказать?”

“Я не знаю - я не открывала его”, - сказала Наоми. Это была стандартная практика в семье Голдфарб: никто никогда не открывал почту, адресованную кому-то другому. “Вот, я достану это для тебя”. Он наблюдал, как она подошла к буфету - наблюдала с благодарностью, поскольку юбки в этом году были короткими - и взяла письмо с хрустального блюда, стоявшего там. Она вернула это ему.

На нем не было марки, но была клейкая этикетка, покрытая закорючками в виде ящерицы. Мойше Русси написал имя и адрес Гольдфарба латинским алфавитом, но письмо внутри конверта было на идише. Дорогой кузен Дэвид, написал он, я надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии, поскольку все они здесь, в Иерусалиме. Реувен только что сдал экзамены за этот семестр в медицинской школе. Насколько больше он знает о том, как работает организм, чем я в его возрасте! Конечно, он знал бы больше, если бы Ящерицы не пришли, но он знает даже больше, чем мог бы знать в противном случае, потому что они пришли. Они понимают жизнь на молекулярном уровне, которого нам не достичь за несколько поколений.