Второй контакт (Колонизация — 1)

Теперь две тысячи лет казались просто мгновением ока. Империя ящеров существовала более пятидесяти тысяч лет, с тех времен, когда люди жили в пещерах и ссорились с медведями, которые хотели сделать то же самое. Ящеры присоединили Работевов и Халлесси к своей Империи еще до того, как люди научились читать и выращивать зерновые культуры. Две тысячи лет назад они уже некоторое время подумывали о завоевании Земли.

На фоне огромного размаха истории Ящеров, что такое пара тысяч лет? Почему Бог решил уделить внимание Земле в течение ограниченного промежутка времени и проигнорировал миры Империи? Это были вопросы, которые заставили раввинов рвать на себе волосы и таскать друг друга за бороды.

Рувим усмехнулся. “Ящерицам следовало двигаться быстрее, хоть раз в их чешуйчатой жизни”, - пробормотал он. Если бы они просто послали флот завоевателей, не утруждая себя размышлениями, разведкой и планированием, они бы разнесли Римскую империю в пух и прах, и Земля вошла бы в состав Империи без боя.

Но этого не произошло. И поэтому, хотя ящеры оккупировали Палестину, они контролировали здесь меньше, чем им хотелось бы. Свобода продолжала распространяться почти у них под носом. Недостаточно мужчин бродило по сельской местности, чтобы было иначе. Евреи заинтригованы Советским Союзом. Арабы заинтригованы Советским Союзом и Рейхом. И евреи, и арабы заинтригованы с британцами и американцами. И, для пущей убедительности, евреи и арабы заинтригованы друг с другом - и с Ящерами.

Не без гордости Рувим прошел через вестибюль Российского медицинского колледжа, который располагался в квадратном здании, построенном в стиле ящериц, немного западнее подножия Храмовой горы. Колледж был назван в честь его отца, первого человека, который попросил Ящеров о привилегии изучать то, что они знали и о чем даже не подозревали лучшие земные врачи.

На протяжении большей части нынешнего поколения талантливые студенты-медики стекались сюда со всего мира, чтобы научиться тому, чего они больше нигде не могли получить в полной мере. Рувим также испытывал нечто большее, чем просто гордость за то, что ему позволили учиться здесь, поскольку у Ящеров не было фаворитов, они выбирали тех, кого принимали через изнурительные экзамены. Евреи и арабы учились бок о бок, вместе с мужчинами и несколькими женщинами из Индии, Южной Америки, Южной Африки и других стран, которыми правили Ящеры, а также из независимых государств мира.

Когда он скользнул на свое место в классе генетики, Рувим кивнул своим сокурсникам. “Доброе утро, Торкил”, - прошептал он. “Доброе утро, Пабло. Доброе утро, Джейн. Привет, Ибрагим”. Между собой студенты говорили по-английски больше, чем на любом другом человеческом языке.

Вошел инструктор, военный врач-ящер по имени Шпаака. Вместе с остальными людьми Рувим поднялся на ноги, склонился в позе уважения, максимально приближенной к позе ящериц, насколько позволяло его телосложение, и хором произнес: “Я приветствую вас, превосходящий сэр”.

“Я приветствую вас”, - сказал Шпаака. Он достаточно понимал по-английски, чтобы отпускать сардонические комментарии, когда ловил, что его ученики-люди шепчутся на нем. Но язык ящеров был языком обучения. В нем были технические термины, необходимые ему, чтобы донести свою точку зрения; английский и другие земные языки позаимствовали многие из них. Его глазные башенки поворачивались взад и вперед. “У вас есть какие-либо вопросы по тому, что мы обсуждали вчера, прежде чем мы начнем?” Он указал. “Джейн Арчибальд?”

“Я благодарю вас, превосходящий сэр”, - сказала австралийская девушка. “При использовании вируса для переноса измененного гена в клетку, каков наилучший способ подавить иммунный ответ организма, чтобы гарантировать, что ген действительно попадет по назначению?”

“Кажется, у вашего вида это несколько отличается от моего, ” ответил лектор, “ и это также ведет к сегодняшней теме. Возможно, было бы лучше, если бы я просто продолжил”. Он продолжил делать именно это.

