Второй контакт (Колонизация — 1)

“Это факт”, - сказал Пит Брэган, который сдал Рэнсу паршивую комбинацию. У Пита была повязка на левом глазу, и походка у него была еще забавнее, чем у Ауэрбаха. Он был внутри танка "Шерман", который имел несчастье столкнуться с одной из машин ’Ящеров" недалеко от Чикаго. При таких обстоятельствах ему повезло: он весь, кроме единственного глаза и последних нескольких дюймов правой ноги, вылез. “Чертовски стыдно, что ты спрашиваешь меня”.

Один за другим ветераны за столом кивнули. За исключением Торнтона, старожила, все они были людьми, которых Ящеры так или иначе уничтожили. У них не хватало кусков, чтобы создать довольно приличный мясной рынок. Майку Коэну, например, никогда не приходилось тасовать и сдавать, потому что он не мог работать только одной рукой. Ни у кого из них не было постоянной работы. Если бы у них была постоянная работа, они бы не играли в покер ранним утром во вторник.

После выпадения из другой раздачи Ауэрбах выиграл одну с тремя девятками, а затем, к своему отвращению, проиграл одну с тузом-стрит. Вместе с картами ходили военные истории. Рэнс уже говорил об этом раньше. Это не помешало ему рассказать им снова. Через некоторое время он проиграл еще один стрит. “Господи Иисусе, я собираюсь прекратить приходить сюда!” - воскликнул он, глядя на полный зал Пита Брэгана. “Моей пенсии недостаточно, чтобы позволить себе многое из этого”.

“Аминь”, - сказал Майк Коэн для всего мира, как будто он был христианином. “Это были приличные деньги, когда они это организовали, но с тех пор все не стало дешевле”.

Ворчание по поводу пенсии было таким же ритуалом, как обмен военными историями. Ауэрбах покачал головой, когда эта мысль пришла ему в голову. Истории о том, как свести концы с концами, были военными историями, историями о тихой войне, которая никогда не заканчивалась. Он сказал: “Им наплевать на нас. О, они говорят довольно мило, но в глубине души им просто все равно ”.

“Это факт”, - сказал Брэгэн. “Они получили от нас все, что могли, и теперь не хотят вспоминать, кто спас бекон”. Он бросил чипсы в кастрюлю. “Я увеличу это на четверть”.

“Судя по тому, как обстоят дела в наши дни, кажется, что некоторые люди хотели бы, чтобы ”Ящерицы" победили", - сказал Ауэрбах и описал подростка в автобусе. Он положил пару фишек. “Я увижу это и повышу еще на четверть”.

“Мир катится к чертям собачьим”, - сказал Брэгэн. Когда очередь дошла до него снова, он поднял еще четвертак.

Ауэрбах изучил свои три валета. Он знал, какая у него рука: достаточно хорошая, чтобы проиграть. Он пожалел, что сделал рейз раньше. Но он сделал. Выбрасывать хорошие деньги вслед за плохими — лучший известный ему рецепт потери и хороших денег тоже. С гримасой он сказал: “Коллируй”, - и сделал все возможное, чтобы притвориться, что фишка, которую он бросил в банк, попала туда сама по себе.

Брэган показал три десятки. “Я буду сукиным сыном”, - радостно сказал Ауэрбах и сгреб банк.

“Не думаю, что кто-нибудь заметит какие-то особые изменения”, - сказал Брэгэн, что вызвало смех. Другой раненый ветеран покачал головой. “Да, мир катится к чертям собачьим, все верно. Чья это сделка?”

Как и каждый день, игра продолжалась. Кто-то, прихрамывая, вышел и купил героическим бутербродам. Кто-то еще вышел немного позже и вернулся с пивом. Время от времени кто-то вставал и уходил. У игроков в покер никогда не возникало проблем с поиском другого партнера. Большинству из них особо нечем было заняться в своей жизни. Рэнс Ауэрбах знал, что это не так. Он никогда не был женат. У него долгое время не было постоянной подруги. Его приятели по покеру были в одной лодке. У них были свои раны, свои истории и друг у друга.

Ему претила мысль о возвращении в свою квартиру. Но в зале Американского легиона не было раскладушек. Он обналичил свои фишки, обнаружив, что получил на пару долларов вперед за день. Если бы у него было больше товаров, которые он хотел бы купить, он чувствовал бы себя лучше по этому поводу. Как бы то ни было, он воспринял это как должное вознаграждение за мастерство - и кофе, когда в следующий раз пойдет за покупками.