Когда отец Реувена учился у Ящеров, они вообще не хотели останавливаться для вопросов; это было не в их стиле общения между собой. За эти годы они в какой-то степени адаптировались, как и люди. Ни у кого никогда не хватало смелости поблагодарить их за адаптацию; если бы они сознательно осознавали, что делают это, они могли бы остановиться. Они не одобряли никаких изменений.

Реувен делал пометки. Шпаака был четким, хорошо организованным лектором; ясность и организованность были достоинствами ящерицы. Самец знал свой материал вдоль и поперек. У него также был на большом обзорном экране позади него обучающий инструмент, которому позавидовал бы любой инструктор-человек. Он показывал то, о чем он говорил, в цвете и в трех измерениях. Видеть - значит не просто верить. Это тоже было понимание.

Лабораторная работа подразумевала переключение между метрической системой и той, которую использовали Ящерицы, которая также была основана на десятичной степени, но использовала разные базовые величины для всего, кроме температуры. Последовали новые лекции по фармакологии и биохимии. Ящеры не преподавали хирургию, у них не было достаточного опыта общения с людьми, чтобы быть уверенными в результате.

К концу дня у Реувена было ощущение, что мозг разбит вдребезги, как это бывало к концу почти каждого дня. Он потряс рукой, чтобы избавиться от писательской судороги. “Теперь я могу идти домой и учиться”, - сказал он. “Я так рад жить захватывающей жизнью студента - каждый вечер вечеринки”. Он закатил глаза, чтобы показать, насколько серьезно, по его мнению, все это воспримут.

Он услышал несколько усталых стонов от своих одноклассников. Джейн Арчибальд тоже закатила глаза и сказала: “По крайней мере, у тебя есть дом, к которому можно пойти, Рувим. Лучше, чем чертово общежитие, и это факт ”.

“Пойдем поужинаем со мной, если хочешь”, - предложил Рувим - не совсем бескорыстное предложение, поскольку она, несомненно, была самой красивой девушкой в медицинском колледже, будучи блондинкой, розовощекой и с выразительными формами. Если бы она приехала из рейха, она была бы идеальной арийской принцессой… и, без сомнения, пришла бы в ужас, получив такое приглашение от еврея.

Как бы то ни было, она покачала головой, но сказала: “Может быть, в другой раз. У меня сегодня слишком много работы, чтобы уделить ей хотя бы минуту”.

Он сочувственно кивнул; каждый студент мог бы петь эту песню почти каждый вечер. “Увидимся утром”, - сказал он и повернулся, чтобы направиться обратно в дом своих родителей. Но затем он сделал паузу - Джейн закусила губу. “Что-то не так?” спросил он, поспешно добавив: “Я не хотел совать нос не в свое дело”.

“Ты не такой”, - сказала она. “Просто время от времени идея иметь дом, где тебе комфортно, кажется мне очень странной. Я имею в виду, над общежитиями.”

“Я понял, что вы имели в виду”, - сказал он тихим голосом. “Австралии пришлось нелегко”.

“Трудное время? Можно и так сказать”. От кивка Джейн золотистые кудри подпрыгнули вверх-вниз. “Атомная бомба на вершине Сиднея, еще одна на Мельбурне - и до этого мы даже не участвовали в битве с ящерами. Они просто уничтожили нас и захватили власть”.

“То же самое произошло и здесь, более или менее, ” сказал Русси, “ хотя и без бомб”.

С таким же успехом он мог бы промолчать. Джейн Арчибальд продолжала, как будто он это сделал, говоря: “И теперь, когда колонизационный флот наконец здесь, они собираются построить города от одного конца пустыни до другого. Чертовым ящерицам там нравится - они говорят, что там почти так же хорошо и тепло, как дома ”. Она вздрогнула. “Их не волнует - их совсем не волнует - что мы были там первыми”.

Рувим задавался вопросом, насколько сильно ее предки заботились о том, чтобы аборигены были там первыми. Примерно так же, как, по его предположению, его собственные предки заботились о том, чтобы хананеи были в Палестине первыми. Упоминание этой темы все равно показалось ему неразумным. Вместо этого он спросил: “Если ты так сильно ненавидишь ящериц, что ты здесь делаешь?”

Джейн пожала плечами и скорчила гримасу. “Ни черта не надеясь на борьбу с ними, в Австралии ее нет. Следующее лучшее, что я могу сделать, это поучиться у них. Чем больше я буду знать, тем больше пользы я принесу бедной угнетенной человеческой расе ”. Ее усмешка была кривой. “А теперь я вылезу из своей мыльницы, большое вам спасибо”.

“Все в порядке”, - сказал Реувен. Он не чувствовал себя особенно угнетенным. Евреям жилось при ящерах лучше, чем где бы то ни было в независимых странах, за исключением, возможно, Соединенных Штатов. То, что они так хорошо справились, сделало их объектами подозрения для остального человечества -не то чтобы мы не были объектами подозрения для остального человечества до появления Ящеров, подумал он.

“Я не собиралась плакаться на твоем плече”, - сказала Джейн Арчибальд. “Не похоже, что ты можешь что-то сделать с тем, как обстоят дела”.

“Все в порядке”, - повторил Рувим. “В любое время”. Он сделал движение, как будто хотел схватить ее и силой притянуть к вышеупомянутому плечу. Она сделала вид, что собирается ударить его по голове своим блокнотом, который был достаточно толстым, чтобы иметь смертельный потенциал. Они оба рассмеялись. Возможно, мир не был идеальным, но и не казался таким уж плохим.

Рэнс Ауэрбах проснулся от боли. Он просыпался от боли каждый день почти все последние двадцать лет, с тех самых пор, как очередь из пулемета "Ящериц" раздробила ему ногу, грудь и плечо недалеко от Денвера. Ящерицы захватили его впоследствии и заботились о нем, как могли. У него были обе ноги, что доказывало это. Но он все еще просыпался от боли каждое утро.

Он потянулся за своей палкой, которая лежала рядом с ним на кровати, как любовник, и была гораздо более верной, чем любая любовница, которая у него когда-либо была. Затем, двигаясь медленно и осторожно - единственный способ, которым он мог двигаться в эти дни, - он сначала сел и, наконец, встал.

Захромав на кухню своей маленькой, неряшливой квартиры в Форт-Уэрте, он налил воды в чайник и насыпал в чашку растворимый кофе и сахар. Банка из-под кофе почти опустела. Если бы он купил новый в следующий раз, когда пойдет в магазин, ему пришлось бы придумать, без чего еще обойтись. “В любом случае, черт бы побрал этих ящериц”, - пробормотал он. В его собственном голосе слышался техасский выговор; он вернулся домой после того, как прекратились бои. “Черт бы их побрал к черту и ушел”. Ящеры правили почти всеми землями, где рос кофе, и позаботились о том, чтобы он не был дешевым, когда попадал к свободным людям, которые его пили.

Он сжег пару ломтиков тоста, соскреб с них немного древесного угля и намазал виноградным желе. Он оставил нож, тарелку и кофейную чашку в раковине. У них была компания со вчерашнего дня, и еще кое-кто с позапрошлого. В дни службы в армии он был аккуратен как стеклышко. Он больше не был аккуратен как стеклышко.

Одеваться означало пройти через еще одно испытание. Это также означало смотреть на шрамы, которые покрывали его тело. Не в первый раз он пожалел, что Ящеры не убили его сразу, вместо того чтобы всю оставшуюся жизнь напоминать ему, как близко они подошли. Он натянул брюки цвета хаки, знававшие лучшие дни, и медленно застегнул рубашку из шамбре, которую не потрудился заправить.

Сунуть ноги в сандалии с ремешками было довольно легко. Направляясь к двери, он прошел мимо зеркала на комоде, с которого не взял чистое нижнее белье. Он также не побрился, что означало, что его щеки и подбородок покрывала седеющая щетина.

“Ты знаешь, как ты выглядишь?” сказал он своему отражению. “Ты выглядишь как чертов алкаш”. Было ли это страдание в его голосе или своего рода извращенная гордость? Хоть убей, он не мог сказать.

Он убедился, что дверь была заперта, когда вышел на улицу, затем повернул ключ в засове, который установил сам. Это была не лучшая часть города. У него было не так уж много, чтобы соблазнить грабителя, но то, что у него было, клянусь Богом, принадлежало ему.

Его больная нога заставила его пожалеть, что он не может позволить себе квартиру на первом этаже или здание, в котором был бы лифт. Спустившись на два лестничных пролета, он вспотел и выругался. Подняться наверх, когда он пришел домой сегодня вечером, было бы еще хуже. Чтобы отпраздновать выход на тротуар, он закурил сигарету.