Когда он вернулся в многоквартирный дом, он проверил свой почтовый ящик. У него была сестра, вышедшая замуж за парня, который продавал машины в Тексаркане; она иногда писала. Его брат в Далласе, вероятно, забыл, что он жив. Когда его нога и плечо начали болеть, он тоже хотел бы забыть.

От Кендалл ничего. От Мэй тоже ничего: Рэнс задолжал ей письмо. Но среди рекламных проспектов аптек и объявлений о быстром обогащении для лохов, которые продают “чудо-приспособления для ящериц” от двери к двери, он наткнулся на конверт с маркой с изображением королевы Елизаветы и еще один, на котором был изображен крепкого вида парень в фуражке с высоким козырьком и надписью GROSSDOUTSCHES REICH.

“Так, так”, - сказал он, переводя взгляд с одного из них на другого, прежде чем приступить к долгому, болезненному процессу подъема наверх. Он улыбнулся. Его лицу почти стало больно, когда оно приняло новое и незнакомое выражение. Он мог бы потратить часть своего времени, желая, чтобы он был мертв. Если хоть немного повезет, Ящеры потратили бы больше своего времени, желая, чтобы они были мертвы.

Моник Дютурд иногда - часто - задавалась вопросом, почему она изучала что-то столь далекое от современного мира, как римская история. Лучшее объяснение, которое она когда-либо находила, заключалось в том, что современный мир слишком много раз переворачивался с ног на голову, чтобы она могла ему полностью доверять. Ей было одиннадцать, когда немцы захватили север Франции и превратили ее родной Марсель в придаток Виши, город, ранее известный, если он вообще был известен, своей водой. Через два года после этого ящеры захватили юг Франции в свои когтистые лапы. И через два года после этого, когда боевые действия, наконец, пошли на убыль, они отступили к югу от Пиренеев, передав часть Франции, которую они удерживали, немцам так же небрежно, как один сосед может вернуть другому одолженную сковородку для запекания.

Нет, с Моник было достаточно катастроф, предательств и разочарований в ее собственной жизни. Она не хотела рассматривать их более подробно, чем знала, пока переживала их. И так…

“И так,” сказала она, проводя расческой по своим густым темным волосам, “я изучаю катастрофы, предательства и разочарования людей, умерших две тысячи лет назад. Ах, это действительно улучшение”.

Это было бы забавно, если бы только это было забавно. Ни в одном человеческом университете в мире больше не преподавался курс под названием "Древняя история". Штаб-квартира повелителя флота ящеров в Каире смотрела через Нил на Пирамиды. Они поднялись более четырех тысяч лет назад - примерно в то время, когда Ящеры, давным-давно объединившие свою планету, завоевав два других соседних мира, начали алчными глазами поглядывать на Землю. Для них весь период записанной истории человечества не был древним - это было больше похоже на оглядывание назад, на позапрошлый год.

Взгляд на часы на каминной полке - бесшумные, современные электрические, а не громко тикающая модель, которую она знала в юности, - заставил ее рот сморщиться в О смятении. Если бы она не поторопилась, то опоздала бы в университет. Если бы преподаватель-мужчина опоздал на свою лекцию, все предположили бы, что у него есть любовница - и простили бы. Если бы она опоздала на свой, то предположили бы, что у нее есть любовник - и ее могли бы уволить.

Как всегда, она спустила свой велосипед вниз. Она скромно гордилась тем, что ни разу не потеряла его из-за воров. Прожив в Марселе всю свою жизнь, она знала, что ее сограждане - легкомысленные люди. Марсель специализировался на неофициальной торговле с тех пор, как греки основали это место более чем за пятьсот лет до рождения Христа.

Чайки пронзительно кричали над головой, когда она крутила педали на юг по улице Бретей в сторону кампуса, который вырос на нескольких кварталах, разрушенных во время боев между ящерами и войсками правительства Виши. Марсель был одним из немногих мест, где сражались войска Виши, без сомнения, потому, что они, по крайней мере, так же боялись того, что местные сделают с ними, если они этого не сделают, как и того, что ящеры сделают с ними, если они это сделают.