Каждый врач, которого он когда-либо встречал, говорил ему, что у него недостаточно легких, чтобы продолжать курить. “Однако ни один из сукиных сынов никогда не говорил мне, как бросить курить”, - сказал он и сделал еще одну глубокую затяжку с гвоздем для гроба.

Солнце палило с неба из эмалированной латуни. Тени были бледными, словно извиняясь за то, что вообще были здесь. Воздух, которым он дышал, был почти таким же горячим и почти таким же влажным, как кофе, который он выпил. Шаг за шагом, причиняя боль, он добрался до автобусной остановки на углу. Он опустился на скамейку со вздохом облегчения и отпраздновал это событие с другим Верблюдом. Отличные американские табаки, говорилось на упаковке. Он вспомнил дни, когда на упаковке было написано: "Отличные американские и турецкие табаки" . Теперь ящеры правили Турцией, хотя соседний рейх создавал им там неудобства. Турецкие табаки остались дома.

Автобус остановился перед скамейкой запасных. Ауэрбах пожалел, что сел, потому что это означало, что ему снова пришлось встать. Перенеся большую часть своего веса на трость, он справился. Он преодолел пару ступенек до кассы оплаты проезда, произнося за каждую всего пару ругательных слов. Он бросил в кассу десятицентовик и продолжал стоять недалеко от двери.

Люди проталкивались мимо него, входя и выходя. Он покосился на пару проходивших мимо симпатичных девушек; одежда, которую носили женщины в эти дни, открывала много плоти для похотливых взглядов. Но когда в автобус сел голый по пояс подросток с бритой головой и разрисованной грудью, имитирующей ранг Ящерицы, Рэнс сделал все, что мог, чтобы не сломать свою трость о блестящую пустую голову панка.

Это враг! ему хотелось закричать. Это не принесло бы никакой пользы. Он пробовал это несколько раз и видел столько же. Для детей, которые не помнили войну, ящерицы были таким же постоянным атрибутом, как и люди, и они часто казались намного интереснее.

Его остановка произошла всего через пару кварталов. Дверь открылась с шипением сжатого воздуха. Водитель, который возил Рэнса пару раз в неделю, держал ее открытой, пока ему не удалось спуститься. “Спасибо”, - бросил он через плечо.

“В любое время, друг”, - ответил цветной мужчина. С очередным шипением дверь закрылась. Автобус с ревом умчался, оставляя за собой облако ядовитых дизельных паров. Форт-Уэрт не был богатым городом. Там еще довольно долго не стали бы покупать автобусы, работающие на водороде, без запаха.

Ауэрбах не возражал против дизельных выхлопов. Это был человеческий запах, что означало, что он собирался одобрить его, пока не будет вынужден поступить иначе. Он двигался быстрее черепахи, но ненамного, пока не добрался до поста Американского легиона в середине квартала.

У "пост" тоже было не так много денег: не хватало на кондиционирование воздуха. Вентилятор перемешивал воздух, почти не охлаждая его. За столом, полным мужчин с покерными фишками перед ними, Рэнсу помахали, когда он вошел внутрь. “Всегда найдется место еще для одного”, - сказал ему Чарли Торнтон. “Ваши деньги расходуются так же хорошо, как и у кого-либо другого”.

“Чертовски много ты знаешь об этом, Чарли”, - сказал Ауэрбах, вытаскивая бумажник из заднего кармана, чтобы купить себе вход в игру. “Я выигрываю у вас деньги, а не наоборот”.

“Парень бредит”, - заявил Торнтон под всеобщий смех. Его седые усы свидетельствовали о том, что он был ветераном Первой мировой войны, когда люди в последний раз имели возможность побыть наедине друг с другом. В то время никто этого не знал, но флот завоевателей Ящеров направился к Земле всего через несколько лет после того, как закончилось то, что люди называли Войной за прекращение войны.

Ауэрбаху не нравилось думать о флотах Ящеров, направляющихся к Земле. Ему также не нравилось думать о том, который только что прибыл. Он изучил первую раздачу, которую ему раздали. Пять карт, возможно, никогда раньше не встречались. С отвращением он бросил их на стол. С еще большим отвращением он сказал: “Скоро мы будем по уши в ящерицах”.