Полицейский в кепи и синей униформе махнул ей рукой, чтобы она переходила улицу Сильвабетт. “Привет, милая”, - позвал он на провансальском диалекте, который он, как и она, считал само собой разумеющимся. “Красивые ножки!”

“Держу пари, ты говоришь это всем девушкам”, - ответила Моник с насмешливым жестом. Полицейский оглушительно расхохотался. Он чертовски хорошо знал, что говорил это всем девушкам. Он был недурен собой. Возможно, из-за этого он трахался раз в год или около того.

С бессознательным мастерством Моник прокладывала себе путь сквозь поток движения велосипедов, легковых автомобилей и грузовиков. Загорелый блондин в полевой серой форме подъехал к ней на мотоцикле. Перекрывая рокот двигателя, он заговорил на парижском французском с немецким акцентом: “Вы направляетесь куда-нибудь особенное?”

Она подумала о том, чтобы притвориться, что не понимает. С настоящим парижанином она могла бы так и поступить. С немцем она не совсем осмелилась. Если бы немцы захотели достаточно сильно, они могли бы привести к несчастью. И поэтому она ответила правду: “Я еду на работу”.

“Ах, так”, сказал он, а затем, вспомнив свой французский, “Quel dommage”. Моник не думала, что это было жалко; она не испытала ничего, кроме облегчения, когда мотоцикл умчался прочь. Поколение смирилось с тем, что она принадлежит немцам как хозяевам Франции, но это не вызвало у нее энтузиазма.

Затем она проехала мимо синагоги на восточной стороне улицы Бретей. Ее окна были закрыты ставнями, дверной проем заколочен, как это было с тех пор, как ушли ящеры и пришли немцы. Возможно, несколько евреев все еще выжили здесь. Если им это удалось, то не из-за недостатка усилий немцев. Моник покачала головой, затем ей пришлось откинуть волосы с глаз. Неудивительно, что так много евреев так хорошо ладили с ящерами.

Как будто мысли об инопланетянах было достаточно, чтобы вызвать их в воображении, она увидела одного из них на тротуаре, оживленно беседующего с французом в серой рубашке без воротника. Возможно, они обсуждали законный бизнес; кое-что из этого делалось и в Марселе. Хотя Моник не поставила бы ничего на то, что не хотела бы потерять на этом.

Она припарковала свой велосипед на стоянке на краю кампуса (который больше походил на ряд многоквартирных домов, чем на настоящий университет), приковала его цепью и дала чаевые охраннику, чтобы он не украл его сам и не сказал, что это сделал кто-то другой. Схватив свой портфель с откидного сиденья, она поспешила в свой класс.

С каждым семестром у нее становилось все больше студентов. Подавляющее большинство составляли французы и женщины, такие же разочарованные настоящим, как и она. Остальные, которые платили свои взносы казначею, как и все остальные, были немцами, расквартированными в окрестностях Марселя. Некоторые из них находились в окрестностях города достаточно долго, чтобы научиться говорить на местном диалекте с гортанным немецким акцентом , а не на стандартном французском, которому их научили бы еще в Фатерланде .

Студенты, как французы, так и немцы, болтали между собой, когда она вошла в зал. Немцы притихли из уважения к ней как к профессору. Французы притихли, потому что они смотрели на ее ноги, как это делал флик. Француженки притихли, потому что размышляли о ее брюках-кюлотах, приятном компромиссе между скромностью и показухой для тех, кто ездит на велосипеде.

Как бы она ни замолчала, она была достаточно рада воспользоваться этим. “Сегодня, - сказала она, - мы продолжим изучать последствия неудачи Августа завоевать Германию, как Цезарь завоевал Галлию”.

Использование латинских названий рассматриваемых областей сделало событие более отдаленным, чем это было бы, если бы она назвала их Аллемань и Францией . Она сделала это намеренно; она не хотела, чтобы древний мир был втянут в сферу современной политики. Если ее французские студенты особенно тщательно конспектировали этот материал, была ли в этом ее вина? Если ее горстка немецких студентов делала особенно тщательные записи… Об этом, в отличие от другого, было о чем беспокоиться.

И, как бы она ни старалась, она не могла выбросить из головы свои собственные мысли. “Провал Августа в Германии - одна из тех областей истории, где неизбежность трудно, если не невозможно, распознать”, - сказала она. “Если бы более способные командиры римского императора не погибли в неподходящее время, если бы в других частях Империи не вспыхнуло восстание, ему не пришлось бы назначать Квинтилия Вара главой германских легионов, и Арминий” - она не произнесла "Герман“ , немецкий эквивалент имени - "не смог бы истребить эти легионы в Тевтобергском лесу”.

Женщина подняла руку. Моник указала на нее. Она спросила: “Как бы римская Германия”, - она сказала "Allemagne", — “изменила бы историю мира?”

Это был хороший, разумный вопрос. Моник он понравился бы еще больше, если бы ответ на него не напоминал ей прогулку через заросли колючего кустарника. Тщательно подбирая слова, она сказала: “Римская империя с границей по Эльбе, а не по Рейну, имела бы щит против кочевников с востока. И романизированные германцы, несомненно, внесли бы в Империю такой же вклад, какой романизированные галлы внесли в историю, с которой мы знакомы ”.

Это, казалось, удовлетворило женщину. Возможны были и другие ответы. Моник знала это. Готы и вандалы не разграбили бы Рим. Франки не вторглись бы во Францию и не дали бы ей свое имя. Не было бы Германии, которая вторглась бы в нашу страну в 1870, или 1914, или 1940 годах. Однако то, что ответ был возможен, не означало, что его было безопасно давать.

Она прошла оставшуюся часть лекции, не ступив на столь опасную почву. Наблюдать за тем, как часы показывали половину одиннадцатого, было своего рода облегчением. “Свободна”, - сказала она и убрала свои записи обратно в портфель. Она с нетерпением ждала похода в свой офис. Наконец-то у нее были ссылки, необходимые для внесения последних штрихов в документ, прослеживающий развитие культа Исиды в Нарбоннской Галлии в течение первых двух столетий христианской эры. Она надеялась, что это вызовет удивление у небольшого круга людей, которым небезразличны такие вещи.

Загорелый парень примерно ее возраста в рубашке с открытым воротом и мешковатых штанах, которые мог бы носить рыбак, подошел к кафедре. “Очень интересная лекция”, - сказал он, одобрительно кивая. “Действительно, очень интересно”.

Он выглядел как местный. Моник предположила, что он местный. В списке класса его фамилия значилась как Лафорс. Он писал по-французски так же хорошо, как и любой местный. Однако, когда он заговорил, он доказал, что он не местный. Он был немцем. Его соотечественники в классе носили форму вермахта или люфтваффе. Ей было интересно, что он сделал, и она надеялась, что не узнает об этом на собственном горьком опыте. “Спасибо”, - сказала она, словно гадюке, которая внезапно обнаружила себя среди камней.

Он рассмеялся, обнажив крепкие желтые зубы, и закурил "Голуаз". Он тоже курил как местный, беззаботно свисая сигаретой с уголка рта. “Вы могли бы вести себя гораздо более подстрекательски, чем со своими Германией и Галлией”, - заметил он.

Все еще настороженно, она изучала его. “И тогда я бы исчезла в ночи и тумане?” - спросила она. Именно это случалось с людьми, которые делали Рейх несчастным из-за того, что они говорили или кем они были.

“Может быть”, - ответил он и снова засмеялся. “Может быть, и нет. В лекционном зале тебе сойдет с рук больше, чем на коробке из-под мыла. Если хочешь, выпей со мной кофе сегодня днем, и мы поговорим об этом ”.

Его подход мог бы быть намного менее утонченным. Как оккупанту, ему вряд ли вообще нужно было подходить. Поскольку он был, Моник набралась смелости ответить: “Назови мне свое настоящее имя и звание, и я решу, говорить ли нам об этом”.

Он склонил голову в полупоклоне. “Штурмбанфюрер Дитер Кун, к вашим услугам, профессор Дютурд”.

“Что это за звание?” Моник остановилась. Прежде чем она закончила вопрос, она поняла, что это за звание. Кун - если это действительно было его имя - принадлежал к СС.

“Ты можешь сказать "нет”, если хочешь", - сказал он. “Я не собираю досье на женщин, которые мне отказывают. Я бы просмотрел слишком много папок, если бы сделал это”.

Она подумала, что он говорит серьезно. Это была одна из причин, по которой она улыбнулась и кивнула. Другой причиной, однако, был затаенный страх, что он может лгать. Она провела очень мало исследований после того, как вернулась в свой офис.